Юлия Горишняя 
Слепой боец

«Горишняя Ю. Слепой боец»: М.:АСТ, СПб.:Terra Fantastica; ; 1997
ISBN 5-7921-0121-3, 5-15-000193-7
Аннотация

В холодных северных морях, где скрыты туманом таинственные острова, где в глубине фьордов прячутся корабли морских разбойников, странствуют герои этого романа. Им приходится испытать все — любовь и предательство, радость и боль, они проходят через междоусобную войну и гнев тех, кто владеет тайнами древней магии... Лишь бесконечная верность себе, несгибаемая сила духа и преданность друзьям и любимым спасают их в бушующих океанских просторах...  
Юлия ГОРИШНЯЯ
СЛЕПОЙ БОЕЦ

ПЕРВАЯ СКЕЛА О ГЭВИНЕ, СЫНЕ ГЭВИРА

В многоснежную и суровую зиму Охоты на Сребророгого Оленя Гэвин, сын Гэвира, о ком сложили после столько преданий, не вошел еще в возраст; и брат не взял его на эту охоту с собой. Так случилось, что мимо Гэвина прошло начало горькой и гордой скелы — об охоте, где охотились двое, а добыча для них была одна, и о том, как из-за каприза и бессердечия женщины смерть собрала свою жатву в двух самых именитых домах, и пали под ее серпом два отважных сердца. Еще не был добыт Сребророгий Олень, неуловимое сияющее чудо; предательское убийство и раздор не разделили еще Гэвиров и Локхиров, и мирно лежали в ножнах железные мечи.
Наша повесть начинается, когда Гэвир, сын Гэвира, и Локхир, сын Локхира, в спешке и молчании соперничества мерили горы и леса, гоняясь за неуловимым чудесным зверем, а солнце золотым и розовым играло на снежном насте, по которому бежал Гэвин на своих лыжах, подбитых оленьим мехом остью назад.
В свои четырнадцать с небольшим зим Гэвин был уже — так же упрям, как и десять зим спустя, а гордость в нем была не только семейная — гордость Гэвиров, — но и своя собственная. Сам он давно считал себя взрослым. И обида, что второй из сыновей Гэвира (Гэвин был третьим) отправился с братом, а он — нет, погнала его в заснеженный лес в одиночку; впрочем, Гэвин с раннего детства охотился один, хотя никогда еще не забирался так далеко от родного хутора.
Дома должны были считать, что и это обычная охота; но олень, которого нынче выслеживал Гэвин, был не из тех, кого легко встретить. По гордости и упрямству своему Гэвин решил отправиться за Сребророгим сам, хотя и не было ему никакого дела до прекрасной Ивелорн, назначившей ценой своей руки рога Сребророгого Оленя, надеясь, конечно, что никто не осмелится коснуться любимого зверя самой Хозяйки Леса; лишь двое оказались настолько безрассудны — или настолько влюблены, — чтоб принять ее вызов; лишь двое — и теперь вот Гэвин. Чем могла окончиться для него мальчишеская эта выходка, он и не подумал; как не задумывался о том, что будет делать после с рогами (которые, почти не сомневался Гэвин, непременно ему достанутся!), все помыслы свои обратив на охоту и на поиски огромных, много больше, чем у обычного оленя, следов.
Хочется все же надеяться, что потом гордость его приняла бы вид великодушия, и он решил бы, покрасовавшись — естественно — своей победой, отдать ее плоды брату — со снисходительной усмешкой, ибо вовсе без одобрения смотрел на все эти страсти вокруг какой-то там упрямой юбки, в то время как запросто можно плюнуть на нее и найти другую. Сам он уже заглядывался тогда на женщин — но куда больше на боевые топоры отца, на оскаленные морды кораблей и на диковинные вещи, добытые в заморских набегах по другую сторону Летнего Пути.
И, конечно, не был еще тогда Гэвин тем русоволосым героем с глазами цвета моря, которому говорили девушки, будто красив он, как звонкоголосый Лур — веселый и щедрый Лур, бог воинов и битв. Но когда из-под капюшона охотничьей куртки выглядывали его переменчивые серо-зеленые глаза, уже вполне можно было поверить, что когда-нибудь — непременно! — будут они так говорить.
Он сильно вырос за последнюю зиму, однако неуклюжим не стал; руки-ноги у него были крепкими, а в мышцах мальчишеская гибкость начала уже соединяться с неутомимой силой юности. Гэвин легок был на ногу и на лыжах шел привычно — не слишком торопясь, потому что незачем расходовать силы попусту с самого начала. Но и без того уже лыжи за полтора эти дня успели протянуть за ним длинный — хотя и легкий совсем — след на снегу. Человеку не дано знать своей судьбы. Эту долину меж укрытых синими елями горных гряд, с первой из которых, той, что западнее, еще можно разглядеть море, а со второй — уже нельзя, и между ними катит воды свои почти без уклона по голому галечному ложу чистый ручей, — эту долину, что десять зим спустя назовут Бег Гэвина, он видел сегодня в первый раз.
Снаряжаясь нынче на охоту, Гэвин постарался ничего не забыть. За спиной у него были лук, колчаны и копье в руке, которым он пользовался как обычным лыжным шестом; на поясе — охотничий нож в тяжелых плоских ножнах и мешочек из кожи, в котором помещался его пищевой запас: жареная ячменная мука, которую можно есть прямо на ходу, и сушеные ягоды, что называются уважительно «кровью Лура», — одной горсти их хватает, чтобы целый день бежать по следу лисы-чернобурки, не отставая от нее больше, чем на полет стрелы.
Кто ищет Сребророгого Оленя, должен быть готов к тому, что на такой охоте у него может и не найтись времени подстрелить зайца или тетерева себе на обед. Но пока что время у Гэвина было, и возле его вчерашнего ночлега остались зарыты в снегу голова и ноги глупой тетерки, что попалась ему на глаза ближе к вечеру на таком расстоянии, с какого не промахнулся бы и ребенок (конечно, из дома Гэвиров); перья ее Гэвин развеял по ветру, отпустив с ними вместе душу птицы к той, кому она принадлежала, — к Хозяйке Леса, властвующей над всем, что бегает и летает в лесу, и всем, что в нем растет. Хотя сейчас Гэвин собирался свершить не лучший по отношению к ней поступок, он все же не хотел уж совсем обижать ее, отказываясь от обычаев, будто вор.
День поворачивал к вечеру, и по сверкающему золотом снегу тень бежала впереди Гэвина, длинная, точно мачта. Долину впереди закрывал гигантский утес; у подножия его дымилось темное пятно — залитое водою углубление в скале, которое выбил здесь водопад за долгие тысячи лет. Сейчас водопад забило льдом, но льющиеся по обе стороны утеса боковые струи подпитывали ручей под снегом. Наверняка там водились форели. Следы росомахи, спускавшиеся с запада по осыпчатому склону — туда, к подножию утеса, — говорили, что и росомаха знает об этом. Но Гэвину не нужна была коварная охотница, не нужны были ее драгоценные шкура и жир, что так ценят колдуньи, — хотя в другое время он обрадовался бы, увидав когтистые следы, похожие на медвежьи, — ему нужны были совсем иные следы.
Утверждали, что чаще всего Сребророгого Оленя видят высоко в горах, среди острых отрогов; рассказывали даже о его любимой долине там, между вершин, где он бродит ясными ночами, и звезды блестят у него на рогах; но каждый из рассказчиков помещал эту долину в другом месте, уверяя клятвенно, что именно он знает истину и никто иной. В любом случае путь Гэвина лежал в горы. Выбрав склон поположистей, он свернул и стал взбираться, тяжело опираясь на копье; ему не хотелось раньше времени снимать лыжи и проваливаться в снег по пояс. Добравшись наконец до крайних елей, Гэвин ухватился за ветки и обернулся.
Солнце светило ему в лицо. Вдоль всей белой долины дымился ручей, и рядом с ним тянулись, уже отмеченные синими тенями, его следы. Где-то далеко звенела синица. Морозный воздух слегка пощипывал щеки.
Потом Гэвин снял лыжи и, закинув их за спину, углубился в ельник. Он лез по склону довольно долго, потому что подъем был крут, а снега много. Где-то на половине подъема он вдруг остановился, осторожно положил все, что держал в руках, на снег и кошачьим движением снял со спины лук. Натягивая тетиву, он ухитрился не скрипнуть, не отрывая при этом глаз от птицы на самой верхушке ели выше по склону над ним. Кедровка свалилась вниз, сшибая снег с веток, стрела вошла ей в шею. Теперь даже самолюбие Гэвина должно было признать, что это хороший выстрел.
Еще один раз Гэвин остановился там, где ветролом открывал взгляду небо. На севере оно нехорошо, мутно поголубело. Гэвин знал, как быстро срывается метель в горах, но особенно тревожиться было нечего, разве что стоило немного поспешить с ночлегом. Перебравшись по небольшой улоговине на другую сторону гряды, он увидел, что дальше горы поднимаются все выше и выше; здесь начиналась неведомая страна, разбитая ущельями, перепаханная ледниками, усеянная острыми пиками.
Некоторое время Гэвин шел по гребню еще одного склона по направлению к ней, нет-нет да и поглядывая на север, пока не нашел в ветроломе удобное место: в выворотине под корнями одной ели, полуприваленное стволом другой. Чтобы устроиться понадежней, Гэвин навалил туда еловых лап, потом — рядом, в двух шагах — на скорую руку развел костер, зажарил прямо в перьях свою добычу; пока он ел, в горных вершинах уже загудел ветер — ровно, как натянутая холстина. По темнеющему небу понеслись тучи.
Забравшись в свое убежище и завалив себя лапником, Гэвин сыто и довольно вздохнул. Засыпая, он слышал вой метели, а потом этот звук стал глухим и совсем неясным, снег шел всю ночь, заметая его все сильней и сильней.
В это самое время дома у Гэвина его мать, Дайнэн, дочь Рахта, расчесывала перед сном волосы своей маленькой дочери, Кетиль, и вдруг заплакала, уткнувшись лицом в ее макушку. Девочка удивленно завертела головой, пытаясь оглянуться. А старая нянька, Фамта, стоявшая рядом, сказала:
— Все в роду Гэвиров сумасшедшие. Но этот — больше всех, что верно, то верно!
Сребророгий Олень — опасный зверь, у него острые рога и тяжелые копыта, и даром он не отдаст свою жизнь. Гэвин знал это, и ему это было по душе: Олень — добыча, достойная настоящего охотника. К своему походу он отнесся не как к безопасной прогулке, снаряжение с собой взял самое надежное и самое лучшее, и копье взял самое лучшее, ясеневое копье отца. Попросту он своровал его — сиял тайком со скрепы над притолокой, где оно висело. Обнаружили это только сегодня вечером.
— Ах, волки его заешь, проклятый мальчишка! — сказал Гэвир, его отец, стукнув по столу тяжелым кулаком. В сердцах ему доводилось говаривать и не такое. А Дайнен воскликнула:
— Нет! — И добавила немного спустя, уже тише: — Хозяйка Леса, не услышь эти слова…
Она любила всех своих сыновей и плакала теперь обо всех, кто сейчас в горах: о старшем, и о втором, и о Гэвине тоже.
Когда Гэвин проснулся и вылез из своего сугроба, с трудом разбросав толстый слой снега над собой, уже давно наступило утро, и с пронзительно синего неба солнце горячило кровь. Снега навалило столько, что все было не узнать. Ели стояли белыми до самых макушек. Кривой и редкий горный лес стал сказочным чертогом. Но это был загадочный и грозный чертог. Прямо перед Гэвином чернел в небе гигантский пик, похожий на зубец короны. «Туда и надо отправиться, — думал он, собирая свое снаряжение и продевая ноги в лыжи. — Именно в таких местах должен бродить Сребророгий Олень. Может, именно за тем вот пиком лежит его одинокая долина, где весной он ступает по цветам каменики».
Гэвину казалось, что он подобрался уже совсем, совсем близко. Чутье на опасность изменило ему. Огибая иззубренный черный пик, он ступил на снежный карниз над ущельем, что, прикрытый свежим снегом, обманул бы и куда более опытного человека, и карниз обрушился под его тяжестью со звуком, похожим на тихий гром. Но Гэвин не разбился, и его не пропороли вершины елей, росших внизу; он упал на еловые лапы, и они, спружинив, отшвырнули его на снежную заметь, которая и приняла его в себя, точно в гагачий пух.
Очнувшись, он несколько раз пытался подняться, и наконец ему это удалось. Прошло не так уж мало времени, пока Гэвин разглядел, что сейчас все еще утро, что высоко над ним чернеет все тот же иззубренный пик, видный лишь наполовину над синим краем снегового карниза, и оттуда вниз идут шестьдесят отвесных локтей ярко-серой под солнцем гранитной стены, у подножия которой он сейчас стоял. Тогда задним числом Гэвина затрясло, и он осел на снег. Потом он начал проверять свои вещи: все ли цело. Левая лыжа пропала, второй колчан тоже. Копье ушло глубоко в снег, но Гэвин отрыл его. Той же веткой, должно быть, что сорвала колчан у него с плеча, распорота была слегка на спине его куртка — хорошо, не кожа. Но больше всего Гэвин пожалел о лыжах. Это значило — охота закончена. Без лыж не догонишь Сребророгого, когда лежат такие сугробы. Он оглянулся вокруг. Стены ущелья обступали его, северная — вся в утреннем свете, южная чернела, как пасть неведомого зверя. Кое-где на выступах виднелись пятна снега. Немного спустя до Гэвина дошло, что эти стены не размыкаются — нигде. Он был в каменном колодце: попался, как в ловчую яму кабан.
До полудня он облазил по кругу все ущелье, пытаясь найти место, где по гладкому почти камню можно было бы взобраться. Больше чем на несколько локтей от земли ему не удавалось подняться. В пятый раз соскальзывая обратно, он зарычал от унижения. Здесь даже не было ничего, что можно использовать: плоскодонная кружка-ущелье, чахлые ели на северной его стороне, груды валунов, не прикрытые снегом, у стены напротив. Не заметно ни птицы, ни зверя; может быть, и трава здесь не росла. Оказавшись на том месте, откуда он начал обходить свою ловушку, Гэвин сел опять в сугроб. «Ничего особенного», — думал он. Он, сын Гэвира, был высокого мнения о своих умственных способностях; нужно только успокоиться, подумать как следует, и выход найдется. Может быть, придется думать день или два. Это тоже ничего, еда у него не пропала, и ее должно хватить больше чем на пару дней.
Как раз в то время, когда Гэвин думал о еде, над ним, точно с неба, раздался снежный хруст. Он успел отскочить в сторону, и огромная глыба смерзшегося снега и фирна — еще один обрушившийся кус снежного карниза — раскололась между ним и скалой. Когда улеглась взметнувшаяся белая пыль, Гэвин подошел поближе к одному из тех двоих, что свалились с этой глыбой вместе, — или глыба свалилась вместе с ними, — лежавшему, нелепо и мертво подвернув под себя рога. Это были обычные рога, не серебряные. Преследуемый волком олень тоже утратил чутье на опасность — и вылетел на этот карниз, а волк бросился за ним и теперь лежал в нескольких шагах от оленя на снегу. Глядя на бурую тушу важенки, Гэвин почувствовал вдруг, будто чей-то холодный, твердый взгляд уперся ему в спину. Тогда он обернулся. Но это просто тень от корявой ели дотянулась до него.
Не без труда Гэвин оттащил тушу рогатой поближе к середине ущелья — а то еще завалит, если опять обрушится снег, — и решил, что подумает потом, а сейчас будет есть. Олень был тощий, заросший длинной зимней бурой шерстью. Дикие олени здесь, на островах, той же породы, что и олени с материка, и точно так же и быки, и важенки у них рогаты, но быки зимою сбрасывают рога, а важенки нет; ростом они так мелки, что головою едва по грудь взрослому мужчине, поэтому жители островов с удивлением и недоверием выслушивают, если им рассказывают об оленях настолько рослых, что на них можно навьючивать грузы и даже ездить верхом. Прежде чем свежевать важенку, Гэвин выдрал у нее из загривка клок шерсти и с силой дунул, так что снежинки разнеслись по белой снежной пелене.
— Хозяйка Леса, — сказал он, — прими ее; она возвращается к тебе.
У Гэвина было особенно много причин заботиться о том, чтоб не пренебрегать знаками уважения к Ней — теперь, когда он почувствовал Ее руку на себе. Но никогда и ни у кого он еще не просил помощи; не просил и сейчас. Он даже не позволил себе признаться, что очень встревожен — встревожен, хотя заставил себя быть спокойным, — и что страх поселяется в нем понемногу. Он не позволял себе признаться — однако подумал об олене, что был пищей, с которой можно прожить здесь несколько дней, и не подумал о волке, чья шкура тоже могла бы пригодиться, потому что к возможности (или невозможности) выбраться отсюда она отношения не имела. А ведь именно нарастающий подспудно страх замкнул его мысли в этом ущелье.
К волку Гэвин даже и не подошел. Впрочем, он считал, что тот все равно издох. Но волки живучи; а этот, как видно, был удачлив, как и Гэвин. Он отдышался и потом пришел к костру Гэвина под елями, жадно ловя носом запах жареной оленины.
Наверное, волк был очень голоден. Он остановился шагах в десяти от костра, не выдержал и продвинулся вперед еще на полшага. Гэвин швырнул в него головней. Волк прыгнул в сторону, отбежал немного и вернулся обратно, проваливаясь в снег. Он был двухлеток, тощий не только зимней, но и угловатой, щенячьей какой-то худобой, шерсть торчала на нем тоже щенячьими лохмами; волк-подросток — они оба с Гэвином были подростки, один для волчьего рода, другой для людского. Так что силы тут были равны. Но человек имел слишком много своих, человечьих, штучек: огонь, копье, острые стрелы лука. Оленья туша, что лежала рядом с Гэвином и костром и пахла так вкусно, оказывалась недосягаемой.
Тень уже накрыла ущелье, хотя небо оставалось светлым и последнее солнце играло на снеговом карнизе над ними; начинало подмораживать, и когда волк, не отрывая глаз от человека и мяса, опускал голову и хватал пастью снег, чтоб глотать хоть что-нибудь, снег звонко хрустел.
Так они переглядывались довольно долго. Гэвин уже и оленину доел, и несколько раз брался за лук — но всякий раз при этом движении волк, думавший, может быть, что вот сейчас опять запустят в него огненным и кусачим, мгновенно отпрыгивал за ближайшую ель. «Надо было сразу стрелять», — думал Гэвин. Почему он не выстрелил сразу? Человек и вправду не знает своей судьбы; но, может быть, это судьба тогда позвала его, и Гэвин услышал ее зов?
Или, может быть, просто ему становилось немного легче от того, что в безжизненном темнеющем ущелье с ним вместе был еще кто-то живой — хотя бы и волк.
Наконец волк ушел, смешно перепрыгивая в снегу, и прощальный взгляд его желтых глаз точно говорил: «В конце концов, это нечестно, человек. Ведь я жезагнал этого оленя!» Волк был слишком голоден и еще не знал, что там, куда он нынче угодил, ни в каком другом месте ему не повезет с едой больше, чем здесь.
На ночь Гэвин забросил куски оленьей туши высоко на ель. Можно было бы забраться туда и самому, но что из этого получится? Только то, что, замерзнув, свалишься ночью. Ни один волк на свете, право же, не стоил того, чтоб его боялся Гэвин, сын Гэвира. И, в самом деле, им владел совсем не тот страх, которого он ожидал, не смея гасить костер; ему казалось, что все из-за волка, и он злился на себя за малодушие… Потом сил и на злость у него не стало, а остались лишь тьма и ужас перед чем-то неведомым и приближающимся вместе с тьмой. Гэвин сидел, сжавшись от холода, и ужас давил его все сильней и сильней.
Наступила ночь, валуны на голой, укрытой в вечной тени стороне ущелья зашевелились, раздвигаясь медленно и неотвратимо, и разверзлись между ними двери Туда, куда ходы только и могут быть в таких местах. Души всех людей окажутся Там рано или поздно, ибо человек — не зверь лесной, которому дано в конце вернуться к своей Хозяйке; все спускаются туда, но немногие могут оттуда выйти. Повелитель Царства Мертвых выпускает этих немногих на волю по ночам, и они, в вечной ненависти Мертвого к Живому, вылетают на свою полуночную охоту, черные тени в черной тьме. Ворота для них раскрылись, и ветер из Царства Мертвых дохнул в ущелье; он загасил костер Гэвина, а тот не смог шелохнуться, чтоб разложить огонь снова. А потом с воплями, с плачем и хохотом черные души ринулись наружу, взмывая к небу, клубок за клубком.
Вдруг что-то шерстистое, живое скуля притиснулось к боку Гэвина —  это нашел его волк. Голод, опасность, исходящая от человека, — все было забыто, и зверь, полный того же ужаса, прижимался к единственному живому существу, которое было сейчас с ним рядом, как к последнему своему спасению, и Гэвин, как к последнему своему спасению, прижимался к нему. Так они сидели, двое живых, и мертвые, разлетевшись по холодному ночному небу, умчались прочь. Их не заметили.
Всю ночь черные ворота между валунами оставались открыты, и дышало оттуда леденящим мороком. И всю эту ночь двое стиснутых этим мороком провели вместе; они дрожали одинаково, человек и волк, и согревали друг друга огоньком жизни, который теплился в них.
Под утро черные тени прилетели обратно, ибо слишком были уже пропитаны тьмой и смертью, чтобы оставаться подолгу в мире живых, невыносимом, ненавистном для них и желанном, далее если бы заклятия Повелителя Царства Мертвых не возвращали их назад под его власть. И покуда они со стонами и довольным уханьем, покружив над ущельем, низвергались в разверстые ворота, на вся и все вокруг нахлынул опять ужас, подобный смерти, ужас, от которого невозможно думать, чувствовать и дышать. Затем камни зашевелились и сдвинулись, закрывая вход в подземный мир.
Взошло солнце.
Сразу, как только смог, Гэвин развел жаркий костер, точно пытаясь отогреться за всю эту ночь, и принялся стряпать, ибо голод терзал его внутренности, оттого что все силы выпило время, пролетевшее от заката до восхода. А волк набросился на оленье мясо, спущенное вниз, глотая, рыча и разрывая зубами, неистово и жадно, дрожа от возбуждения. Гэвин смотрел на это безучастно. Набив брюхо так, что едва мог двинуться, волк наелся снега, лег тут же, рядом, и уснул. Он проспал почти весь день, иногда повизгивая во сне. Постепенно Гэвин начал чувствовать почти зависть к нему. Хорошо бы и ему сейчас быть зверем, чувствующим сильнее и безотчетнее, чем он сам. Хорошо бы сейчас тоже заснуть. Но спать он не мог, а смотрел на серые неодолимые стены ущелья и думал, как выбраться отсюда. За целый день он так и не придумал ничего. Будь он взрослым, он, верно, поседел бы после этой ночи; но Гэвин был еще очень молод, а значит — несколько менее человек и несколько более зверь, чем люди на десяток зим старше.
К вечеру волк проснулся и, поев, стал потягиваться с беззаботностью собаки на солнцепеке, Но с приближением темноты он все сильнее жался к человеку.
Гэвин думал, что еще одну такую ночь, как вчера, он не переживет. Но он пережил ее. Полуночные охотники опять не заметили их: ни когда вылетали наружу, ни когда возвращались. Но рано или поздно они должны были учуять свежую кровь, живую кровь в живых телах, притаившихся под корявыми елями.
Весь следующий день Гэвин с тоской смотрел на серый гранит вокруг. Как зубец короны, громоздился над ним черный иззубренный пик. Гэвину очень хотелось бы, чтобы был еще какой-нибудь выход. Но из этого ущелья выход был только один: вниз, где вход в Царство Мертвых, — конечно, для тех, кто не умеет летать. А Гэвин готов был уже почти на все что угодно, лишь бы выбраться отсюда, где он теперь чуть ли не все время чувствовал чей-то твердый, холодный взгляд на спине — когда он поворачивался спиной к воротам, скрытым в вечно затененной стороне ущелья под камнями.
«Ведь ты мужчина, — говорил он себе. — Ты сын воина и сам будешь воином, будешь предводителем на своем корабле, будешь водить людей в плавания и набеги и когда-нибудь сам сойдешь Туда. Нельзя предводительствовать людьми, когда в сердце нет твердости перед участью, какой их подвергаешь. Если такова твоя судьба — можно ли отступать? И никто из Гэвиров и сыновей Гэвира (такие слова на Гэвина действовали лучше всего) не дрожал перед этим входом!» Но все-таки одно дело — вступить в подземный мир гордо и спокойно, когда придет твое время, и совсем другое — спуститься туда самому, когда ты жив, а кровь еще содрогается и бурлит. Гэвин знал, что в Царство Мертвых ведет много дверей: можно войти здесь, а выйти где-нибудь в другом месте, это будет как подземный ход из осажденного города, — о таких вещах он слышал от отца. Но знал бы кто, как ему хотелось, чтоб это был и вправду подземный ход — подземный ход, и больше ничего…
Черные ворота отворились, как всегда, и Гэвин с волком пережили опять несколько минут ужаса, равного смерти, пока воющие тени вырывались наружу и, клубясь, разлетались по ночному небу. Тогда, отдышавшись, Гэвин пошел через ущелье к воротам, стараясь быть совсем бесшумным: чтоб ни один ремень не скрипнул, чтоб дыхания не было слышно. И все-таки он скорее почувствовал, чем услышал, шевеление за собой; вот кто был бесшумным — волк.
Волк шел за ним, он доверял уже человеку, и уж лучше сдохнуть, чем остаться тут одному. Гэвин не стал его прогонять. Он протиснулся в расщелину между валунами, не задерживаясь, у Гэвина хватило ума понять, что стоит остановиться, задуматься, и ужас погонит его назад без оглядки. Высоко подняв шерсть на загривке и заранее скалясь, волк пробирался следом. Стражи ворот, если они здесь и были, не помешали им: эти стражи никогда не обращают внимания на тех, кто идет внутрь, а не наружу. Так проскользнули они в длинный, нескончаемый ход, дышащий холодом смерти, две серые тени, крадущиеся, дрожащие, настороженные: худощавый подросток и молодой волк. И никто не знает, кто из них, человек или зверь, больше обязан другому тем, что в конце концов они нашли нужную дорогу.
Всего три дня прошло; но им самим показалось — много больше блуждали они там, где не бывает ни солнца, ни звезд, ни дня и ни ночи, а только одни вечные сумерки, и безучастные ко всему души умерших бродят вечно по бескрайним равнинам, теряющимся вдали во мгле. Они не замечают друг друга, они вообще никого не замечают, и живых человека и зверя они не замечали, когда те проходили мимо. Некоторые из них что-то шепчут бессмысленно, иные вскрикивают; и на погруженной в сумрак равнине это сливается в жужжащий гул, такой женеясный, как сумерки. Такова участь большинства — тех, кто смирился и не рвется наружу. Видел Гэвин и тех, что со стонами и воплями летели обратно после своей ночной охоты, вечно страдающие от ненависти к миру живых, где они не могут более жить.
В подземных коридорах несколько раз спутники ныряли в темные углы, прячась от проходивших мимо демонов — прислужников Повелителя Царства Мертвых; а раз через одну из боковых дверей Гэвин заглянул украдкой в пиршественную залу, где за длинным столом пировали демоны, уродливо и с хохотом подражая людским обычаям. Множество демонов в самых разных грубых и мерзких обличиях горланили, буйствовали, ели и пили, хотя лучше было бы не упоминать то, что за их столом сходило за яства и за вино.
В дальнем конце их трапезной высокий проем выходил сбоку в тронный зал, мрачный и пышный; во дворце не было тогда Повелителя, занятого делами где-то в другой части света, и Гэвин увидел лишь его огромный грозный трон, полный непомерного и могущественного величия и более черный, чем сама тьма. Гэвин смотрел на него только миг, но мига было достаточно. Величие этого трона охраняло замок лучше, чем тысячи стражников, и вот потому-то, пройдя замок Повелителя насквозь, Гэвин не встретил ни охраны, ни часовых.
Он не спускался вниз, в подвалы замка, где есть места, от которых шарахаются даже демоны, не видел Гэвин и сокровищницы Повелителя Царства Мертвых, что убила бы, наверное, его своими ловушками; хотя — кто знает? — возможно, она уже не смогла бы его заинтересовать.
В этом подземелье, глотающем звук шагов и шевеление жизни с одинаковой охотой, сумерки постепенно вошли и в его душу. Усталость и безразличие окутали Гэвина тяжелым своим плащом; под весом этого плаща он тащился, едва передвигая ноги, не зная и не помня уже, кто он и как попал сюда, и отчего должен идти и идти, и отыскивать в лабиринте ходов и коридоров те из них, что вели вверх, вверх, вверх, к миру живых, который для него не был теперь даже воспоминанием — только местом, где он сможет остановиться наконец.
Когда в одном из переходов, поднимавшемся кверху сперва круто, а затем все более полого, забрезжил вдали перед ним серенький свет зимнего дня, Гэвин не почувствовал ни удивления, ни радости и лишь продолжал идти, даже не ускорив шаг, а за ним, уже не так легко и бесшумно, как прежде, брел волк. Между тяжелых валунов на горном склоне открывался выход на землю, и они выбрались туда один за другим. «Все, — подумал Гэвин. — Все». И в ту же минуту волк, как он это делал уже несколько раз в подземных коридорах, если замечал опасность раньше Гэвина, ткнулся ему в ноги головой.
Гэвин обернулся. Он был в длинном, голом, заваленном каменными глыбами ущелье, безрадостное низкое небо накрывало его сверху, безрадостные серые камни, испачканные кое-где пятнами мха, были вокруг. Солнце не могло пробиться сквозь облака, которые, казалось, были здесь всегда и всегда будут, и вечно будут плавать в этом ущелье смутные сумерки, такие же, как те, в которых безучастно бродят души мертвых в своей стране. Это было тоскливое место, и именно тоска стала первым чувством, для которого проснулась душа Гэвина после подземной пустоты, и еще — дикое и муторное ощущение, будто он был уже здесь, уже видел все это, уже бродил в этих сумерках, как будто он никуда и не уходил с долин страны мертвых или вечно, куда бы ни пошел, обречен возвращаться туда. А потом Гэвин заметил движение меж валунов и больше не мог думать ни о чем, только о существе, пробирающемся там по направлению к нему, медленно — медленно — очень медленно — как во сне, от которого невозможно проснуться.
Оно было похоже на жабу, но огромную, высотою Гэвину по пояс, неуклюжее и серое цветом, как камни вокруг, и точно так же по бугристой его шкуре расползались бурые пятна, будто мох; должно быть, поэтому казалось, что и само оно из камня, а может, так оно и было, никто ведь не знает, из чего творит Повелитель Царства Мертвых своих чудовищ. Никогда раньше Гэвин не видел ни одного из них, и уж тем более — так близко. Немногие из этих чудовищ могут существовать при свете, и этот страж ворот был из таких. Еще отвратительней он становился оттого, что подставлял дню свое уродство, а не прятался с ним в темных углах. И главное — ни разу еще ни одно из ужасных чудес подземного мира, которых навидался там Гэвин, не обращало на него внимания. А эта каменная жаба смотрела прямо на него немигающими желтыми глазами, и мало какому врагу пожелаешь попасть под взгляд этих глаз.
Еще прежде, чем Гэвин успел понять что-либо, его тело уже действовало: правая рука сама по себе стряхнула верхнюю тяжелую рукавицу, в следующее мгновение левая рука должна была подхватить ее на лету, а правая метнуться за спину, к навершию лука; и казалось. Гэвину, что целую вечность падает вниз его рукавица, не падает, а зависает в воздухе, но все-таки прежде, чем пальцы Гэвина сомкнулись на ней, она уже пролетела мимо них и упала ему под ноги, оттого что тело его двигалось еще медленнее — так всегда бывает во сне. Он ведь смотрел прямо в глаза этой твари, а этого делать нельзя, и Гэвин успел понять, что должен оторвать свой взгляд от них, пока есть еще у него силы на это; волк, дрожа, прижался к его ноге, и Гэвин заставил себя оглянуться. С каменистого склона ущелья спускалась к нему еще одна огромная жаба, точь-в-точь такая же.
— Давным-давно никто не проходил этой дорогой, — произнесла жаба у Гэвина за спиной. — Я уж думал, все забыли про нее.
А с противоположного склона ползла вниз еще одна жаба, и еще, и еще. «Быть может, — мелькнуло в уме у Гэвина, — все валуны в этом ущелье были стражами ворот, ждущими своего часа?..» Семь каменных жаб окружили его со всех сторон, мерзкие, неуклюжие, разглядывающие его огромными янтарными глазами.
— Ты человек, — сказала первая из них.
— Он человек, — сказала другая.
— Он живой человек, — сказала третья.
— И этот, второй, тоже живой, — сказала четвертая.
— Они вышли из Двери, — сказала пятая.
— Живые не могут выходить из Двери, — сказала шестая.
— Никто не может выйти из Двери без позволенья, — сказала еще одна, и Гэвин не смог уже разобрать, которая, их одинаковые голоса сливались, и сами они сливались в один жуткий хоровод, что плыл вокруг него, увлекая за собою весь мир, и все плыло у него перед глазами. Гэвин рванул лук из-за плеча, но стрела, ударив в каменную шкуру одной из жаб, отскочила, сломавшись, и над ухом Гэвина мерзко зазвенела лопнувшая тетива.
— Он хотел нас убить! —  засмеялась жаба, и смех ее был таким же равнодушным, как голос до этого, если только равнодушным может быть смех.
— Он хотел нас убить, — повторила другая.
— Нас!? — захохотала третья.
У Гэвина оставались теперь только копье и нож, и рука его сама ухватилась за копье — он не хотел оказаться вблизи этих тварей.
— Ну, подходите! — крикнул он. — Подходите, попробуйте! — И сам не узнал своего голоса — не голос то был, а хриплое рычанье, точно слова человеческой речи непривычны стали ему за эти дни. И рядом, весь сжавшись и подняв шерсть на загривке, грозно рычал волк, рычал все сильней и сильней, оборотив морду к одной из жаб, она-то и явилась Гэвину первой, хоть этого он не смог бы разобрать.
— Ты смешон, человек, — сказала она.
— Ты смешон, — повторила другая.
— Ты смешон, — эхом отозвалась третья.
—  Когда-то я тоже был человеком, — сказала первая. — И я помнил тогда, как называются те кривульки и палочки, за которые ты хватаешься. Но что ты знаешь о настоящем могуществе, о силах, играющих жизнью и смертью?! Что ты знаешь о настоящем страхе и настоящих муках, человек?
— Что ты знаешь?! — повторила другая.
— Что он может об этом знать?! — произнесла еще одна.
— Когда-то я был человеком, — говорила первая. — Я боялся смерти. Я не хотел спускаться вниз, в страну без звезд и солнца, бродить вечно среди равнодушных теней. И я совершил сделку. Мне дано было не уходить с Земли. Мне дано было еще многое. Мне дано было могущество, которое тебе и не снилось, человек! — А в прекрасных янтарных глазах, смотревших на Гэвина с ее уродливой морды, была тоска — равнодушная, безмерная тоска.
— Если б ты и вправду был человеком, ты б не согласился на такое!!! — прорычал Гэвин.
И ясеневое копье в его руке само метнулось вперед, как живое, — а впрочем, оно и было живым, ведь частичка жизни в Ясене, Бессмертном Древе, из которого было сотворено все живое и сущее на Земле, никогда не умирает; в янтарных жабьих глазах дрогнуло что-то, когда это копье вошло в каменную спину, пробив сердце насквозь — если у стражей ворот бывает сердце. Гэвин отступил на шаг назад, потом еще на шаг, оттого что ярость отчаяния и безысходности начала уже оставлять его и душа его ужасалась быть рядом с этой тварью даже на длину копья. Все так же глядя на Гэвина янтарными очами, в которых была тоска, каменная жаба проговорила негромко и удивленно:
— Откуда ты узнал, как освободить меня, человек?
И впервые остальные не повторили ее слова.
Гэвин оглянулся. Они расступились, давая ему дорогу. Но Гэвин не ушел, пока тело той каменной жабы не утратило видимость жизни, что была в ней до сих пор, и не истаяло потом, как тает туман, растворяясь в воздухе без остатка, и он смог забрать свое копье, оставшееся на камнях.
Гэвин ел понемногу в подземелье, а для волка после того, как он набил себе живот олениной, небольшой пост был не страшен. Вода — другое дело, всякий ведь знает, что воду в Царстве Мертвых пить нельзя. Гэвин взял с собою снега, набив им кожаную рукавицу, и снег этот они с волком делили по-честному с тех пор, как в первый раз волк толкнулся ему в ноги, раньше услышав идущего навстречу демона; и снег давно уже кончился. О жажде, терзавшей его, Гэвин вспомнил, только оказавшись в соседней с тем ущельем долине, и они с волком наглотались снега, на котором не было видно ни людских, ни звериных следов, но это сейчас их не волновало, — и, упав, заснули тут же в снегу.
Волк проснулся первым. Когда Гэвина разбудил ночной холод, он услышал его вой в лесу — вой по добыче, которой нет. Под утро волк вернулся, весь в снегу, и Гэвин понял, что ничего съедобного тот так и не добыл. «Потому и вернулся», — подумал Гэвин. Так бывает у волков — пока еды нет, стая держится вместе; и, должно быть, волк принял уже Гэвина в свою стаю.
Гэвин сидел у костра — грелся. Не без опаски еще поглядывая на огонь — это кусачее, хотя и приятно (если не слишком приближаться) греющее бока, — волк сел напротив; теплые отсветы играли на его морде, а он смотрел на пламя, как смотрели когда-то предки собак в древних пещерах, которые они делили с предками людей, и думал, наверное, о том же, о чем они тогда: что, если им охотиться вместе, будет гораздо больше добычи.
— Ну что, волк? — сказал Гэвин. — Что ты об этом думаешь?.. Что это с нами было?
Волк не знал, что и думать; он пошевелил носом и фыркнул. Все в костре ему нравилось, кроме дыма.
— Что ты об этом думаешь? — повторил Гэвин. — Может быть, он и вправду когда-то был человеком? Если он хотел, чтоб я убил его…
Но волк ничего не знал об этих человечьих делах. Ведь он был всего лишь волком и никогда не задумывался о жизни и смерти, и о силах, играющих ими. Он вздохнул и положил морду на лапы. Здесь он ничем не мог Гэвину помочь.
Когда совсем рассвело, они отправились дальше. Но, оглянувшись перед тем, как уйти из этой долины, Гэвин увидел вдали нечто, что заставило его нахмуриться: какое-то движение в неподвижности долины, несколько серых пятен на снегу, собравшихся вокруг места, где был его костер.
— Что же это ты, волк? — сказал Гэвин. — Как это ты их не заметил?
Волк чуть смущенно повел мордой. Он тоже не знал, как это он не заметил их.
Гэвин не понимал, что это там такое, и не имел желания возвращаться, чтобы выяснить. Места здесь были незнакомые ему и безжизненные, даже лес на горных склонах казался вымершим, и Гэвин торопился уйти отсюда поскорей.
Они шли весь день, и вокруг был белый снег, горы, как волны, и на небе, уже очистившемся от облаков, совсем низко стояло маленькое, не греющее солнце. Ближе к вечеру Гэвин увидел опять что-то движущееся в пустыне за собой, теперь уже ближе, и, разглядев, что это, Гэвин поднял угрожающе копье, а потом всмотрелся получше и захохотал — и вправду очень уж смешно выглядели эти гигантские каменные жабы, неуклюже ковыляющие, проваливаясь в глубоком снегу, шесть жаб, растянувшихся недлинной цепочкой. Они ползли по его следам с тупым и равнодушным упорством, но Гэвин успел уже забыть, что чувствовал он при виде их в том ущелье, и теперь ему казалось, будто сломавшаяся стрела ему почудилась, а лопнувшая тетива на его луке была лишь случайностью, наваждение же, испытанное им тогда, — кошмар измученного усталостью тела и рассудка. Он помнил только, с какою легкостью пробило такую же тварь его копье, и чувствовал себя в абсолютной безопасности. Он смеялся.
— Эй вы, скороходы! — крикнул он. — Куда это вы собрались? Не слишком ли дальняя дорога для таких коротких лапок?
Твари остановились — замерли, и ничто не шевелилось в них, даже горло, которое у настоящих жаб раздувалось бы от дыхания, — воистину словно каменные изваяния жаб. И глаза их тоже не шевелились, глядя на Гэвина.
— Ну, ползите, ползите! — продолжал он. — Может, и найдете себе какое-нибудь болото! А ко мне не смейте приближаться, не желаю я видеть рядом с собой такие мерзкие морды! Ясно? — И он словно замахнулся копьем.
Гэвин не боялся их больше, этих призраков, — от них не тянулись, как он это только сейчас заметил, тени на снегу, а значит, они не были ни плотью, ни даже камнем, — всего лишь призраками; они были ему просто противны, только и всего.
На следующий день Гэвин с волком пришли уже в такие места, где была дичь, непуганая, точно о человеке никогда не слыхала, и было ее столько, что две куропатки тут же вылетели у волка из-под лап; тот мигом задушил их, одну сожрал сразу, но вторую Гэвин успел отобрать; и волк только зарычал на него, да и то не слишком. И не ушел, даже когда дичи стало совсем много. Утолив первый голод, они стали охотиться уже рассудительней — по-человечьему. Обычно волк был загонщиком, потому что он мог двигаться быстрее, чем Гэвин без лыж. И все это время жабы-призраки ползли за ними следом.
Морозные ночи и короткие дни, горы, лес, снег, тусклое солнце в пустынном небе, охота, еда, сон, и опять охота, и опять еда, и шесть каменных жаб впридачу. Время от времени Гэвин оборачивался к ним, угрожая копьем, когда ему казалось, что они приблизились уж чересчур, и всякий раз это расстояние становилось меньше и меньше; в конце концов Гэвину надоело их отгонять; он уже не обращал на них внимания. Ему не нравилось безлюдье вокруг, потому что надо же было когда-нибудь добраться до людского жилья, и Гэвин начал уже думать о том, как он теперь попадет домой, и что, если это совсем не тот остров, где он живет, мало ли куда можно выйти, если бродишь не по земле, а под землей. Он старался уже поменьше времени тратить на охоту и больше проходить за день; серые призраки, шедшие за ним, стали отставать, но на привале всегда догоняли Гэвина, и однажды, когда они опять окружили его костер, одна из жаб сказала:
—  Ты мешаешь нам охотиться на вас, человек. Ты идешь слишком быстро.
— Охотиться! — Гэвину показалось это смешным.
— А нам нужно охотиться на кого-нибудь, — сказала другая жаба.
— Ты ведь убил стража ворот, и нам нужен кто-то еще, — сказала третья.
— Я вам не страж ворот, — сказал Гэвин.
— Конечно, нет, — захихикала четвертая. И остальные захихикали тоже — прямо деревенские кумушки, сплетничающие на солнцепеке.
— Конечно, ты не он, — сказала пятая.
— Ты живой, а он был — нет, — сказала шестая.
— И этот, другой, тоже живой, — сказала первая.
— Повелитель Царства Мертвых приставил нас к нему, — сказала вторая.
—  Повелитель выпустил нас из пустоты за Пределом, — сказала третья. — Он тогда еще занимался такими вещами.
— Повелитель ведь был колдуном когда-то. Когда был человеком, — сказала четвертая.
— Он совершил сделку, потому что хотел могущества для своих опытов, — опять захихикала пятая. — Он тогда хотел все знать.
— Все, даже то, что знать нельзя, — сказала шестая. — И он открыл дверь в Пустоту, чтоб узнать, сможет он это или нет.
— Открыл и выпустил нас, — сказала первая.
— Он не знал, куда нас деть, вот и пристроил к стражу ворот, чтобы мы сторожили с ним вместе, — сказала вторая.
— Он, должно быть, уже давно забыл о нас, — сказала третья.
— Повелитель ведь теперь не открывает никаких дверей, — сказала четвертая. — Ему это уже неинтересно.
— А ты отправил стража на подземные равнины и освободил нас от заклятия, — сказала пятая.
— Теперь мы можем идти куда угодно, — сказала шестая.
— И охотиться на кого угодно, — сказала первая.
— Но из всех, на кого можно охотиться, там были только вы двое, — сказала вторая.
— Ты и этот, серый, который с тобой, — сказала третья.
— И мы пошли за вами, — сказала четвертая.
— Только ты идешь слишком быстро, — сказала пятая. — Вы должны идти помедленнее, чтобы мы могли поспевать.
— Потому что нам нужно охотиться на кого-нибудь, — сказала шестая.
Казалось, они вот-вот начнут все сначала. И Гэвин рявкнул:
— Заткнитесь все!
Ему больше не казалось, что это смешно.
— Конечно, мы можем заткнуться, — сказала шестая жаба.
— Конечно, мы можем, — сказала первая.
— Прежде мы не были такими разговорчивыми, — сказала вторая.
— Это оттого, что мы охотимся на тебя, — сказала третья. — Ты-то ведь любишь поговорить.
— Заткнитесь! — повторил Гэвин, и тогда они замолчали.
И опять дни и ночи; дни и ночи; и снова ночи, и снова дни, ночевки в снегу, жабы, ползущие следом. Гэвин больше не прогонял их. Ему было уже безразлично, здесь они или нет, и он даже не удивился, когда однажды жабы вдруг остановились.
— Прощай, — сказала одна из них.
— Прощай, — повторила другая.
— Это была хорошая охота, — сказала третья и облизнулась алым языком.
Гэвину было все равно, и он не задумался даже о том, что алого, яркого языка и клыков, блеснувших в ее длинной хищной пасти, не может быть у жабы.
— Это была хорошая охота, — повторила четвертая. — А теперь мы можем охотиться на кого-нибудь другого.
— Вы хорошо нас кормили, — сказала пятая. 
А шестая сказала:
— Прощай.
Но Гэвин только тупо посмотрел на них. Ему некогда было останавливаться и думать об этом. Он должен был идти. Они с волком ушли, и жабы остались позади, в снегу.
Человеческое жилье было уже близко. Дичи стало меньше, оттого что она здесь была повыбита человеком, и несколько раз Гэвин замечал в лесу следы порубки, а потом — ловушки, поставленные точно так, как ставили в его краях, и можно было бы подождать возле этих ловушек, когда придет охотник, настороживший их, но Гэвин не мог ждать. Что-то гнало его вперед, вперед, дальше, туда, где шевелились, ходили, жили люди, он чувствовал, где это, как вода чувствует прилив. Он подобрался уже близко к людскому жилью, и первым человеком, на которого он наткнулся, была женщина с полной корзиной шишек — обычная женщина, дебелая и румяная от мороза, одетая, как жена простого дружинника. Увидев. Гэвина, она закричала и, потеряв свою корзину, бросилась бежать, два раза падала в снег, подымалась и, не оборачиваясь, бежала дальше. «Дура баба, волка никогда не видела», — подумал равнодушно Гэвин.
Рядом с ним хрустнули ветки. Волк выбирался, догоняя его, из зарослей густого ельника. Гэвин повернулся и смотрел, как тот лезет, проваливаясь в снег. А потом, медленно-медленно, он понял, что, когда женщина с шишками увидела его, волка рядом с ним не было; она бежала не от волка — она бежала от него самого.
А то существо, которое он сейчас видел, существо, что выползало из ельника, — это был вовсе не волк, это был уже не волк, хотя оно, должно быть, до сих пор считало себя волком, не замечая своих постепенных перемен, как и Гэвин до сих пор их не замечал. Это была каменная жаба — жаба, чем-то отдаленно похожая на волка. А в ее желтых глазах на уродливой морде Гэвин увидел отражение себя самого — отражение того существа, которое когда-то было им, — каменную жабу, отдаленно похожую на человека.
— Как же мы охотились, волк? — растерянно спросил он, глядя на свои коротенькие, медлительные жабьи лапки.
И вспомнил: уже довольно давно они с волком не загоняли дичь. В этом не было нужды. Нужно было только смотреть на нее, и тогда она сама подходила — если удавалось поймать ее взгляд. Призраки забирают у тебя, но и дают тебе.
Они забирают совсем немного. Им нужна только небольшая часть твоего существования, чтоб заполнить им свое небытие и твоим содержанием — свою пустоту. Это почти незаметно — как незаметен укусмалярийного комара. Но если прежде комар успел укусить человека, больного малярией, вскоре ты узнаешь об этом.
Вскоре ты узнаешь об этом —  если тебя в тебе будет еще достаточно много, чтобы узнать.
Волк попытался задрать морду, чтобы завыть в тоске, но жабья огромная голова не поднималась — она была устроена не так, чтобы подниматься к небу. И тогда он заскулил, беспомощно, как щенок.
Каменная жаба в Гэвине все тянула его вперед, туда, к людям. Слепо, равнодушно, могущественно, и он не мог себе даже вообразить, для чего это может понадобиться чудовищу, созданному в подземельях Повелителя Царства Мертвых. Но, если ей было это нужно, Гэвин-человек поступил наоборот: он уперся в снег всеми четырьмя своими жабьими лапками сразу. А волк, все еще поскуливая, двинулся вперед. Ведь он был всего лишь волк. Гэвин смотрел, как тот ползет, и тоска и равнодушие подымались в нем — равнодушие и тоска, которые он видел когда-то в янтарных глазах. «Какая разница? — говорили они. — Все теперь бессмысленно».
Потом он бросился вслед за волком, выкладываясь изо всех сил, чтоб догнать, — то есть ему, конечно же, лишь казалось, что бросился, на самом-то деле он медленно ковылял, еле ворочая лапами и перепахивая брюхом снег, но все-таки он двигался чуть быстрее, чем волк, и, догнав, врезался с такою силой, как только мог, плечом тому в бок, едва не опрокинув. Он был сейчас по-прежнему крупнее волка. Тот остановился, мотая головой, и Гэвин попытался загородить ему дорогу.
«Ты туда не пойдешь, — думал он. — Я тебя убью, но ты туда не пойдешь».
— Назад, зверь! — только и смог выдохнуть он.
Но волка убедить словами было бы трудно, будь он даже просто зверь. Помогли звуки, донесшиеся от деревни. Люди бежали сюда с яростными криками и наверняка с оружием, гремели колотушки, отгоняющие зло. Тогда то волчье, что еще было в волке, заговорило в нем страхом перед этим шумом и воплями и стремлением убраться от них подальше. Подталкивая зверя в бок, Гэвину удалось-таки развернуть его в обратную сторону. А самого себя ему приходилось тащить прочь, как тащат стрелу из раны. Кое-как они забрались в ельник чуть дальше того места, где еще валялась в снегу корзина.
А люди из деревни, что так яро начали свою погоню, чем дальше, тем меньше вопили и больше били колотушками в щиты. Они уже не бежали, а шли, и все медленней, и, не доходя до корзины, остановились и некоторое время глядели на невиданные следы на том месте, где всполошившая их женщина увидела чудище; и они так и не пошли дальше.
Гэвин их не видел. Он постарался не прислушиваться даже к их голосам. Ему казалось, что, если он увидит их, — возненавидит и бросится убивать за то, что они по-прежнему люди, а он —  вот такое. И одновременно его все так же невыносимо тянуло к ним.
Те шесть жаб, что будут теперь похожи еще и на волка, и на Гэвина, тоже поэтому станут крутиться вокруг людей, хоть им, должно, все равно, кого есть. И заразят этим еще многих.
Но какая теперь разница? Все бессмысленно. Зато мне дано было могущество, и дано было не уходить с Земли. Мне дано было еще многое. Мне дано было… Откуда ты узнал, как освободить меня, человек?! «Где копье?» — думал Гэвин. Он не помнил, где. На каком-то из привалов, когда он еще делал привалы и разжигал костры, он не захватил копье с собой, оттого что ему уже невыносимо стало соседство с частицей Бессмертного Древа, и то была первая из человеческих вещей, которую он оставил, не заметив этого.
Возле каждого следующего кострища оставалось еще что-нибудь, и очень скоро он вовсе перестал разжигать костры и где-то оставил одежду, оттого что она только стесняла движения, а мерзнуть он и без нее не мерз… Серая, в бурых пятнах, бугристая шкура превосходно защищала от, мороза, да и от всего на свете. Кроме копья, которое он взял когда-то тайком с его места над притолокой в родном доме. «А вдруг кто-то его найдет? — думал Гэвин. — Мало ли что может быть. А вдруг этот кто-то выйдет на меня с ним? Я не хочу уходить с Земли. Я хочу могущества, играющего жизнью и смертью. Я хочу всего. Я вам не страж, обреченный торчать у своих ворот, как камень! Я не хочу рисковать». Тот, кто думал это, был уже не Гэвин; он мог бы только сказать: «Я был когда-то им», и лишь что-то отдаленно похожее на Гэвина оставалось в его интонациях и в том, что он хотел «всего».
И тогда он отправился обратно, в горы, той дорогой, которой пришел сюда, от одного привала к другому. Он нашел все то, что оставил, лежащим на тех же местах, но проползал мимо, не вглядываясь. Ему нужно было лишь одно.
Неторопливая, как смерть, каменная жаба пробиралась в горном лесу, полная равнодушного стремления уничтожить то, что угрожало видимости жизни, которая была в ней, а следом за нею пробиралась еще одна жаба, поменьше; волк был всего лишь только зверь, и для него пустым звуком были любое могущество и любые соблазны, поэтому, должно быть, в нем все еще сохранилось немного больше своего, собственного. Он следовал за вожаком своей жабьей стаи — за каменной жабой, в которой уже вовсе не было Гэвина и которая была вожаком, оттого что была сильней, и потому он брел за нею, пусть даже недоумевая, зачем нужно именно туда.
Они нашли то, что искали, на поляне в горах, окруженной лиственницами и молчаливыми елями, и оранжевогорлый клест, возившийся с шишкой на одной из них, вдруг оторвался от ветки и мелькнул меж деревьями прочь. Равнодушные жабьи глаза узнавали поляну, хотя воспоминания прежнего, людского существования были для нее как сон, неясный и путаный сон, лишенный смысла. Здесь Гэвин устраивался когда-то на ночлег. С тех пор поляну вновь запорошило снежком, но подле вылезших из земли корней лиственницы кострище было все еще различимо, и рядом с ним, прислоненное к стволу, стояло ясеневое копье. Оно было все такое же, обычное копье, каким было всегда. Удобное в руке круглое древко, белое, со звездно блестящим наконечником из «металла морей».
Как о любом копье из ясеня, о нем знали в этих краях, что оно живое и обладает собственной волей, совпадающей или не совпадающей с волей его владельца, знали также, что оно сохраняет своему владельцу мужество, лишает оборотней способности превращаться, обороняет дом от запустения и дурного глаза и даже излечивает болезни, от дурного глаза приключающиеся; имя его было Бальрон.
Люди тут, на островах, живут незамысловато. Высшей Магией не занимаются, и им вовсе невдомек, что мудрецы из великих городов на юге пишут трактаты о свойстве ясеня даровать тому, кто к нему прикасается, Совпадение с его истинной Сутью, выводя это свойство из сущности ясеня, Мирового Древа, или из воли блюстителей Мира в прадавние времена, или еще из чего-нибудь, и расходясь во мнениях. Так что Гэвин этого не знал о своем копье, и каменная жаба, перенявшая от него знания о человеческих вещах, тоже не знала, отчего отшатнулась, встретив глазами эту звенящую белизну, и не смогла уже вернуться на тот шаг, которым попятилась назад.
Ничего еще не произошло, и это было действительно копье, кусок древесины с заключенной в нем крошечной частичкой неумирающей жизни ясеня; оно стояло наискось, ясно освещенное солнцем, а частичка жизни в нем заставляла его неуловимо меняться, течь, как текут реки, горы и звери, время и перемены и все остальное, чего нет и не может быть в Стране Смерти. И оно ожидало. Оно было совсем безобидно. Оно было безобидно, как настороженная западня или ловушка. Во всяком случае, именно так его видела каменная жаба. Непостижимо — как самоуверенность Гэвина ослепила жабу настолько, чтоб та не помнила все это время, что она ничего не в силах причинить такому копью?!
«Я должен что-то сделать», — вспомнила жаба. «Я должен что-то сделать», — вспомнил Гэвин, которого не было так давно уже, точно он рассыпался в прах. Но вида этого копья сейчас, всего лишь вида, было достаточно, чтоб он вернулся, как возвращается олово, переплавленное после «оловянной чумы».
Жаба попыталась двинуться вперед. Но не смогла. Она не смогла шевельнуть ни единой лапой. Ужас рождался в ней — в ней, не знавшей никогда никаких человеческих чувств, — и гнал ее прочь. «Зачем ты приволок меня сюда? — в ярости завизжала она на Гэвина. — Зачем? Как ты обманул меня, человечишка?! Я до э т о г о и не дотронусь. Я не смогу до него дотронуться! Я не смогу до него дотронуться!!! — визжала она. — Это смерть!»
«Это смерть!» — подумал Гэвин освобожденно-радостно, так же освобожденно и так же радостно, как страж ворот в то мгновение, когда пошел навстречу его копью. Как он устал. Как он, оказывается, устал от этой извращенной видимости жизни, от смерти, бродящей по Земле, словно вся усталость мира вошла в его душу и звала его: пусть будет конец, пусть все это кончится, и тогда он забудет жабьеглазое наваждение, как забудет остальное. Простая, настоящая, правильная смерть, сумерки, шепот теней над бесконечной равниной, безучастность, и больше никаких желаний, никакого могущества, никакого страха потерять то, что и так уже давным-давно потерял. Неужто он мог думать когда-то, что это страшно. Только бы скорей, нет сил больше ждать.
Но здесь сейчас не было никого, кто мог бы взять копье в руки и сделать все вместо него, позволив лишь пойти навстречу. Самыми долгими мгновениями в жизни Гэвина были мгновения, когда он шевельнул коротенькой жабьей лапкой и сделал шаг вперед, и еще один шаг, и еще. С каждым движением словно что-то горело в нем и умирало, и наконец он оказался рядом с копьем, но не смог себя заставить прикоснуться к нему. Каменная жаба в нем уже не визжала, а бессильно хрипела, и Гэвин очень хорошо знал, что она хрипит.
«Я — Гэвин, — подумал он. — Я Гэвин, сын Гэвира. А это всего-навсего копье моего отца».
Как-то нелепо, скорее плечом, чем пальцами, он потянулся к древку, толкнул его и, покуда копье падало, тоже ткнулся в снег.
А потом время вернуло миру способность быть. Времени теперь было много.
Время опять текло внутри Гэвина биением горячей жилы в животе. Время текло внутри него, оттого что отныне в нем снова не было никакой вечности и не будет, покуда не придет срок спуститься на серые равнины, где в конце концов окажутся души всех людей.
Когда Гэвин открыл глаза, он лежал ничком в снегу, и его рука была на копье — обыкновенная человеческая рука. А рядом с ним лежал волк, тоже положив лапу на древко, а на лапу — лобастую голову, и вид у волка был такой измученный, точно он гнал целый день быстроногую олениху, удравшую все-таки. Его вел более прямой путь — путь инстинкта, того самого, что отыскивает заболевшему зверю нужный гриб или траву в лесу; но кто сказал, что они легче, — прямые пути?
— Ты тоже, волк, — прошептал Гэвин, едва сумев пошевелить губами.
А потом он опять закрыл глаза. Больше у него ни на что не было сил.
Говорили, что, может быть, Гэвину много легче оказалось бы жить, если бы он в своей жизни счел по-настоящему равным себе не только одно-единственное существо — волка, после того как тот тоже сумел перебороть в себе жабью заразу, как перебарывают болезнь, и вернуть себе себя самого. Ведь ни один человек на свете не стал Гэвину таким другом, каким был волк: другом из тех, с которым никогда не чувствуют нужды выяснять, кто сильнее, кто слабей и кто кому должен подчиняться; из тех, которому не стыдно показать свою слабость и сила рядом с которым нужна не для того, чтоб его превзойти; из тех, перед которыми даже смешным не страшно быть, потому что они все равно знают, каков ты есть, да и ты все знаешь про них. Иметь такого друга — очень много. Оказавшись способным на эту дружбу равных, иметь лишь одного такого друга — очень мало. Да, говорящие так правы. А еще они правы в том, что волк, который жил себе в лесу и приходил к Гэвину тогда, когда ему, волку, хотелось, — это для людей было уже слишком. В прозвище «Волчий Гэвин» всегда таилась до поры до времени доля настороженности — всегда, даже когда и не подразумевалось в нем еще ничего дурного.
И, по словам многих, волк Гэвина был все-таки не совсем волк — не просто волк. И говорящие это тоже правы, хоть и не так, как понимают себя сами. Конечно, то был не просто волк, иначе они с Гэвином и не нашли бы друг друга: он был не просто волк, как и Гэвин был не просто человек, а — Гэвин…
А тем временем к востоку от этих мест охота на Сребророгого Оленя подходила к концу. Хозяйка Леса не смогла спасти своего любимого зверя, оттого что ему было суждено погибнуть, но она смогла отомстить; и она сделала так, чтоб Гэвир, сын Гэвира, и Локхир, сын Локхира, оказались близ Оленя почти одновременно, только Локхир — позже, чем желал бы.
На широкой поляне Гэвир, сын Гэвира из дома Гэвиров, настиг наконец оленя, и тот, не желая больше убегать, встал и обернулся, чтобы принять бой. Было утро, облака затянули небо, и солнце сквозь них светилось, точно серебряная монета. Ветер замер, когда Гэвир, сын Гэвира, выбежал из леса на своих лыжах и увидел Оленя, который ждал его; это была важенка, рослая, как олени на материке, и сильная, и под свежей шкурой ее, несмотря на всю их гонку, могучие мышцы не дрожали, как будто она никогда не знала усталости и никогда не могла узнать смерти, а сияние ее рогов было прекрасно, как свет звезд. У нее были глаза глубокого зеленого цвета, словно спокойное море, и гладкая шерсть, такая белая, как пена бурлящих волн, или как снег на горных вершинах в лучах рассвета, или как холодный клинок молнии. Снег искрился вокруг нее, отражая ее сияние. Она стояла, угрожая рогами, и тело ее пело своею силой, и гневом, и холодным чистым восторгом битвы, и красота ее, не знавшая страха, была нацелена прямо в Гэвира, как стрела.
— Ты моя, — сказал Гэвир.
Может быть, в эту минуту он забыл даже об Ивелорн. И ему было безразлично теперь, что будет он делать потом с серебряными рогами, и исполнит ли гордая Ивелорн свое обещание; не все ли равно, достанется ли ему другая красавица, когда уже досталась вот эта —  с морской зеленью своих глаз и шерстью белее облака. Чем бы ни кончилась их битва, ему или ей было суждено здесь погибнуть, она принадлежала ему навсегда.
Да, это Хозяйка Леса сделала так, чтобы с другой стороны к их поляне уже приближался Локхир, сын Локхира из дома Локхиров, чьи спутники потеряли его; но не ею это было решено. Это было решено много раньше, быть может, еще в миг сотворения мира, судьбою, которая выше стихий и людей. Хозяйка Леса знает о судьбе много больше, чем люди, но точно так же ничего не может изменить, потому что судьба продиктована всегда нашей собственной волей и нашими желаниями, от которых мы не откажемся, как не отказался бы сейчас Гэвир от своей добычи, знай он наперед все, что случится после того, как убьет он Сребророгого Оленя. И даже это знание, наверно, не отравило бы его радости — ни на мгновение. 
А Локхир, сын Локхира, был свирепый, страстный и угрюмый человек, как все Локхиры: все Локхиры были свирепы, как все Гэвиры — горды. Но этот Локхир уродился еще более опасным, чем бывало обычно в их роду; порою черная тоска налетала на него порывами, и тогда он замолкал и уходил прочь от людей, как безумный, а порою — черная ярость, и тогда он убивал и крушил без разбору. И вот такого человека угораздило потерять голову от Ивелорн.
Он выбрался на поляну с другой стороны и увидел изрытый рогами и истоптанный снег, и кровь на снегу, и лежащего на нем Оленя с охотничьим копьем в боку, и Гэвира, что стоял рядом. Ярость вступила в него, и Локхир, закричав, бросил свое охотничье копье в Гэвира, через всю поляну, от одного конца ее до другого — верных пятьдесят шагов от места, где был один, до места, где был другой. Копье попало Гэвиру в грудь и пронзило его, вот какой силы был бросок. И оттого эта поляна с тех пор называется Копье Локхира.
Так случилось, что Локхир, сын Локхира, стал убийцей Гэвира и еще клятвопреступником вдобавок, оттого что перед тем как отправиться за Оленем, оба они дали клятву перед старейшинами округи не мешать друг другу, пока не кончится охота, — старейшины опасались, что выйдет из этого худо. И вот — охота еще не окончилась, хотя Олень был убит, охотники не вернулись еще домой, — а Гэвир лежал в снегу с копьем Локхира в груди.
Спутники Гэвира, отставшие от него, в эту минуту добрались до поляны тоже и, увидев все это и Локхира, не успевшего еще ступить ни шагу, закричали от ярости. «Будь проклят ты, Локхир!» — успел выкрикнуть брат Гэвира и схватился за лук, и вот тут вдруг жестокая метель сорвалась с гор на поляну, но за мгновение до того, как она все закрыла так, что невозможно стало разглядеть собственной руки, все увидели стоящую над Оленем Хозяйку Леса. Она была огромна, как сосна, но в лице ее не было гнева, а только горе и одиночество; ее седые волосы — ведь зимою она старуха — рассыпались по плечам, забитые снегом, и белая накидка взвивалась, собирая ветер.
Метель завыла тысячей зверей со всех сторон, слепила глаза снегом и забивала лица, расшвыривала людей толчками ветра, и Локхир, сын Локхира, начав понимать, что совершил, застонал и бросился прочь, точно ветер гнал его в спину. Порою после особенно жестоких и буйных дел на него как раз и нападала эта его тоска.
Но потом он говорил всегда, что, если бы оказался там опять, убил бы Гэвира еще раз, и виру за убийство отказался платить так гневно, что распря после его черного дела загрохотала, как горный обвал. Гэвиры к тому же тогда все равно не взяли бы никакой платы, кроме как кровью.
Спутники нее Гэвира остались на поляне, у тела своего родича, а когда метель улеглась, они увидели, что Оленя не было там больше, как не было и копья Гэвира, именем Эльм; никто не знает, куда унесла их Хозяйка Леса. Так что серебряные рога так и не достались никому.
В этот момент наша повесть вступает в область сказки. В самом деле, человек может многое, он может умирать и побеждать, умирая, и он может оставаться человеком, когда оставаться человеком невозможно, но вот выжить голым в снегу, как Гэвин, человек не может никак, и это всякому известно. Так и довелось бы ему замерзнуть — не вступись за него сказка. В самом деле, разве это не сказка, что в тот же день Гэвина нашел местный охотник на белок? Он спугнул волка (который к тому времени уже достаточно набрался сил, чтоб убраться, не попавшись на чужие людские глаза) и оказался настолько добросердечным человеком, что не обратил внимания на странные следы вокруг, а попросту взвалил Гэвина на закорки и отнес к себе домой. И далее, разве это не сказка, что жена охотника отогрела его и отпоила потом такими травами, от которых поправился бы даже девяностолетний старик, а не то что Гэвин, который уже через полтора дня открыл глаза? Правда, после этого ему пришлось выдумать для охотника сего женой какую-нибудь более-менее правдоподобную историю, оттого что в истинной, как казалось ему, он играл не слишком-то достойную роль. А выдумывать Гэвин вовсе никогда не умел, и все-таки его хозяева оказались достаточно простодушны, чтобы поверить ему, или достаточно доброжелательны, чтобы сделать вид, что поверили. И более того, через несколько дней он обнаружил, что охотник разыскал в лесу по Гэвиновым словам многие из его вещей, которые так и остались лежать вдоль его пути, и принес ему все это, а копье и вовсе с первого же дня стояло у его постели, оттого что жена охотника сочла, что такой могущественный талисман не может не помочь больному. Так что когда жар у Гэвина спал настолько, что жена охотника позволила ему встать с постели, он оделся в свои собственные одежды, уже приведенные в порядок ее умелыми руками.
И вот так, поправляясь на хуторе у заботливых хозяев, где огонь был добр, а котлы задорны и разговорчивы, он выплывал постепенно из ужаса, оставшегося позади, и в конце концов мог бы решить, что все это был лишь только бред в его лихорадке. Он мог бы так решить, если бы не волчий вой, ясный и звучный на морозе, который услышал он однажды днем, когда волкам не положено выть.
Нетерпеливый, как всегда, Гэвин провел у охотника после этого всего дней шесть, сочтя себя совсем уже здоровым несколько преждевременно, так же, как некоторое время назад несколько преждевременно стал считать себя совсем уже взрослым. Хозяева его (не разделявшие ни одного из этих двух заблуждений) все равно не сумели бы его удержать и предпочли распрощаться с ним по-хорошему, понимая, что иначе он просто убежит от них. Охотник даже подарил Гэвину лыжи на прощание, очень неплохие лыжи и почти новые.
Да, что ни говори, а это была все-таки совершенная сказка. Хозяйка хутора накормила его в последний раз и наказала обязательно, обязательно снова погостить, если случится еще бывать в этих краях. Но, впрочем, может быть, все это можно списать и просто на везение Гэвина, удачливость которого вошла некоторое время спустя в поговорку. А вечером, после того как он ушел, хозяйка хутора бросала несколько раз палочки на шкуре перед огнем, а потом два вечера подряд по временам одиноко смотрела на пламя, покуда муж не сказал ей:
— Неужто, по-твоему, добрых людей на свете нет? Ничего, он не пропадет. Нечего ему пропадать. Мало ли что сумасшедший.
— Такие всегда пропадают, — ответила она, а потом зябко передернула плечами, хотя в доме было жарко натоплено. — Я так хотела нагадать что-то другое, — сказала она. — Но у него слишком много удачи. Жизнь ему это еще вспомнит.
— Э, — сказал муж.
И больше они не говорили об этом.
Гэвину же и вправду сейчас везло, ибо очень скоро после того, как ушел он с гостеприимного хутора, он повстречал того, кого и ожидал повстречать, — своего знакомого волка.
Тот вышел из-за камня и, усевшись на тропе перед Гэвииом, принялся смотреть на него твердо и требовательно желтыми своими глазами.
— Нашел меня, серый, а? — сказал обрадованный Гэвин. — Ну, пусть будет легка твоя охота за то, что грел мои голые бока. Много ли нынче зайчатины бегает по лесу, друг? — И он даже попытался по-приятельски потрепать волка по загривку, потому что не умел тогда иначе выражать своих чувств. Но волк увернулся и отпрыгнул в сторону. Не для того он остался здесь и ждал возле хутора, чтобы позволять с собой вольности. И требовательность из его глаз не исчезла.
— Ты прав, — сказал тогда Гэвин и тоже посерьезнел. — У нас с тобой есть еще дело, волк. — И он стиснул копье крепче. — Не очень-то красивое дело, правда, — добавил он сквозь зубы.
И вправду, не слишком-то приятно пристрелить бешеную лисицу, увидевши ее в лесу, а призраки, которые Гэвин все еще называл про себя жабами и которых он привел в эти края за собою, были и опаснее, и отвратительнее бешеной лисицы. Но волк приподнялся и подобрался весь, почти незаметно, как умеют это делать волки, на дне его желтых глаз Гэвин увидел, как отражение, такое же дрожащее нетерпение, как в себе самом. Волк не сумел бы справиться с этим один, без человека, как и Гэвин без него; и он тоже не мог знать в своей жизни покоя, пока это неведомое, и нежить и немертвь, бродило по земле.
И в тот день и в тот час Гэвин начал свою охоту, самую, может быть, странную охоту в его жизни. Он вернулся на то место, где расстался с ними, и оттуда волк повел его по засыпанным снегом следам, отыскивая их звериным своим чутьем, чутьем своей ненависти, большей даже, чем к бешеной лисице, ненависти, которую не понять никогда ни одному человеку. Очень скоро следы разделились: эти твари были теперь уже немного волки, а волки держатся стаей лишь до тех пор, пока вокруг мало дичи.
А здесь для них дичи было много. И в деревне, и на хуторах вокруг нее, после того как напугала жабообразная тварь женщину, собиравшую шишки, люди уже и без того стали говорить об оборотнях, а еще к тому же начали вдруг случаться дела, каких и старики не припомнят, когда кто-нибудь ни с того ни с сего начинал превращаться постепенно во что-то неведомое, и черты, проступавшие сквозь него, были такими, каких на свете не бывает и не может быть; а тени, бродившие вокруг людского жилья, и вовсе бросали в дрожь. И люди проверяли по три раза по вечерам все обереги над дверями, над притолокой и над огнем, и устраивали даже в лесу облавы на оборотней, и не уходили от жилья без колотушек, охраняющих от зла, и самых сильных оберегов. Оборотней же, чуть только проглядывало в них нелюдское, убивали так быстро, что в тех не успевало еще поселиться достаточно жабьей вечности, которая этому могла бы помешать.
Тогда в тех краях убили нескольких обыкновенных больных, у которых были просто корчи от желудка, и уже после того, как все кончилось, люди долго не могли успокоиться и назвали тот год Зимой Оборотней. Так что к лучшему, что Гэвин постарался людям не попадаться на глаза, потому что чужеземца в тех краях вряд ли бы тогда приветили, а уж заподозри кто, что он во всем этом виноват, и вовсе бы не помиловали.
В лесу, горящем от солнца, нашел для Гэвина волк одного из призраков, и, когда они его видели, эта тварь выглядела уже почти совсем как человек, но отчасти и как волк, как будто бы оборотень стал превращаться из человека вволка и застыл в превращении. Ходила тварь все-таки еще на четырех ногах, и по спине у нее была серая шерсть, а голова — вытянутая, полная волчьей жестокости. Но когда она обернулась (выглядела она сонной от сытости, и Гэвин подошел почти совсем близко, прежде чем она обернулась), он увидел, что с ее морды смотрят на него знакомые, прекрасные как вечность, всезнающие янтарные глаза.
— Ты не сможешь меня убить, — сказала она. — Ты знаешь, кто я. Ты не можешь убить самого себя.
И тогда Гэвин ударил — так, как будто жизнь его зависела от того, насколько точно попадет копье туда, где могло бы быть сердце, если бы только у призраков могли быть сердца. И волк взвыл, и вой его был полон тоски.
Голосом, вдруг охрипшим, Гэвин ответил тому, кого больше не было:
— Я только что это сделал. 
Потом он добавил:
— И я сделаю это еще пять раз.
Еще пять раз ясеневое копье поднималось и разило без промаха, и еще пять раз серые призраки, лишившись своей видимости существования, исчезали в Пустоте за пределами мира, туда, где несуществующему и положено быть, и, опустившись в пятый и последний раз, копье вдруг потяжелело и выскользнуло у Гэвина из рук, вонзившись в землю, и вверх из него рванулись ветки, а корни его вплелись в землю, и когда Гэвин, изумленный, отступил назад, перед ним стоял ясень — просто ясень, спящий зимним сном в заснеженном лесу.
Исполнив то, для чего было оно предназначено судьбой еще в те мгновения, когда мир только начинался и первые звери выходили из коры Мирового Ясеня и пили из родника у его корней, копье вернулось тоже к самому себе — к своей сути ясеня. Хотя, конечно, Гэвину узнать его было трудно: это дерево на здешних островах растет кое-где, но редко. Потому-то его древесину и ценят здесь очень высоко.
— Странно это все-таки, волк, — сказал потом Гэвин, когда они сидели в лесу у костра и волк, вывернув голову, вылизывал почти заживший бок; иные из этих тварей набрались от людей столько людского, что могли уже заблуждаться и полагаться не на истинную свою силу, а на силу клыков и мышц, а у последней из них была даже дубина.
— Эх, — сказал Гэвин. — Надо бы было мне тебя с женой бельчатника познакомить. Тебе б ее травы пригодились. Да и мне тоже, — добавил он. Плечо после удара дубины последней твари, пригревшись у костра, разламывалось.
Волк поднял голову, приоткрыв в усмешке клыки и в глазах у него проплясали отблески огня.
— И что с того? — сказал Гэвин. — Всего-то раз он меня и успел зацепить.
Если бы Гэвин не боялся выпустить из рук древко, все могло бы кончиться куда быстрее, одним броском копья, но решиться на это было все-таки свыше его сил; потому-то его и успело зацепить, и еще потому, что его слишком держали янтарные очи, которые ОНИ сохраняли до самого конца.
— Я что говорю, — сказал Гэвин, — странно это: обычное же копье, сколь раз отец с ним ходил в Летний Путь… Эх. — Он помял плечо. —  Ну, волшебное. Неужто я магии не видел? Но дерево… это… Что это значило, а, волк?
Волк смеялся (так казалось Гэвину). А на деле он просто улыбался. Ему было тепло и интересно смотреть на огонь, и бок больше не болел. Несколько мгновений он смотрел на огонь, а потом повернул голову к лесу.
— Наверно, ты понимаешь, — чуть дрогнувшим обидой голосом сказал Гэвин. — Это понимают звери, и лиственницы, и камни. А я нет. Я всего лишь человек.
А волк был всего лишь волк; и он тоже потерял что-то, как Гэвин потерял в себе зверя, понимающего слова Мира, не задумываясь о них. Поэтому волк думал о лесе, который ждал его. Приближалась ночь, и на крик сороки, возвратившейся спать в лес из деревни, он насторожил уши. Было время, когда Гэвин чуть нечаянно не сделал из него собаку; почти уже сделал — но теперь это был истинный волк, и собакой он не смог бы стать, если б и захотел. Никогда в его жизни не было службы и преданности; дружба — да, но дружба ведь совсем иное, хотя кто знает, что об этом думают собаки и волки, и думают ли вообще.
Общая охота была закончена, и среди деревьев сгущались сумерки. «Что ж, человек, мне пора», — так можно было бы перевести движение, которым волк шевельнул хвостом, а потом вытянул его, неторопливо поднимаясь, горизонтально над землей и сам весь тоже словно вытянулся, становясь на глазах почти в полтора раза длиннее. Все еще в неуклюжих лохмах, по-молодому нескладный, он все-таки был красив — бесконечно красив, как красиво все, что на своем месте и соответствует собственной сути. Во всяком случае, все живое и сущее здесь, на Земле. О мертвых и несуществующих ближе к ночи не будем говорить.
— А хорошо, что я тогда не снял с тебя шкуру, — сказал Гэвин.
Волк шевельнул ушами на его голос, провожая взглядом еще одну сороку, возвращавшуюся из деревни, и скользнул в сумерки. К утру он не вернулся, да Гэвин и не ожидал, что вернется. Должна была произойти еще одна их встреча, чтоб они поняли наконец, кем стали друг для друга; но встреча эта суждена была не там и не тогда.
Путь Гэвина домой оказался неблизким, и вел он через фьорды, забитые льдом, и несколько людских селений, где слова о случившемся к западу от них разлетались уже, как испуганные птицы, и там Гэвин услыхал о Зиме Оборотней и впервые понял, что мог бы угодить в скелу, которая бы ему не очень понравилась. Но в этих самых местах к западу испокон веков бывали странные вещи, и потому людей вести о них не удивляли настолько, как случись они где поблизости, и занимали не больше, чем слова об Охоте на Сребророгого Оленя, которая была достаточно близко отсюда и для вестей о которой находились и уши, и рты. В толках о том, кому достанутся рога и кому отдаст отец Ивелорн-гордячку, была для людей отрада, как и в том, что оборотни завелись не в их округе, и в том, что охотники не из их округи гневят Хозяйку Леса; Гэвин, который мог позволить себе не одобрять дела кого-то из рода Гэвиров, но никому другому, некоторое число раз ввязывался в ссоры по пути и, узнав все нужное ему о дороге, гостеприимства более не искал, чтоб не сделать в этой округе нынешний год Зимой Свар с Чужеземцами.
Волк же вернулся домой другой дорогой — как возвращаются звери, и было его странствие куда более наполнено запахами и вкусами, исследованиями незнакомого для его глаз и лап, вкусным и чистым морозом (не травленным дымом и стряпней), а еще — поскольку он был не просто волк — наверняка и своими собственными скелами в зимнем лесу, и уже почти у самого Гэвинова хутора их дороги пересеклись случайно, если такое бывает случайностью, и волк, завидевший Гэвина первым, остановился и задумался ненадолго, вспоминая носом, как вспоминают звери, а потом сел, плотно подвернув хвост, и стал смотреть на торящего путь лыжника, а Гэвин подошел к нему и тоже остановился, и впервые в жизни его разговорчивость так и осталась в кармане.
— К дому все же не подходи, — заговорил он минуту спустя. — Ягри — это мой сводный дядя — Ягри даже я не смогу объяснить, что твоя шкура не про него.
Об этом Ягри, сыне Гэвира, говорили, что он не успокоится, пока не добудет волков больше, чем сам Маррит Охотник; но к двадцати семи волчьим шкурам он так и не прибавил двадцать восьмую. Одним из первых среди Гэвиров он погиб девять дней спустя, но тогда Гэвин знал только, что Ягри (хоть и уважал по-настоящему лишь волчью охоту) отправился вместе с его старшим братом за Оленем, и это поворотило его мысли к нынешним тревогам.
— Эх, знать бы, что там! — проговорил Гэвин, оглянувшись туда, где был его хутор, и потом посмотрел опять на спокойно улыбающегося волка, потер лыжным шестом висок и вздохнул. — За копье отец меня убьет, — сказал он.
Но когда Гэвин вернулся домой, там оплакивали уже его старшего брата, тело которого принесли позавчерашним днем из леса, и никто не убил Гэвина, только мать, притиснув его к себе, постояла так, дрожа, несколько мгновений. За делами той зимы всем было не до охоты Гэвина, и без объяснений казалось ясным, что из самолюбивой его выходки могло произойти. А сам он рассказал, конечно, всю историю, да не слишком-то много имел времени о ней вспоминать, оттого что душа его очень скоро была занята без остатка. В скелах о распре Гэвиров и Локхиров звучит часто имя Гэвина, сына Гэвира; упоминается там и его волк; но на вопрос о том, как началась эта странная дружба, отвечали по-разному, а вы, прочитавшие эти строки, знаете верный ответ.

БРОДЯЧАЯ СУДЬБА

Прекрасен, как солнечный свет, был корабль, возникший на горизонте вместе с утренней зарей, — прекрасен, хотя и не похож совсем на те корабли, которые ждала Хюдор всем сердцем; да и рано еще было ждать их — только осенью должны были они появиться, с изрубленными бортами, тяжело сидящие в волнах под грузом добычи и сияющие пурпуром парусов, — Гэвин всегда, возвращаясь, приказывал поднять пурпурные паруса.
Кто не слыхал, что драгоценный пурпурный покров, из которого были они скроены, добыл он с барки, перевозившей подношения для храма Восьмирукой богини Земли? Кто, зная о великом этом деле и о других великих делах, прославивших имя Гэвина, не позавидовал бы его невесте? Кто не понял бы, отчего, увидав ночью сон о корабле, приближающемся к берегу, с сердцем, бьющимся неразумной надеждой, выбежала она на рассвете на березой поросшее взгорье, откуда далеко видно море и горизонт?
Но не только одна Хюдор — многие в то утро на побережье проснулись от странного чувства, толкнувшегося в их сердца, точно далекий перебор струн, и обратившего взгляды их к морю, где приближались и словно все ярче пылали золотые паруса. Таких парусов не бывает у кораблей, срубленных в здешних краях.
Старики, вернувшиеся когда-то удачно из заморских набегов, говорили между собою, что лишь далеко на юге, среди вечно зеленеющих островов, где шумят разноликие гавани, женщины черноволосы, а города пышны, видали они такие колдовские рейчатые паруса, похожие на крыло бабочки; а бортами этот корабль был еще удивительнее — высок и крут, без весел, и вместо грозно оскаленной звериной морды на высоком носу — лебедь, взмывающий ввысь, распахнув крылья. Так быстро летел корабль тот вперед, что вот уже видны были и лебедь, и ленты, вьющиеся на парусах, и видно, что ни одной живой души не заметно на нем; в рассветных сумерках окутан он был словно бы дымкой и летел, как песня, а когда люди на побережье прислушались, то различили, что и вправду песня летит вместе с  ним. Никто не запомнил ее слов и не запомнил мелодии, вспоминали только, что был это женский голос, невыразимо прекрасный и невыразимо печальный, и у всякого, кто его слышал, сердце замирало, точно от боли и от желания слышать его еще и еще. И вот так, на глазах у оцепеневших людей, дивный корабль шел к побережью, прямо на рифы, где кипят вечно гибельные седые буруны, и, не сворачивая, не меняя парусов, прошел сквозь камни, будто и не было их у него на пути, а потом растаял, как тает сон или туман. Но песня продержалась в воздухе на мгновение дольше, и последние слова уловили люди: «… моря волны свои».
Говорили об этом много, но так и не смогли понять, что это было, и почему случилось, и как. А в глухих лесах с того летнего дня стал слышаться иногда женский голос, поющий о чем-то, невыразимо прекрасный и невыразимо печальный.
Обо всем этом собираюсь я написать книгу, сидя здесь и думая о том, могут ли иметь какое-нибудь значение судьбы людей, живших и умерших две с лишним тысячи зим назад, для нас, живущих так много долгих, долгих поколений спустя. Когда прыгает вниз с дверей королевской библиотеки, зависая в воздухе, как саламандра, черный мягколапый кот, когда в пыльном столбе воздуха от окна на рассвете золотом поблескивает гербовый знак купца и изготовителя, вытисненный на боку брусочка туши, и танцуют искринки, я поглаживаю за ушами трущегося кота, а свежерастертая тушь пахнет так, что этот запах, возможно, и есть единственная причина, по которой я сейчас обмакну кисточку в черную, густую, прекрасную жидкость. Запах туши! Он избавляет нас от трех величайших бед: от одиночества, — ибо тот, кто вдыхает его, словно вступает в общение с людьми, которым он хотел бы передать свои мысли, и с людьми, которые передали свои мысли ему; от неискусности в речах — ибо тот, кто умеет выражать свои мысли так, чтобы людям они были понятны и складом изящны, принят с улыбкою в обществе и во всех собраниях, где говорят о красоте женщин, сиянии звезд и о тонком, исчезающем и изысканном в стихах; и от лени, ибо чтение и письмо — занятия весьма почтенные. Запах туши! Я надеюсь, что и вам, кто раскроет эту книгу и вдохнет запах ее страниц, передастся он, не успев еще выветриться.
И вот потому в соответствии со старинными записями, стихами, пословицами и собственным разумением расскажу я вам здесь повесть об Оленьей округе, в которой жил Гэвин, о том, как Гэвин плавал на юге в год, когда задумал он добыть великую южную крепость Чьенвена, о том, как люди севера и юга мерились судьбой и что из этого вышло, о том, как корабли плыли домой, на север, к Внешним Островам, и о том, как Гэвин сражался на мысу между землей и водой, и потом, зимой, в красивом нечастом лесу; расскажу также и о том, как пришлось ему стать изгнанником и разыскивать убийцу, и о том, как в своих поисках забрел он в страну иную, и о том, как двое не мерились судьбой, потому что судьбы у них не было. А в заключение расскажу я вам повесть о том, как девушка по имени Хюдор вышла замуж. Вот с нее-то, с красавицы-раскрасавицы Хюдор, мы и начнем.

ПОВЕСТЬ О ХЮДОР, ДОЧЕРИ БОРНА

Хюдор, дочь Борна из дома Борнов, вступила в возраст невесты лишь этой зимой. Но загляни она в свое сердце — увидела бы, что Гэвин царил там еще с тех пор, когда думала она о замужестве так, как думают о новой кукле. Маленькой девочкой она слышала рассказы о Гэвине, сыне Гэвира из дома Гэвиров, и о его удаче; она росла — и слава Гэвина росла вместе с ней. Зимою на играх и собраниях за рукоделием, где встречается молодежь, Хюдор смотрела на него, сидя у стены или в сторонке, и один только Гэвин умещался тогда в ее очах — молодой, веселый, статный, с глазами цвета моря и белозубой улыбкой, щедрый и беспечный, как бог. Хюдор не старалась обратить на себя его внимание, она была горда, и она была дочь Борна. Даже ни одной шерстинки не выдернула она из его куртки, а ведь это совсем невинное кокетство, и даже не кокетство вовсе, никто бы не отказался с этой шерстинкой получить и себе часть от Гэвиновой удачи. Хюдор была спокойного нрава, и, если Гэвин снился ей по ночам, она от этого не сохла и не желтела лицом, и высыпалась не хуже, чем обычно. Ничто еще не возмутило тишины ее сердца, ибо чувство ее к Гэвину, хоть и не было больше детским, оставалось тихим, ровным и глубоким, как бездонные озера в лесу. Этим летом, думая о нем, Хюдор не гадала о будущем и не перебирала прошедшее; она пыталась представить себе, что делает сейчас Гэвин, и виделись ей корабли, сшибающиеся в схватке, и как трещат от удара ломающиеся весла, и чудовищный клубок сцепившихся в битве команд перекатывается с лязгом с одного корабля на другой, и города в огне, покорно сулящие выкупы (Хюдор никогда не видала каменных стен, и оттого представлялись они ей похожими на окружавший ее дом частокол), а чаще всего — корабль Гэвина: длинная, крепко обшитая дубом «змея», быстрая зеленая пена, хлещущая из-под ее носа от ударов волн. Ныряют вверх-вниз борта с выставленными вдоль них щитами, и на высокой «боевой корме» стоит Гэвин, бьется на ветру черный «волчий» парус, и над кораблем, с распущенными длинными волосами, летит прекрасная и грозная дева — судьба Гэвина, его удача, доля, участь его под небом, его филгья. Каждому дается она от рожденья, и не узнает поражений и неудач тот, чья филгья будет к нему добра. А такой удачливой филгьи, как у Гэвина, не бывало еще ни у кого на свете. Единственный из всех сыновей Гэвира, еще подростком уцелел он в распре Гэвиров и Локхиров, едва не погубившей до последнего человека два именитых этих дома, и, когда Гэвин стал капитаном, плававшие с ним много могли порассказать о том, как редкостною добычей или спасением бывали обязаны разве что лишь удаче Гэвина.
Хюдор верила твердо, что и в этот раз филгья Гэвина приведет его благополучно назад из летнего плавания, и осенью, когда играются свадьбы, сыграют свадьбу и для них, и Гэвин введет ее хозяйкою в свой дом.
А еще, думая о нем, Хюдор чувствовала гордость. Ведь сколько невест вокруг, есть и родовитее ее, и красивей, и любая мать была бы рада иметь своим зятем Гэвина, сына Гэвира, Гэвина-с-Доброй Удачей, а все-таки Гэвин выбрал ее. Так уж случилось, что искать ему невесту более было некому. Мать Гэвина погибла в той горькой распре, старый Гэвир недолго после того прожил и женить сына не успел, не успел даже и сговориться о его женитьбе, и сам Гэвин с этим не спешил. Он рано стал капитаном, в пятнадцатую свою зиму впервые пошел в море с отцом, на следующий год Гэвир, сын Гэвира из дома Гэвиров, остался уже дома, а корабль его и дружину повели Гэвин и помогавший ему сводный дядя, Кяхт, сын Гэвира из дома Гэвиров; а в следующем году Гэвир умер. Немного спустя и Кяхт погиб — разбил ему голову камень, брошенный с корабельной мачты, — но тогда он вырастил ужесвоего соколенка (как любил звать Гэвина) в сокола, которому не нужна была теперь ничья помощь ни в морских походах, ни в набегах на суше.
И остался Гэвин старшим мужчиной и на своем корабле, и в своем доме. Жениться — ведь для этого нужны сватовство, то-се, переговоры насчет вена за невесту, хлопоты… Все казалось ему, что это может еще годик да подождать; хозяйство у него в доме вела старая верная его нянька, Фамта, а в женщинах у Гэвина недостатка не было никогда, хоть он и не привозил домой женщин, достававшихся ему при разделе добычи, продавая обыкновенно их на Торговом острове по пути домой, и не держал наложниц в доме. Зачем это ему, если и без того зимою, когда Гэвин ставил свою охотничью палатку в заснеженном лесу, то и дело можно было увидеть ведущие к ее пологу следы маленьких девичьих унтят?
Был он из тех парней, вокруг которых девушки вились бы толпами, даже и не будь он ни сыном Гэвира, ни прославленным капитаном. Со всеми своими милыми он был щедр, не жалел для них самых замечательных заморских подарков и расставался с ними по-доброму; краснощекие дочки простых дружинников бегали к нему чуть ли не в открытую (в тех краях молодежь держат нестрого, лишь бы в подоле не принесла, а если и принесет, о таком отце, как Гэвин, пусть даже не брал он твою мать в свой дом, все одно говорят не со стыдом, а с гордостью), случалось и служанкам из иных домов бывать в палатке Гэвина.
Кумушки, судача о том, что с милыми своими гордый сын Гэвира так неразборчив, поговаривали даже порой, что — кто знает? — быть может, он и женится на одной из них. Гэвин многое себе позволял не как у других, а поскольку удача всюду шла с ним вместе, людям казалось это должным. Но кумушки кумушками, а Гэвин Гэвином. Чтоб задумался он о молодой хозяйке в доме, о сыне, будущем Гэвире, о семье, не румяные щечки нужны были, не задорные, быстрые глазки и не бойкий язычок. Говорят: орел выбирает в подруги себе орлицу, не куропатку. Вдруг прошлою зимой подсел он к Хюдор на посиделках, где девушки за работой то поют, то болтают, а парни их обхаживают.
— Давай подержу я тебе кудель, девушка, — сказал.
— Держи, — отвечала Хюдор, — если хочется.
— Какой ты красавицей нынче стала, Хюдор, дочь Борна, — улыбнулся ей Гэвин, — а ведь, когда уходил я той весной в плавание, была еще коротышкой!
— Разве? — спросила Хюдор.
— Была, была, тоненький такой стебелечек! Я помню… (Хюдор хотела спросить: разве и вправду стала она такой уж красавицей?) А теперь вон какая выровнялась — станом стройна, как молодая сосенка, коса у тебя точно золотая цепь, которой в городе Аршебе гавань загораживают! Не слышала, как мы нынче переплывали ту цепь?
—  Не слышала еще, — сказала Хюдор.
Гэвин стал ей рассказывать, вот уж что он умел —  угождать девушкам, охочим послушать про удивительное; случалось, наседали они на него целой толпой, требуя: «Расскажи!». И тогда тоже собрались вокруг, притихли от интереса. Переплывал цепь Гэвин вот как: его «змея» неглубоко сидела в воде, и, подведя ее к притопленной между поплавков цепи, он велел всем, кто не на веслах, с оружием в руках перейти на корму, и нос корабля поднялся; потом «змея» проплыла еще вперед, так что цепь оказалась под ее серединой, все перебежали на нос, и корабль перевалился через цепь и соскользнул с нее в воду; «змея» Гэвина, именем «Дубовый Борт», оказалась достаточно крепка и не переломилась.
У сдержанной Хюдор, слушавшей его, разгорались глаза. А Гэвин, рассказывая, смотрел на нее и думал: «Как раньше я тебя не замечал?» Не удивительно, впрочем, что не замечал, — Гэвин с тех пор переменился немного, да и Хюдор переменилась. И что сейчас заметил, не удивительно: и вправду выросла она красавицей, высокой и статной, сероглазой, молчаливой не от застенчивости, а от спокойного достоинства, с улыбкою редкой, зато ясной, как солнышко; не с первого взгляда привлекала она к себе, но кто уж разглядел красоту Хюдор, не позабыл бы ее никогда. Брови у нее были тонкие и темнее волос, отчего и прозвали ее Хюдор Темнобровка, и платья она носила неяркие, густо-синие или лиловые, и очень шли ей эти цвета.
— Ах, хороша была цепь, —  заканчивал Гэвин, — хотел я даже не продавать ее, сюда привезти, да потом решил: зачем? Я-то не собираюсь никого держать на цепи, ни на золотой, ни на железной. А теперь вот думаю, надо было расковать да хоть одно звенышко привезти напоказ, ведь цепь из чистого золота и толщиной с руку, как твоя, Хюдор, коса!.. Зато вот нарукавья эти оттуда, из Аршеба. — И Гэвин вынул их из кармана на поясе так, словно были они из простого дерева. Девушки заахали, уж очень красивые были нарукавья, широкие да тонкие, с золотою крученой нитью и яркой финифтью такой тонкой работы, что не только здесь, но и на юге, должно быть, редко видали. Когда все налюбовались ими вдоволь, сказал Гэвин:
— Я таких две пары привез, одну сестренке отдал; а эту — бери-ка ты, девушка с косою как аршебская золотая цепь!
— Благодарю за подарок, Гэвин, сын Гэвира, — отвечала Хюдор, не отводя глаз. — Но за рассказ благодарю тебя вдвое, ибо он ценней. Золото сотрется, и финифть почернеет; а повесть об аршебской гавани будут повторять певцы, пока не уйдут под море острова…
— Певцы? — повторил Гэвин и тоже посерьезнел, взъерошил рукой русые свои кудри. — На певцов плоха надежда, Хюдор. Уж скорее они будут петь о чьей-нибудь красоте… родятся ведь после нас новые красавицы, и родятся новые капитаны; но, — добавил он, гордо встряхнув головой, — пусть только кто из них попробует меня превзойти!
Таким он был с Хюдор, и таким она его любила. Всю зиму он рассказывал ей о своих плаваниях, а встречались они прилюдно, и у охотничьей палатки Гэвина не видать было больше девичьих следов. Отец и братья Хюдор улыбались довольно; а она помалкивала, будто лестно ей было такое внимание, и более ничего.
Весною, когда после прощального пира пришли люди на берег проводить уплывающие из родного фьорда Гэвиновы корабли, Хюдор была там тоже — вся ее семья там была, провожая ее старшего брата, Борна, сына Борна из дома Борнов, который тоже отправился с Гэвином вместе. Красивее ничего Хюдор не видала в своей жизни, да и этот фьорд не видал зрелища красочнее, никогда еще с Гэвином не уходило такой пышной и гордой флотилии: восемь боевых «змей», четыре грузовых корабля с припасами, пять шестнадцативесельных юрких однодневок вдобавок, да еще в море к нему должны были присоединиться корабли из соседних округов.
Сверкали пурпуром паруса «Дубового Борта», и вторая «змея» Гэвина, именем «Лось», и остальные — разноцветными парусами, блестело все от воды и от солнца, рябило в глазах от полосатых шатров на палубах кораблей, щитов, выставленных вдоль бортов, золоченых флюгеров на шестах; как птицы летели над каждою «змеей» вымпелы с эмблемами тех именитых домов, чьи люди шли на корабле, и команды все — как на подбор, яркие плащи и доспехи горели на них ярче огня. И даже среди таких молодцов Гэвин был красивей всех, ярче всех, заметнее всех, Гэвин Морское Сердце, лучший из капитанов.
Хюдор, как всегда, смотрела на него со стороны: не годится в такой момент подходить к кораблям посторонним, семейные росстани все уже были раньше, дома, и старейшинами округи все, что нужно, уже было сказано — на прощальном пиру. А теперь — протрубили рога поход; но перед тем, как взойти на корму «Дубового Борта» по золоченой сходне, Гэвин улыбнулся Хюдор и распахнул пошире алый свой плащ, чтоб стал ей виднее пояс на нем, шитый золотом; вот тогда-то и ахнули кумушки, узнавши узор, который видали до того у Хюдор под иголкой: всю нынешнюю зиму она этот пояс вышивала. И все поняли, что осенью, вернувшись из-за моря, Гэвин пошлет сватать к старому Борну.
Сказано: нет радости без чьей-нибудь печали. Несколько дней спустя, уже совсем не так заметно и пышно, как Гэвин, и людей провожать его пришло куда меньше, уходил из своего фьорда единственный из именитых молодых людей округи, кто не с Гэвином пошел в боевое плавание по Летнему Пути, как зовут море в тех местах. Логер, сын Локхира из дома Локхиров, был тоже единственным из сыновей своего отца, кто уцелел в той распре; кроме него, остались в живых еще несколько его дядей и двоюродных братьев, осталась и часть богатства у приверженцев Локхиров после того, как старейшины округи десять зим назад решили, что достаточно уже было зла на их земле и нельзя допустить, чтобы кровь двух таких родов вовсе иссякла, и заставили Гэвиров и Локхиров сойтись и сговориться о мире. Локхиры свою часть договора выполняли честно, да и новых распрей не затевали, но люди все же продолжали держаться от них в стороне. С Логером, сыном Локхира, ходили за море только сыновья дружинников старого Локхира, отца его отца, и их сыновья, а сыновья сыновей росли, чтобы пойти в море с его сыном; такая уж была дружина у Локхиров — верная в удачные дни и в неудачные, на добрые дела, как и на злые, верная одинаково. Логер был неплохим капитаном, но не было у него, конечно, ни такой удачи, как у Гэвина, ни такой славы, и добыча много меньше. С Гэвином они были сверстники.
Уродился этот сын Локхира довольно видным парнем: сероглазым и без единой курчавинки в каштановых волосах, красивым той сумрачной красотой, которая бывала у Локхиров. Сам по себе он вырос бы, пожалуй, не в отличку от других, разве что тише и задумчивей нравом, чем его сверстники, но свирепая и грозная слава Локхиров следовала за ним по пятам, вот она-то и сделала его одиноким и угрюмо-молчаливым. На всех веселых шумствах холостежи, где должна бы кипеть и вырываться наружу молодая кровь, Логер, сын Локхира, не бывал в числе ни заводил, ни весельчаков. Но с тех пор, как Хюдор, дочь Борна, из худышки-пигалицы стала выравниваться в златокосую красавицу, все чаще Логер стал появляться там, где бывала она; и на играх, и на собраньях с рукодельем, где Хюдор смотрела на Гэвина, усевшись у стенки, — Логер поглядывал на нее все чаще от противоположной стены. Братья Хюдор наблюдали за этим с опаской: если бы сын Локхира посватался к их сестре, отказать ему было бы неосторожно; но тут как раз объявился Гэвин, хохочущий, шумный, беспечный Гэвин, и он один занял все пространство вокруг Хюдор, так что никто другой не мог больше поместиться туда.
Поговаривали кумушки-сплетницы, что, мол, если бы Логер не глядел на Хюдор, то и Гэвин не посмотрел бы на нее, и что все это, мол, была лишь старая история Гэвиров и Локхиров, старое сведение счетов на новый лад. Да только ошибались кумушки, как часто с ними бывает. Гэвин — это Гэвин. Он увидел саму Хюдор, а не ее отражение в чьих-то глазах. И он никогда ни на кого не обращал внимания, когда брал то, что хотел взять.
Случилось так нынешней зимой, что Хюдор, дочь Борна, уронила клубок золотых ниток. Выкатился клубок на самую середину комнаты, и двое оказались над ним одновременно: Гэвин и Логер. Но Логер не нагнулся за клубком: что было бы проку, если бы поднял он его и вернул хозяйке, что бы это изменило? А Гэвин поднял и улыбнулся Хюдор через головы всех вокруг.
— Ты всегда берешь то, что хочешь, верно, Гэвин? — сказал ему Логер, сын Локхира.
Но Гэвин не расслышал — он уже шел к Хюдор Темнобровке с ее клубком.

ПОВЕСТЬ О КЕТИЛЬ, ДОЧЕРИ ГЭВИРА

В конце лета Кетиль, дочь Гэвира, младшая сестра Гэвина, вышивала однажды в гостях у Хюдор. Девушки были знакомы с детства, но издали. Были они ровесницы, Хюдор даже чуть-чуть помладше, оттого что родилась осенью, а Кетиль — в конце лета, но именно Кетиль, дочь Гэвира из дома Гэвиров, казалась младшей из них. Она была хорошенькая и шаловливая, как молодой рысенок, и Йиррин, певец из дружины Гэвина, частенько говаривал, что у этой кошечки мягкая шерстка, но очень острые коготки. И не мудрено; Йиррину от ее коготков немало доставалось. Кетиль была порывиста, капризна, насмешлива и горда, как все Гэвиры; у нее гордость эта приняла вид заносчивости, порой по-ребячески смешной, а порою жестокой.
После того как умерла старая Фамта, Кетиль осталась хозяйкой в доме и справлялась, в общем, неплохо, только бывала несправедлива со слугами и никогда не хотела в этом признаваться, а порою, загоревшись каким-нибудь делом, превращала весь дом в один большой чан с мокнущим пером из подушек или в сушильню для лекарственных трав, так что ни вздохнуть, ни повернуться, и тогда Гэвин, хохоча, спасался в своей охотничьей палатке. Кроме Кетиль, у него была еще одна сестренка, Айнин, сорванец десяти зим от роду, души не чаявший в старшем брате и разорявший все птичьи гнезда и беличьи кладовые на два дня пути вокруг.
Этой зимой, как прошел слух про Хюдор и Гэвина, Кетиль зашла посмотреть поближе на ту, что могла стать ее невесткой. Пришла, конечно, не непрошеной — перед тем, встретившись с Хюдор на вечеринке, заговорила с нею, расспрашивая, не откажется ли та поделиться рецептом одного особенного пирога с грибами; обеих девушек, конечно, смущала причина, что свела их вместе, и Кетиль напускала на себя тогда особенную надменность, однако недолго, а Хюдор была особенно молчалива, и тоже недолго. Им трудно было бы оттолкнуть друг друга: обе они любили Гэвина и желали бы, чтоб весь мир его любил; этим они отличались от маленькой разбойницы Айнин, желавшей, чтоб Гэвин принадлежал ей, и только ей одной. В это лето девушки встречались все чаще. Их сближало то, что обе они ждали. Хюдор — Гэвина и брата, а Кетиль — тоже Гэвина и еще того самого Йиррина, который прозвал ее Рысенком, Йиррина-певца.
Йиррин, сын Ранзи, был родом сдругого берега острова, за горами, из таких краев, о которых здесь слыхали разве что от купцов, плавающих у тех берегов. Купцы донесли начинавшуюся славу Гэвина и туда, и Йиррин обогнул по побережью Южный Мыс и явился в эту округу, чтоб посмотреть на капитана, о котором такое говорят, и отправиться с ним вместе за море, если он окажется не хуже, чем разговоры о нем. У Гэвина в дружине прежде не было чужаков, и Йиррин оказался первым. О происхождении его люди здесь знали не больше, чем Йиррнн сам о себе сказал, а он мог сказать только, что он сын Ранзи — имя, которое никому ничего не говорило. Был этот Ранзи простой хуторянин, из тех, у кого все богатство — два десятка овец, шесть коров да клок ячменного поля, так что, когда уродился у него сын, которому шумели в уши песни о широком свете, чудесах и подвигах по другую сторону Летнего Пути, ничего этому сыну не оставалось, кроме как пойти в кормление к предводителю какой-то местной дружины, оттого что отцу снарядить его своекоштным дружинником было бы не на что. А отец лишь плечами пожал — сыновей у него было шесть душ, и хоть одной парой рук меньше в поле, но меньше в доме и лишним ртом.
Случилось так, что, покуда Йиррин добывал себе за морем имя, родной хутор его разорили в одном из тех набегов, что бывают между соседними округами. Говорят, в тех краях есть песня о том, как Йиррин, сын Ранзи, отомстил за свою родню; но не Йиррин сложил эту песню, и никто никогда не слышал, чтобы он вспоминал о ней. Что бы ни было у него за спиной, он остался веселым певцом, только задумывался иногда в начале зимы, когда от первых морозов трещит лед, но ненадолго, на минуту-другую, и никто этого не замечал. Свою главную славу он добыл здесь, в дружине у Гэвина; но и прежде был известен в родных краях, и мог бы разбогатеть со своей доли в добыче и подарков за песни от своих капитанов, если бы только не был легок на траты, как певцу и положено: когда он сюда явился, только и были у него, что конь, на котором он приехал (правда, недурной), меч, арфа и прочее такое, что можно унести на своих плечах, хотя, надобно сказать, одет он был тогда богато, и в кошельке сколько-то звякало. Певец он был очень хороший и дружинник неплохой — а ведь с Гэвином плавали лучшие воины, было с кем сравнивать, — и шутки у Йиррина не отсыревали ни от соленой воды в самом трудном походе, ни от браги в самом долгом пиру, а это большая подмога и в пиру, и в походе. Очень немного времени спустя Йиррин стал для Гэвина не просто певцом, а побратимом. Такой уж был Гэвин — он многое себе позволял не как у других. Если Йиррина он этим так и не испортил и тот не стал лезть вперед сыновей именитых домов там, где ему бы полагалось стоять позади, заслуга тут Йирринова, а не его.
И со свадьбою Кетиль было вот точно так же. Ведь Йиррин только в шутку стал воспевать Кетиль, дочь Гэвира, появившись здесь; была она тогда совсем девочкой, как и сейчас, — шаловливой и хорошенькой, рыжекудрым рысенком с зелено-прозрачными глазами, и начинала уже строить из себя взрослую, требуя эти песни, как дань, — певцу так именно и положено воспевать женщин из дома своего вождя, конечно, ежели талант его годится для песен о женской красоте. Йиррин выход нашел легко: его песни были такие, как надо, а все-таки с улыбкой — он и подыгрывал капризной девчушке-подростку, и посмеивался над ней, да и над собой заодно. И это именно Гэвин, правда тоже в шутку, стал заговаривать о том, что для такого друга, как Йиррин, мол, ему ничего не жалко, даже собственной сестры в жены. Словно он проверял, сколько еще люди ему спустят. А люди спускали: Йиррин был славный парень, а Гэвин был Гэвин, и к тому же никто по-настоящему не мог поверить, что когда-нибудь Гэвин это скажет всерьез.
Йиррин тоже в это не верил. Он-то всегда помнил, что он здесь чужак и даже дома, куда можно ввести жену, у него нет, и слишком легкий был человек, чтоб об этом горевать. Но Кетиль росла; и Йиррин попался в сеть своих собственных песен, как с певцами это случается. В его поэтических ухаживаниях игры становилось все меньше, а в словах Гэвина насчет свадьбы доля шутки все убывала, а доля решения росла. Этою весной его слова звучали уже почти всерьез. А вот Йиррин, правда, никогда не переставал подшучивать и над собою, и над Кетиль тоже. Одно время она поэтому даже полагала, что сын Ранзи в ней все еще продолжает видеть лишь ребенка, и заставила его за это поплатиться с той жестокостью, которая в ней была. Тогда-то Йиррин и сложил о ней песню «Три сойки», где рассказано, как спорят сойки между собою и две насмехаются над Кетиль, а третья восхваляет ее, и выходит из этого драка, в которой худо приходится сойке-восхвалительнице, и, ощипанной и ободранной, едва удается ей удрать, а в конце рассказчик относит ее судьбу к своей: мол, 

вот и я, как
эта сойка,
все хвалю,
коли уж начал,
и боюсь,
за это тоже
без хвоста меня
оставят!

Песни-споры здесь сочиняли с давних пор, а вот соединить в одну песню хвалебную — скойлту — и насмешливую — кялгью —  еще никто не пробовал, и с тех пор такие вот песни зовут йирриновыми. По сравнению с Гэвином, Йиррин почти во всем поступал так, как положено и как все, — почти во всем, кроме песен. Кое-кто пытался подражать его манере, да выходило это большей частью неуклюже, а уж так играть размерами и созвучиями внутри строки, как он, никто не мог. Жаль только, в переводе сделать это уж совсем не выходит.
Про трех соек сложилось у него так складно и весело, что даже Кетиль смеялась. И, кстати сказать, как бы ни досадовала она на Йиррина, как бы ни насмехалась над ним, а с тех пор, как услышала его впервые, вздумай кто-нибудь сказать при ней, что певец ее брата не лучший из всех четырех округ, от Кетиль ему было б несдобровать.
В нынешнюю зиму все уже заметили, что она любого пария могла бросить посреди разговора ради удовольствия обменяться с Йиррином лишнею задорной перебранкой, в которых так отточила свой язычок, что Йиррин совсем ее зауважал и говаривал, что, мол, этой девушке впору самой сочинять песни. А на слова Гэвина насчет свадьбы она лишь смеялась, а ведь прежде, еще год назад, фыркала: мол, не твое дело, братец, за кого меня выдавать. (Дело и вправду было не его: раз Кетиль оказалась старшей женщиной в доме, она сама себе была хозяйка.) И нынче весной, когда уходил Йиррин, сын Ранзи, в поход, она уже откровенно гордилась своею такой замечательной собственностью.
Трудно понять, что чувствует девушка, у которой такой, как у Кетиль, ветер в голове; она и сама наверняка не понимала; но сейчас, в разговорах с Хюдор, от которой уже почти не таилась, все чаще проговаривалась: мой Йиррин. И ждала, ждала все нетерпеливее, и женщина впервые просыпалась в ней этим летом ожидания. Нынешней зимой Кетиль тоже вступила в возраст невесты — восемнадцать зим.
Девушки сидели у Хюдор в ее светлице. Как водится в здешних краях, была то единственная постройка в два этажа на всем хуторе; первый, сложенный из камней, пустует от одного приезда гостей до другого, и обыкновенно там попросту хранится одежда, а на втором этаже, деревянном, куда ход по наружной лестнице, спят хозяйские дочки. У Борна и жены его, Магрун, была и еще одна дочь, старше Хюдор, но она вышла уже замуж и жила в доме мужа. Оттого-то в девичьей светлице на хуторе у Борна спала теперь одна Хюдор, и, как всегда бывает, комната сделалась похожа на свою хозяйку — чистая, светлая от струганых сосновых балок и стен, неяркая и тоже словно притихшая в ожидании.
На полу здесь все еще лежала душистая осока, которой посыпают жилье в Летний Солнцеворот; над окном и под низкими балками развешаны связки трав и кореньев (Хюдор добрая была травница), а еще висели там восемь связок беличьих шкурок, и девятая связка, неполная. Хюдор очень жалела, что не успела подстрелить еще четырех белок, тогда был бы уже полный набор на шубу — в тамошних краях считается очень хорошо, если невеста припасет к свадьбе шубу или накидку, или, самое малое, куртку, построенную собственными руками. И прочее все тут было, как у любой девушки: длинная кровать, похожая на ладью, и точно так же с резною мордой диковинного зверя в головах (эти звери — защитники — обороняют от всего недоброго, что любит подкрадываться к человеку во сне), корзинки с рукодельем Хюдор — с шерстью, с золотым шитьем, с вязанием; резная шкатулка-ларь с уборами, что стояла сейчас на стеганом, с вышитыми лосями, покрывале на кровати. Кетиль, когда приходила, всегда вытаскивала ее — порыться в уборах Хюдор и полюбоваться, особенно лишний раз теми нарукавьями, Гэвиновым подарком.
Над кроватью повешено было зеркало — для счастья и для добрых снов. Это зеркало в скромной светлице у Хюдор было одною из немногих заморских вещей, лишь на юге умеют делать такие; его не надо было смачивать водой, чтобы оно отражало, и всегда, точно в колодце, стояла в нем колдовская светлая глубина. Вот и сейчас, попадая на него, солнце бросало в угол комнаты золотое, яркое пятно.
Время было уже послеполуденное. Затянутые бычьим пузырем рамы из оконниц по-летнему были вынуты; в резные низкие окна залетал порой ветерок; от тепла, от сушеных трав, от запаха разогретых солнцем смолистых ярко-желтых стен, от горячего света на полу в светлице было томно, лениво и хорошо, покой стоял вокруг, и долетала издалека песня работников на току. С того места, где Хюдор сидела, было видно, как пляшут пылинки в луче, что бросало солнце, отражаясь от зеркальной глубины; если засмотреться, можно придумать, что это кружатся в воздухе снежинки — первые снежинки, что будут кружиться в воздухе осенью, когда вернутся корабли.
Хюдор сидела у окна за своею прялкой, в глубине комнаты на неподъемном дубовом ларе с одеждой Хюдор устроилась ее гостья с вышиванием, которое она принесла с собой. Жужжала прялка, а Кетиль полуприпевала, полуприговаривала негромко «Песню об Охоте на Сребророгого Оленя», сложенную Йиррином, — и хотя с губ ее слетали слова о горьких делах, с которых началась десять зим назад распря Гэвиров и Локхиров, горечи не было ни в ее думах, ни на губах. Бессознательно она повторяла интонации, которые слышала от Йиррина, и порою голос ее улыбался — ибо сын Ранзи был веселый человек и даже в эту повесть сумел вставить — туда, где возможно, — немного задорного своего света; а мысли ее были совсем о другом, и в задумчивости она то обрывала песню на полуслове, то начинала опять, хоть с середины, хоть с самого начала.

Много в мире
дев прекрасных,
много звезд над
океаном,
много острых
гор вонзают
в небо гордые
вершины.

Но светлее
звезд небесных,
неприступней
горной тверди
и, конечно,
всех прекрасней
дочка Арверна,
Ивелорн.

Знает кто-нибудь
об этом?
Да, пожалуй,
вся округа,
да и две
округи рядом,
а быть может,
и подале.

Что она всех
краше в мире,
твердо ведает
Ивелорн,
и, конечно,
старый Арверн
в том не смеет
сомневаться,
а холостяки
в округе
в этом клятву б
дали сразу!
Только что ей
эти клятвы?
Что их глупые
надежды?

«Никогда
не выйду
замуж!» —
таковы слова
Ивелорн.

Она поклялась выйти замуж за того, кто принесет ей рога Сребророгого Оленя — прекраснее этого зверя не было на свете, и Хозяйка Леса любила его и уж, конечно, не простила бы тому, кто б его убил; так что Ивелорн надеялась, что никто не отважится на такое, и к тому же даже найти быстроногого Оленя было трудно, а не то что догнать. Из всех искателей ее руки лишь Гэвир, сын Гэвира, и Локхир, сын Локхира, отправились на эту охоту, и Гэвир убил Сребророгого, а Хозяйка Леса сделала так, что Локхир вышел на то место минутой позже и, увидев, что опоздал, убил Гэвира своим охотничьим копьем. Много черных дел вышло из-за этого. Оленя жеХозяйка унесла с собой, и рога никому не достались; она не смогла спасти своего любимца, оттого что судьба Гэвира оказалась сильней, но, может быть, она все-таки надеялась его оживить, кто знает?

«Никогда
не выйду
замуж!» —
таковы слова
Ивелорн, —

пела Кетиль.

«Кто звезду
достанет с неба?
Кто велит
горе склониться?

Есть ли в мире
тот, кто стоит
моего
хотя бы взгляда?
Ну а если
есть — так что же?
Сердце ведь мое
свободно!
И ничто ему
не нужно,
кроме лишь
одной свободы».

«Дочка, это
неразумно, —
Арверн ей
сказать пытался. —
Есть порядок
неизменный:
дочь,
красавица-невеста,

а потом — жена,
хозяйка,
мать для дочерей
прекрасных.
Так заведено
издревле,
так и быть
должно вовеки».

Но в ответ ему
лишь гордо
головой
она качала.
«Что мне до
порядков древних?
Я есть я —
и я, Ивелорн,

только свой
порядок знаю!»

— Никогда я не могла ее понять, — добавила Кетиль. — А ты, Хюдор?
— И я не могла, — сказала та, качнув головой.
— Была она гордой — что ж? Можно быть гордой и не оставаться всю жизнь одной, как скала на острове Ивелорн! Ведь верно?
Остров Ивелорн — так называли теперь тот прибрежный остров, где был когда-то хутор Арверна.
— Такая была ее филгья, — сказала Хюдор. — Она родилась на свет только для того, чтоб из-за нее был убит Олень и Гэвиры с Локхирами начали распри. Она сделала свое дело и исчезла. У нее вправду был свой порядок — без свадебного пира и дочерей.
Кетиль запела-заговорила опять, теперь уже с того места, где остановилась.

И тогда сказал
ей Арверн:
«Дочь, отца уважь
хотя бы!»
«Хорошо, —
она сказала, —

хорошо, я
выйду замуж». —
« Поклянись!» —
«Клянусь, коль хочешь;
только мужем
моим станет
тот, кто мне
рога доставит

Сребророгого
Оленя —
вот такая
моя клятва!»
Так она
сказать могла бы:
кто стрелой
подстрелит ветер!

Арверн воин
был могучий,
в море выводил
дружину,
верно правил
кораблями,
воротясь
с добычей славной,

но на дочь
не знал управы.
Слишком уж
гордился ею,
слишком уж любил,
должно быть…

— А еще говорят, — фыркнула она, — от женщин все зло! Кто попускал Ивелорн — мать ее разве? Будь ее мать жива — разве б такое было? А Локхир с моим братом? Разве Ивелорн гнала их на охоту? Она-то как раз была бы рада, если б не нашлось парня, что для нее готов на в с е, — вот я отчего ее не понимаю!
— Она могла хотя бы жалеть о том, что из-за нее случилось, — сказала Хюдор. — Но она, говорят, даже и не жалела. Вот Арверн — он и вправду считал себя во всем виноватым, для него, должно, облегчением были те пираты… А Ивелорн было все равно. Как если б она была скала. Или филгья.
— Скала! — сказала Кетиль. — О! Вот оттого-то и потонула та пиратская «змея», что ее увозила, — какой же корабль не потонет, если целый неприступный утес на него нагрузить!
Вот в такие минуты Хюдор особенно ее любила — когда, неожиданно для нее самой, вырывались у Кетиль неожиданные, как проблеск молнии, словечки. И она смеялась, ласково глядя на Кетиль, встряхивающую гордо кудрями, а когда та, задохнувшись, перестала хохотать, добавила:
— А я слышала — океанские девы потопили тот корабль. Оттого что приревновали к ее красоте и не могли простить, что море увидело большую красавицу, чем они.
—  Когда она жила здесь, — сказала Кетиль, — солнце задерживалось дольше над нашей округой, чтоб глядеть на нее. Будь мы с тобой хоть вполовину так красивы, как она, — из-за нас весь мир бы лежал в развалинах, Хюдор!
— Так уж и мир, — отозвалась та.
— Не меньше, чем мир, — засмеялась Кетиль. — На меньшее я не согласна.
И запела-заговорила опять, прямо из середины:

«Хочет кто искать —
пусть ищет.
Кто найдет —
пускай находит.
Призовите
ваши филгьи —
может, будут
благосклонны!»

Так она им
отвечала.
Гордой девы
мысли ясны:
ей никто из
двух не нужен,
смертью пусть
играют оба,

пусть найдут
ее в ущельях,
шеи пусть
сломают в гонке
за Оленем,
недоступным,
как прекрасная
Ивелорн!

Но копье лишь
стиснул Локхир,
гордо Гэвир
улыбнулся.
«Жди, Ивелорн, —
он сказал ей
и встряхнул
легко кудрями. —

Я вернусь еще
с добычей,
и тогда
поговорим!»
Локхир же
промолвил только,
потемнев и
сдвинув брови:

«Ты моей, запомни, будешь!»

— А вот теперь об этом сочиняют песни, — добавила, сжимая кулачки, Кетиль. — А обо мне? Обо мне будут вспоминать только то, что я сестра Гэвина!..
— И еще, что из-за тебя Йиррин сочинил «йиррин-эзалт» — «песни Йиррина», — сказала Хюдор. — Ни у одной девушки на свете такого нет. И, по-моему, это лучше, чем если бы из-за тебя лежал в развалинах хоть даже целый мир…
Кетиль задумалась, закусив розовую пухлую губку. Потом подобрала иголку, повисшую на длинной алой нитке с вышиванья, воткнула ее в ткань, опять задумалась.
— Ты права, — проговорила она. — Ты права, Хюдор, — а все-таки хотелось бы мне чего-нибудь еще…
— Так скажи Йиррину, —  засмеялась Хюдор, — пусть сложит песню о том, как из-за девушки по имени Кетиль перессорились четыре округи сразу! Уж его-то песня не потеряется; и, пока не уйдут под море острова, будут верить, что так оно и было, — люди ведь певцам только верят, а не тому, что было на самом деле!
А когда Кетиль устала смеяться, то сказала:
— Только он этого не сделает. Он говорит: «Если слова певцов будут врать — чему ж тогда можно будет верить на свете?..» А для Ивелорн сделал бы небось! — добавила она вдруг негодующе.
— Не сделал бы, сама знаешь, Кетиль. Йиррин такого ни для кого не сделал бы, даже для Гэвина…
— Даже!!! — возмутилась пуще Кетиль. — Даже — и вот всегда так; всегда мы у них на втором месте!.. Всегда! А те, кому у них первые места, — слава, истина и все такое, — они ли рожают им сыновей? Они ли пекут им хлеб и поят их брагой? Услаждают их ночи и закрывают глаза им, когда они умрут? Нет, правда, Хюдор! Тебе никогда не хотелось, чтобы вот Гэвин поступился своим именем ради тебя? Хоть в чем-нибудь. Чтоб ты знала, что ты ему важней, чем то, что певцы о нем говорят!
— Но ведь и мне… — Хюдор остановила пряжу, чтоб сменить наполненное веретено, и в комнате легла тишина. — Ведь и мне тоже его имя важнее даже того, будем ли мы с ним вместе… — В языке, каким говорят на этих островах, слава, честь, имя — для всего этого слово было одно.
— А он и не поступится, — сказала, вздохнув, Кетиль. — Да, что ж. Мы, Гэвиры, — мы такие. — Совсем высокомерно бы это вышло, не проговори этого Кетиль так просто. И прибавила: — А все-таки мне б хотелось, чтоб они хоть что-нибудь сделали ради нас такого, за что певцы их бы не похвалили. Вот так вот сделали бы — и все.
Потом Хюдор запустила опять свою прялку, и Кетиль запела —  теперь уже по-настоящему запела — старую-старую песню на мелодию, которую знают здесь все девушки, и немного это даже не песня, а заговор. «Плывут корабли, — пела она, — плывут корабли по морю, тяжело сидят в воде их борта, и путь их становится все длиннее и длиннее, а до дома все ближе и ближе. Планширы их изрублены топорами, море жевало их ребра, да не разжевало, верен был их путь, и все рифы остались в стороне, золотом и серебром полны корабли, и полны они славой. Плывите, корабли, плывите, плывите скорее, возвращайтесь домой с добычей, но когда вы вернетесь, самая драгоценная добыча будет ждать вас на берегу».
— Ты ходила уже к источнику, Хюдор? — спросила она.
— Нет еще. Я пойду сегодня.
— А к какому? К тому, что у Трех Сестер? (Хюдор кивнула.) Я пойду с тобою нынче, Хюдор. — Голосок ее был легок, и Хюдор только посмотрела на нее. — Я пойду с тобою нынче, Хюдор. — Тут, вспомнив вдруг о вежливости, она засмеялась: — Можно, Хюдор, мне пойти с тобой?
— Конечно, — улыбнулась та.
— Тогда встретимся у Трех Сестер, перед закатом. Хорошо?
Порою она вот так себя вела — по-командирски; и со стороны мог бы кто-нибудь решить, что Кетиль из них двоих верховодила, — а ведь во всех важных вещах не она, а молчаливая Хюдор была главной в их дружбе. И между собою они это знали; у Кетиль давно не было старшей сестры, и сейчас она чувствовала себя так, точно нашла ее. Вот ведь — она сказала про источник, и умница Хюдор не спросила у нее ничего…
— Звезды летят, — заговорила Кетиль тихо. — Звезды летят уж третью ночь, они летят для всех, а я отчего не невеста? Чем я хуже других? Верно?
— Еще бы нет, Кетиль-Рысенок, Кетиль, у которой рыжее солнце запуталось в кудрях… — И, говоря это, Хюдор особенно захотелось подойти к ней и взъерошить эти кудри, и она почти что так и сделала — взглядом, а Кетиль закрутила головой, как встряхивается птица, и принялась счастливо мурлыкать какую-то песенку. Ведь в это лето они все больше открывались друг другу; и, когда оставались одни, бывали совсем не такими, какими люди привыкли их видеть: Кетиль задумывалась, a Хюдор шутила.
Потом они поговорили о пчелах — о том, на какую рогулину приманить молодой рой, чтобы, отроившись, тот не ушел в лес, какого дерна должна быть та рогулина, какими снадобьями ее натереть, какие слова проговорить над ней. У Гэвиров пасека была немаленькая (сколько именно колод — вслух не говорят, пчелы счет не любят), а домашними пчелами занимаются в тех краях женщины. На одной из колод пчелы грызли уже леток изнутри, и Кетиль ожидала от них молодой рой. Говорили обстоятельно, Кетиль, как всегда, заспорила, потом сказала, вздохнув: «Ох! Хюдор, ну почему ты всегда все знаешь!»; спросила, не делает ли Хюдор послепослезавтра чего-нибудь особенного.
— Нет, — отвечала та. — Послепослезавтра? Хлеб работникам мы завтра печем; нет, ничего.
— А я послепослезавтра сыр варить буду. (Это тот сыр, который заготавливают для долгого хранения, твердый и с травами.) Последний уж раз в нынешнее лето. Приходи помогать, Хюдор, я и тебе сколько-нибудь головок сыра отдам.
— Да ведь ты и сама хорошо сваришь, — успокаивающе молвила Хюдор. — Ты все знаешь, и закваски, и слова, и руку ты почти уже набила.
(Кетиль, с ее горячностью, тонкое дело изготовления твердого сыра не слишком давалось).
— Все одно, — отозвалась Кетиль. — Все одно приходи. Ты счастливица, Хюдор. Одолжи мне твой удачи. — Немного помедлив, она добавила: — И целый день наш.
— Приду, — обещала Хюдор.
— Жалко, так жалко, что редко к тебе получается выбраться, Хюдор. Ах, жалко; все у меня дела, и тут дела, и там дела, а посидеть вот так… Хорошо так с тобой вместе сидеть, — простодушно сказала Кетиль. — Вот поселишься у нас, — пригрозила тут же в шутку, — и будешь разбираться по хозяйству одна, а я — и не вздумаю!
Солнце стояло уже над Маревым Логом, свет его стал медвяно-золотым. Кетиль взглянула в окно, вздохнула: «Пойду уж!» — и засобиралась — у нее вечером еще были дела и по току (урожай высок уже в скирдах — дни были ясные — и теперь его молотили), и по дому, прежде чем пойти к источнику.
— Так у Трех Сестер, перед закатом, — повторила она Хюдор на пороге.
— Я помню, — откликнулась та. Она подождала в дверях, покуда Кетиль спускалась по лесенке, потом ушла в светлицу, оттуда уж увидела из окна подругу и, невольно улыбаясь, смотрела, как невысокая ладная фигурка, неся на руке корзинку, пересекает двор и мимо рыбной кладовой выходит в ворота. На фоне темных бревен построек Кетиль была такой яркой в темно-зеленом платье и с рыжей своей косой. «Как улыбка мира». Так где-то сказал о ней Йиррин.

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК ДЕВУШКИ ГАДАЛИ У ИСТОЧНИКА, ЧТО БЛИЗ ТРЕХ СЕСТЕР

В конце лета, в звездопадные ночи, женщины, которые надеются выйти этой осенью замуж, отправляются вечером к какому-нибудь ключу, или озерцу, или источнику — главное, чтобы вода там была ровная и не закрыта деревьями сверху, так, чтобы в ней могло отражаться небо. И вот тогда, коли увидишь отражение падающей звезды на воде, можно зачерпнуть его горстью и загадать что-нибудь: если знаешь уже, кто осенью будет свататься к тебе, — чтоб вернулся он из плавания благополучно, чтобы сватовство не расстроилось, если не знаешь — так чтоб посватался тот, кто мил. А вот наоборот — чтоб не вернулся или чтоб чья-нибудь свадьба разладилась, — это загадывать бесполезно, для такого не годится это водяное, и звездное, и зеркальное — вроде бы колдовство — а вроде бы и так, гадание. И еще, когда гадаешь вот так у воды, нужно посвятить демону этой воды что-нибудь свое — ленту или рукав от старой рубашки, главное, чтоб оно давно тебе принадлежало и ношено было часто и много.
Когда ушла Кетиль, Хюдор перебрала свои вещи и уборы в шкатулке и выложила на покрывало кровати ожерелье из морского камня. Этот камень так называется, может быть, оттого, что привозят его из-за моря; а может быть, оттого, что цветом он похож на море, каким бывает оно обычно в тех краях — темно-серым, как свинец, или даже еще темней, как железо, и, если этот камень отшлифовать, появляется на нем тот самый голубоватый радужный отлив, что на шлифованном металле, по весу только и можно отличить. (Камень этот легче, чем железо.)
Где-то на заморском юге выточили и отшлифовали гладко бусины, круглые, как некрупный жемчуг, — в здешних краях, на севере, такие правильно-круглые шарики делать не умеют, — а уж когда отец Хюдор добыл их и привез на север, искусный мастер на Торговом острове нанизал их на крепкую нитку из конского волоса и скрепил золотою застежкой, что изображала хватающего зверя. Хюдор это ожерелье досталось от матери, а той — от мужа в подарок. И Хюдор любила его и часто надевала; ожерелье было неяркое и красивое, как все вещи, которые носила Хюдор.
А потом она села за прялку снова, потому что летом здесь дни очень длинные и солнце, хотя и стояло уже невысоко от земли, закатиться должно было совсем нескоро.
В этих краях летом света столько, что ночи вокруг Летнего Солнцеворота короткие-прекороткие и ясные — хоть вышивай без огня. И только в конце лета ночи темнеют настолько, что опять становятся видны звезды.
Ввечеру Хюдор позвали ужинать. В доме, как всегда летом, казалось удивительно пусто — ведь дружинников, кормившихся у Борнов, по другую сторону Летнего Пути носила сейчас морем «змея» ее брата; а без них, без их шума и молодечеств, так и кажется, что даже строений на хуторе стало чуть-чуть поменьше. Пастухи были на летовье со скотом, на горных пастбищах, и часть женщин — там же с ними; работники на обмолоте возле тока и едят, а отец Хюдор с ее вторым братом, Борнисом, тоже нынче были на летовье, чтоб поглядеть, как там идут дела. И потому за столами, расставленными в длинной горнице, сидели только сама Хюдор, ее мать, Магрун, дочь Ямера, и еще Тбил Сухая Рука, бывший воин, добрый рассказчик и весьма достойный человек; он ходил по хуторам, рассказывая скелы: и о древних временах, и о недавних, и старые, и новые, а люди в благодарность давали ему несколько мер муки, или сыра, или сукна, а поскольку новые скелы — это, собственно говоря, просто новости, Тбил и люди вроде него были в тех краях как ходячий «листок известий».
Они втроем сидели за столами в середине горницы, а на дальних ее концах, и слева и справа, — служанки и работники, кто тогда был в доме. Хюдор сказала дома заранее о том, что пойдет нынче гадать, и весь ужин чувствовала взгляды на себе — взгляды ежели и с завистью, то не со злою, — ее все любили. Служанка, внесшая миски с ячменною кашей, подавая их, постаралась постоять рядом с Хюдор подольше, ведь ее считали счастливицей, так чтоб и служанке от ее удачи что-то досталось, и Хюдор молчала и чуть ли не улыбалась все время, и из-за нее всем хотелось улыбаться.
Мать, поглядывая на свою Темнобровку-красавицу, не скрывала удовольствия и гордости: по всему видно уже, что эту дочь она выдаст замуж удачнее — престижней, — чем старшую. В полутемной из-за маленьких окон горнице (очаг не разжигали) Хюдор казалось, что блестят только глаза и зубы ее матери, когда та разговаривает с Сухоруким Тбилом, и слышен только материн голос. (А говорили они о погоде, о молотьбе, о работнике, вывихнувшем лодыжку, и пару раз Магрун спрашивала дочку, какими бы примочками лечить лучше, а Хюдор отвечала.) Потом, после молока, они выпили еще узвара, и мать понесла пустой жбан в поварню. Служанки начали убирать со столов.
Хюдор пора было уже идти; она так и думала, что пойдет сразу после ужина, не забегая даже к себе, и потому заранее надела ожерелье. Она подошла к лавке у дверей (это направо от средины горницы, рядом с одной из двух печек), взяла себе летний плащ из сваленных там грудой и стала выбирать дымарь; Тбил Сухая Рука, все сидевший на своем месте, закряхтев, поднялся и подошел к ней; «Подожди-ка, девушка», — сказал. Хюдор торопилась, но не очень, и из уважения к его сединам не могла бы отказать.
— Мне нынче, — молвил ей Тбил, — твоя мать, девушка, рассказала свой сон. Снилось ей, будто идешь ты по лесу, среди высоких деревьев, и подходишь к самому высокому дереву, такому, что и вершины не разглядеть; и вдруг из корней этого дерева вырастают ветки и сплетают перед тобой пышное кресло со спинкой, — твоя мать так и сказала: «Такое пышное и украшенное, как сиденье хозяйки в самых именитых домах». И ты садишься в это кресло, а дальше она проснулась.
— Ну, — хмыкнула Хюдор, — это легкий сон.
— Да, конечно, — согласился Тбил, — он означает, что ты выйдешь замуж за человека из очень именитого дома, каких во всей округе нашей меньше, чем пальцев на руке. — При слове «рука» Хюдор невольно взглянула: его сухая правица, совсем тощая и сморщенная, висела вдоль тела неподвижно, а левой, здоровой, он потянулся к Хюдор и шевельнул слегка ее ожерелье.
— Ты ведь на Гэвина идешь сейчас гадать, девушка? 
Об этом обычно не спрашивают, но Хюдор целому свету могла бы сейчас это сказать.
— На Гэвина! — отвечала она, улыбнувшись ярко и гордо.
— Э-эх!.. Не хочу я ничего дурного говорить про людей со Щитового Хутора, они и вам добрые соседи, и я у них четыре ночи когда гостил, Кетиль мне целую меру сукна подарила — такая добрая девушка… — он вздохнул.
Работники уже все ушли, две служанки, какие остались в горнице, были на другом конце ее, а горницы эти в здешних домах длинные, особенно в именитых домах — ведь у тех и народу за столами куда больше. Так что их с Тбилом разговор никто вроде не мог разобрать.
— Да только — хоть они сейчас и живут счастливо — когда филгьи людей из такого рода подходят близко к кому-нибудь, грозной становится их поступь. Я, знаешь ли, могу сказать, я видал, как это бывает. И я ведь вам родич. (Родич он был и вправду — в восьмом колене, тут, если разобраться, чуть ли не все были друг другу родня.) Твоя мать — тщеславная женщина, и имя Гэвиров да серебро и меха в их сундуках ей слишком застят глаза, но, Хюдор, всякие скелы случались с людьми из этого дома, когда ты была еще девочкой, а я — не таким седым! 
Хюдор как раз сегодня столько говорила с Кетиль о тогдашних делах, об Олене, из-за которого гневается на род Гэвиров Хозяйка Леса, о распре с Локхирами; и сейчас она подумала о тех убийствах, и брови ее сдвинулись.
— Это роковой дом, — сказала она. — Я знаю. Самые высокие деревья буря валит чаще. Опасно искать под ними приюта; но, — добавила она, — я, дочь Борна, должна ли пятиться от опасности, если она у меня на пути?
— Эх! — сказал Тбил опять. — Славная ты девушка, Хюдор, темные брови, пригожее личико, глазки у тебя ясные, и сердечко ясное тоже. Ступай уже, звезды ведь тебя ждать не будут. — И он пробормотал еще что-то. — Пусть идет как идет. Пусть идет как идет.
Хюдор учтиво с ним распрощалась и пошла. После полутемной горницы на улице было совсем светло, солнце все закатывалось и не могло закатиться, и все было в его золоте: и дома, и кладовые, и сжатое поле, и ток в дальнем его конце (оттуда столбом шла в небо золотая пыль), и частокол, и лес за ним, и гора Дальний Взгляд на севере стояла наполовину золотой, наполовину сизо-синей. Было так хорошо, что хотелось и замедлить шаг и идти быстрей одновременно — а особенно ежели у тебя молодые ноги и не много тяжести на душе.
«Все дело в том, что слишком часто рассказывал Тбил скелу о распре Гэвиров и Локхиров, — думала Хюдор. — Вся эта кровь у него в уме, и он не может из нее выбраться. А теперь все совсем по-другому. Теперь удача Гэвина гостит в этом доме».
Она шла, будто танцевала, — она и затанцевала бы, найдись музыка сейчас. Идти Хюдор было довольно далеко: на юг, на утреннюю сторону, в горы. Три Сестры от Щитового Хутора и от Широкого Двора (где жили Борны) на одинаковом расстоянии — и оттуда, и оттуда идти до них час, и от Щитового Хутора до Широкого Двора — тоже час. (А часом в этих краях считают одну пятую часть дня, от восхода до заката, и получается очень забавно, оттого что летние часы много длиннее зимних. Но когда измеряют расстояние, то имеют в виду обычно самый короткий час, тот, что можно намерять в день Зимнего Солнцеворота.) Так что шла Хюдор долго, и дорогою она совсем перестала думать обо всем.
Земли здесь скудны, а ровных мест, годных для запашки, немного; но Борны жили на удобьях, и вокруг них было немало пригодной земли. Покуда Хюдор шла среди густых спелых сосен, у корней которых ждала скот овсяница, казалась самой себе словно частью этого леса; когда вышла на расчистки у Шумиловой Заимки, — словно и она тоже дышала той же плодородной щедростью, что и урожайное жнитво. Даже выгиб поля на склоне был так же полон плавностью, как тело Хюдор; не только сейчас — все это лето, что бы ни делала, куда бы ни шла, — она двигалась как-то округленнее, мягче, точнее и осторожней, чем раньше, сама не замечая этого, — как ребенка под сердцем, несла в себе свое счастье. 
Переходя по кладке Жердяной Ручей, Хюдор увидала дикобраза, лакавшего воду из ручья у излучины, рядом с ним у воды были, как ей показалось сперва, некрупные пестрые камешки, а потом, приглядевшись, Хюдор разобрала, что это два молодых дикобраза, с темными еще иголками. (Чересчур летние ночи коротки, и приходится дикобразам просыпаться к сумеркам — успеть бы наесться до утра…) Хюдор засмеялась, потому что встретить лесного зверя с приплодом, когда идешь вот так гадать, означало много детей в будущем, и она подумала, что много крепких сыновей родит для Гэвина и красивых дочек для себя самой. Девушка была на подветренной стороне — звери ее не чуяли; напившись, дикобраз стал сразу взбираться на ветлу, нависшую над водой, и детеныши полезли за матерью следом, точно так же, как она, цепляясь длинными хвостами.
Хюдор шла через луг над Жердяным Ручьем и время от времени поглядывала на ту ветлу. А после луга ей нужно было уже взбираться по холму, с которого стекает ручеек — приток Жердяного ручья, что называли попросту Проток. Холм довольно крутой с этой стороны, а с противоположной — еще круче. Но, впрочем, в здешних краях так много гор и холмов, что это место очень крутым не считается. А наверху холма как раз и стоят Три Сестры.
Это три лиственницы, что выросли на выступе холма так близко друг от друга, как будто из одного корня. Если встать возле них, то на северо-западе был бы тот склон, что в сторону Шумиловой Заимки, выгнутый и весь заросший тальником и разнотравьем вперемежку, по другую сторону — крутой, почти голый (после недавнего, зим шесть назад, оползня) юго-западный склон, а к востоку оттуда — совсем неглубокая седловина, тоже заросшая вся тальником. Там прячется образованное кипучим ключом крохотное озерцо, а из него уже вытекает Проток и скатывается на юг по склону к Жердяному Ручью. За седловиной же сразу уходят вверх, можно сказать, уже горы.
Место это тихое и от людей на отшибе; демон здешнего источника — существо незлое и иногда показывается в виде девушки, но гораздо чаще — в виде красавицы чомги, ныряющей в своем озерце. Людей демон дичится, но — как говорят — к женщинам относится лучше, чем к мужчинам. Словом, место для гадания совсем неплохое, хотя много есть, конечно, совсем не худших мест.
Когда Хюдор пришла сюда, Кетиль еще не было. Собственно, Хюдор так и думала, что подруга запоздает. Но ждать здесь — у Трех Сестер — было еще лучше, чем сюда идти.
Она стояла у крайней лиственницы, держась рукой за ствол. Кора с красноватым отливом была теплой и пахла серой, чуть слышно и сочно. Дымарь, подвешенный у Хюдор на поясе, окутывал ее сизоватым облачком; дымарь — это маленький горшочек из обожженной глины, в котором поджигают влажную солому, или траву, или палые листья, без него в тех краях летом из дому не выходят, тем более к вечеру, ведь спасения иначе не будет от комаров, — и Хюдор настолько притерпелась к запаху дыма, что вовсе и не замечала его, и различала сквозь него прохладную, нежную свежесть вечера, чистую, как родниковая вода.
Солнце отсюда уже было скрыто Седлом — холмами, что отделяют Широкий Двор от Щитового Хутора, и Хюдор были видны только его прощальный, в алый перелившийся уже свет — на лугу и на верхушках деревьев, на трепещущем зеркале Жердяного Ручья — там, где на него попадали лучи, — и поперек всего заката над морем, не видным отсюда, багряная коса облаков. Сама Хюдор была в тени, а перед ней до подножия откоса свет лежал как ковер. Она задумалась, должно быть, и оттого не шевельнулась, когда среди луга показалась идущая сюда Кетиль; та свернула и поднялась на холм вдоль Протока — там было поположистей, — потому подошла к Хюдор сзади, от источника. «Давно ждешь?» — спросила весело.
Хюдор сказала негромко, не оборачиваясь:
— Давай постоим.
Тогда Кетиль тоже притихла и стала смотреть на закат.

… Этою весной все как-то не удавалось Хюдор и Гэвину свидеться. Хотя вся округа отчего-то была убеждена, что они встречались тогда еще чаще, чем зимою (хоть зимние забавы и кончились), наедине как-нибудь, незаметно для людей, и еще даже все удивлялись: когда только успевают?! Ведь Гэвин занят был тогда с утра до вечера, да и Хюдор тоже.
Весна — страдное время для земледельца и для капитана. А уж тем более поди-ка сладь такой поход, как тот, в который отправлялся Гэвин! Снаряжение для кораблей, их паруса, канаты, мачты; затем покраска; и проверить, каковы они на воде, если новые корабли (а у Гэвина и «Лось», и «круглый» корабль были новые); дружина, доспехи для нее, оружие; припасы, мехи для воды; хотя все это еще зимою приготовлено, — проверить последний раз, поправить или заменить то, что неладно, и сговориться окончательно со всеми капитанами, кто идет с тобой, — кто сколько чего берет; и улаживать их разногласия…
Нет, Хюдор не обижалась на Гэвина. Она все понимала. Она ведь видела, сколько хлопот было весною и у них в доме тоже; у нее и самой все пальцы болели от нового паруса, который она с женщинами обшивала канатами, а от пересчитывания тетив и стрел голова кружилась. (А ведь ее брату только об одной своей «змее» и своей дружине надобно было думать!) И все-таки Хюдор была занята немного меньше, и она сумела выкроить денек для того, чтобы навестить свою сестру, что жила с мужем в деревне.
Хюдор, конечно, любила старшую сестру, и души не чаяла в племяннице (та ползала уже вовсю и Хюдор звала — как всех женщин, кроме матери, — «веве», на детском своем языке), и навещала их нередко. Но от вопроса никуда не денешься: отправилась бы она тем весенним днем в гости, если б не знала, что и Гэвина может встретить в деревне? Если б на все загадки девичьего сердца, даже такого бесхитростного, как у Хюдор, можно было б найти ответ…
То, что называют тут «деревней», — поселение на берегу фьорда, где живут рыбаки и корабельщики: скопище корабельных сараев, рыбных сушилен, теса, сетей и домов, большею частью рыбацких хибар, довольно неказистых. Рыбаки, как правило, небогатые люди, хотя есть и среди них, конечно, те, кого считают богачами — это если у них несколько лодок. Частью они живут тут, в деревне, частью держат свои хутора на побережье; некоторые из них (все больше хуторяне) держат по нескольку голов скота и запахивают немного земли возле дома; бывает кое-кто из них и чьим-нибудь приверженцем, или сыновья у кого-нибудь, случается, отправляются за море дружинниками у кого-то из капитанов, — но все-таки, что ни говори, а рыбаки эти — особый народ. Держатся они все как-то заодно (может быть, оттого, что на путину вместе ходить приходится — никуда не денешься?), приверженцами ничьими обычно не бывают, старшина у них свой, и даже некоторые праздники свои от прочих хуторских на отличку.
Нельзя сказать, чтоб к рыбакам люди здесь относились как-то настороженно; но, однако, большинство хуторян, хоть рыбаки живут и не хуже их, считают тех беднее себя: ну в самом деле, нельзя же назвать живущим в достатке человека, если у него нет ни коровы, ни даже овцы или барана! Есть, впрочем, в деревне и несколько вполне достойных домов — у рыбаков, кто побогаче, и у пары купцов (это те, кто совсем оторвался от земли и живет, можно сказать, одним своим кораблем), и у нескольких корабельных мастеров; за одним из корабелов и была замужем Унлиг, дочь Борна и сестра Хюдор.
Корабельный мастер в этих краях — весьма уважаемый человек, да иначе и не может быть, когда от него, от его умения и удачи, зависит жизнь и капитана, и дружины, и купца, и корабельщика, и всякого, кто поплывет на построенном им корабле. Его даже немного побаиваются, как человека, близкого к особенно тайным и могущественным вещам, почти такого же близкого, как певец, и чуть более близкого, чем оружейник, — к вещам не таким естественным, как рост ячменя и ягненка во чреве у матки, и не таким простым, как рыба, пойманная в сеть, или душистый хлеб в печи. Хороший корабельный мастер не может рассчитывать, конечно, на то, чтоб за него отдали женщину, рожденную в роде Гэвиров или Локхиров, или, скажем, Сколтисов; да и в таких родах, как Кормайсы или Рахты, тоже; но уже Борны, или Дьялверы, или Элхи вполне могут с ним породниться, хотя и оказывая, естественно, ему этим честь. Потому что не по роду занятий ценится здесь человек, а по имени; слава — это слава, и даже доблесть не может ее заменить.
Муж Унлиг был корабельный мастер потомственный, и очень неплохой, и жил уже своим домом — хозяйство его стояло на верху деревни, на склоне, что поднимается к капищу. А Гэвин в тот день тоже был в деревне; ему надо было присмотреть, как смолятся его корабли. Многие капитаны свои корабли держат здесь, в деревне. Но так ведь корабли — это внизу, у уреза воды, на стойках возле корабельных сараев! А все-таки Хюдор, когда уезжала домой, встретила его на верхнем конце деревни, где Гэвину вроде бы совершенно нечего было делать, — конечно, если не рассказали ему о том, что видели, как поехала Хюдор к сестре, — а где живет в деревне сестра Хюдор, он ведь и сам знал. Проезжая мимо, Хюдор придержала коня и поздоровалась, как полагается.
— И тебе доброго дня, девушка, — отвечал Гэвин.
— Приходи нынче к Трем Сестрам перед закатом, если время есть, — пригласила Хюдор.
— Время будет, — сказал он сразу.
Обратной дорогой Хюдор гнала своего Бурого почти бесперерывно рысью — ведь ей надо было успеть пересечь фьорд и добраться, огибая Седло, самою короткой тропой — Маревым Логом — до дома, и зайти к себе, чтоб взять пояс из корзинки с рукоделием, а к Трем Сестрам она пошла уже пешком: Бурый слишком устал, а она — нет, ноги словно сами несли. Тогда она тоже пришла первой, стояла вот так же у крайней лиственницы и смотрела вниз…
Тот день весной выдался тоже ясный, но ветреный, ветер был с юга, и облака летели по небу, как клочки пены с волны. Под вечер еще развиднелось, а ветер все дул, влажный, мягкий, словно обнимающий, холмы и луга от него казались размытыми, а мокрыми они были и так; солнце, как в воду, садилось в дымку над морем, ярко-алое, и лежал, искрясь, до кромки откоса его свет, а Хюдор вот точно так же стояла в тени.
Она заметила всадника еще издалека, когда тот вынырнул из леса; потом он исчез в тальнике, и видно было только, как встряхиваются ивы от ветра и оттого, что проезжают под ними. Затем всадник выбрался в полосу света, пересекая Жердяной Ручей, и казалось — конь его ступает по бабки в расплавленном золоте. Хюдор и лошадь узнала тоже — эта была Черноспинка, самая умная у Гэвина кобылка, она даже погоду умела предсказывать. Кобыла выглядела свежей: того коня, на котором Гэвин приехал из деревни, он, видно, оставил дома; но больше он дома ничего не мог успеть, не переоделся даже, так и был, как в деревне, — в простых некрашеных штанах и красном табире сразу поверх рубахи; ни куртки, ни шляпы, сложенный плащ переброшен через холку коня. «Ну и что с того?» — думала Хюдор, глядя на него сверху. Что с того?! Он мог ездить в крашеных одеждах и в некрашеных, — все одно он выглядел так, что никому на ум не пришло бы спросить, отчего это вдруг у всадника в неузорчатом красном табире справа к поясу привешен длинный меч!
Он, должно быть, заметил Хюдор — разглядел ее синее платье наверху возле лиственницы — и поворотил коня прямо к откосу; мохнатая его тень неспешно ехала рядом, очень длинная и зеленая на устеленном светом лугу. Черноспинка, тоже мохнатая еще после зимы, шла точной легкой рысцой, ее копыта мягко отдавались в земле. Они не медлили и не торопились — это было как волна, идущая к берегу, или как лист, оборачивающийся к солнцу, — ведь и волна, и берег, и листы, и солнце, когда оно встает, знают, сколько у них времени, и знают, что времени у них именно столько, сколько нужно, и потом ведь Гэвин чувствовал наверняка, что сейчас Хюдор любуется им, хотя вроде бы и совсем не смотрел на нее.
У подножия откоса он спешился — тогда-то Хюдор и увидела, как блеснуло золото у него на мече, — перебросил поводья через шею коня (умная Черноспинка все равно бы никуда без хозяина не ушла) и стал взбираться по склону налегке. Он не пошел вдоль Протока, а полез напрямик, по крутизне. Какое-то время Хюдор видно было только его голову и плечи, рукава рубахи вдруг словно посветлели, когда он нырнул в тень, потом она отступила назад, давая ему место выбраться; покуда Гэвин вылезал на дерновую кромку холма и выпрямлялся, она успела разглядеть, что у него на табире (на правом плече) засохла смола, которой не было еще, когда они давеча встречались, замазался, должно быть, у кораблей, есть ведь даже пословица: «Постоишь у смолы — запачкаешься!» Когда он выпрямился, Хюдор увидела, что и на правой скуле у него тоже была смола, и лицо почему-то очень серьезное, еще ни одна девушка — если звала его встретиться — не видывала таким серьезным Гэвина, сына Гэвира. Хюдор, правда, этого не знала.
Впрочем, он сразу улыбнулся Хюдор. Поднимаясь сюда, он вымочил в росе штаны до колен и даже рукава; да и у самой Хюдор, пока она шла к Трем Сестрам, насквозь промокли по колено штаны и платье, — но холодно ей не было. Не может быть холодно, когда веет в лицо теплый южный ветер!
Гэвин ничего не говорил, только смотрел на нее и улыбался чуть-чуть, уверенно и серьезно, очень по-доброму, а Хюдор тоже молчала. Он был очень симпатичный парень, когда болтал, и красивый, когда смеялся, но когда молчал — оказывается, он был совсем по-другому красив. И усталость — она, наверное, тоже подсушила в те дни его черты. Потом Хюдор опустила левую руку, которую держала до того заведенной за спину, так, чтобы стал виден пояс, что она в ней сжимала, подхватила конец пояса правою рукой и протянула Гэвину.
— Вот, — сказала она.
В здешних краях, если парень дарит девушке что-нибудь, это еще ничего не значит, — это может не значить даже, что он за нею ухаживает. Ведь запросто можно на радостях, вернувшись удачно с богатой добычей, хоть всем девушкам в округе надарить лент и монет, чтоб заплетать в косы! Но когда, наоборот, парень получает подарок, да еще сделанный собственными ее руками, —  это все равно, как если бы он уже спросил: «Копить ли мне на вено для тебя, девушка?», а она уже сказала: «Да…»
Гэвин принял от нее этот пояс и улыбнулся еще добрее, разглядывая его.
— Красиво как! — сказал он. — Праздничен был бы мир, если бы твои руки его вышивали, Хюдор. И узора, так хорошо сложенного, я раньше не видел. — И, говоря это, смотрел уже опять на Хюдор, а пояс он держал на весу перед собой; в сумерках блестело золотое шитье, и еще Хюдор видела, как заблестели глаза у Гэвина.
Она проговорила, негромко и ясно, те слова, какие положено:
— Носи его, Гэвин, сын Гэвира, и пусть моя удача будет с ним и с тобой.
— Буду носить, — ответил Гэвин.
Язык у него хорошо был подвешен, и он умел сказать красиво, когда хотел, но когда он становился немногословным, Хюдор это нравилось больше всего. А вообще-то ей в нем все нравилось: и как он улыбался, и как пахло от него тогда — всем вместе: и конем, и влажным ветром, и травой, и даже смоляным дымом до сих пор, — и нравилось, как, забросив пояс ей за плечи и притянув к себе, он поцеловал тогда ее, — будто так и должно быть, будто это — единственное правильное на свете. Она не знала, что Гэвину в ней самой больше всего нравилось именно вот это — как ее губы ответили на поцелуй, — словно это единственное правильное на свете, и именно так должно быть, как должна по весне расти трава…

… Кетиль, стоя рядом и тоже глядя на закат, время от времени осторожно поглядывала на подругу. Она догадывалась, что Хюдор не просто так предложила здесь постоять, наверняка у них с Гэвином тут что-то было, думала Кетиль. Ах, счастливица Хюдор. Девушки, которым случилось побывать в палатке у Гэвина, откровенно хорошели, говоря о нем, и глаза у них замасливались от воспоминаний.
С некоторых пор в это ожиданием зовущее лето и у Кетиль тоже начали являться (особенно по вечерам, когда, даже замотавшись вся за день, она лежала в постели без сна) такие мысли, от которых грозной поволокой затягивало ее зеленые яркие глазки, и сейчас, поглядывая на заясневшее лицо подруги, она с жаркой и счастливой завистью пыталась представить себе, что та может припоминать. Кетиль достаточно слышала девичьих шушуканий о своем брате, никто — уверяли — не умеет так ласкать, как он. И больше всего ей хотелось сейчас спросить у Хюдор, как это у них с Гэвином было, — и все-таки она не решалась — как-то так устроена была Хюдор, что задать ей такой вопрос невозможно было даже лучшей подруге.
«Вот ведь есть парни на свете, — думала Кетиль. — Настоящие парни, их можно почувствовать, есть о них что вспомнить, когда они уплывут за волны, за моря, а то ведь — ну что это такое?! — живем в одном доме, и мне даже отбиваться от него ни разу не пришлось! Хоть в сенях сколько раз налетали друг на друга… И может возвращаться, может не возвращаться — не будет тебя, Йиррин, ждать на берегу драгоценная добыча, очень мне надобно тебя ждать!» Но — хотя она все это думала — в то же самое время у Кетиль что-то сладко замирало ниже сердца, оттого что ей известно было: девушки (кое-что из их суждений она слыхала краем уха), которые, случалось, пускали Йиррина к себе переночевать, отзывались о нем тоже вполне одобрительно, и она этому охотно верила, правда, разобижаясь этим еще больше — раз такие достоинства расточаются на других, а ей не достается даже на полнаперстка. «И не буду я на него гадать», — думала Кетиль, уж совсем раскрасневшись и волнуясь все больше. И тут же, совсем непоследовательно, спросила:
— Хюдор, послушай, Хюдор!
— Что? — отозвалась негромко та.
— Хорошо быть невестой, правда?!
— Очень, — сказала Хюдор.
— Если бы я уже сговорилась с кем-нибудь… насчет осени, вот как ты с Гэвином… А то — ни с кем.
— Вы, Гэвиры, — сказала Хюдор, помолчав, — вечно вам надобно все сразу… Ведь он тебя воспевает четыре зимы подряд — что уж еще надежней?
— Воспевать он и вправду воспевает, — отозвалась Кетиль и стиснула губки. — Давай пойдем, — попросила она, — смотри, Хюдор, темнеет уж!
— Пойдем, — согласилась та.
Про себя она улыбнулась. Как казалось ей, Кетиль даже ворчала на своего Йиррина так, что совершенно ясно было: вернись он только, и Кетиль позабудет сразу же, и его заставит забыть, ровня он ей или неровня.
Свет уходил, точно втягиваясь обратно в небо, да кромки гор еще были окрашены на востоке, небо белело, а внизу, на земле, уж и вправду ложилась тень, — в зарослях тальника же, куда девушки вскоре забрались, и вовсе стояли почти сумерки. От Трех Сестер к источнику не ведут никакие тропинки, так что девушки шли наугад. Дерн под ногами у них был так мягок, что шаги не слышались; все отдаленные звуки: глухие удары цепов на току у Шумиловой Заимки, гомон птиц, устраивающихся на деревьях на ночлег, — что и прежде были едва различимы, теперь пропали совсем; бормотал впереди Проток, и хоть дневная живность зарослей успела уже угомониться, ночная зато, не в силах дождаться темноты, шуршала и шумела вовсю. Впрочем, то, что девушкам казалось шуршанием и шумом, человеку, не привычному к лесу, показалось бы тишиной. Прислушиваясь, они различили, что к голосу Протока у источника присоединяются и еще голоса, и тянуло оттуда дымком.
— Кто здесь? — тут же спросила Кетиль (несколько резковато, признаться), раздвигая ивовые ветки.
На берегу возле озерца уже сидели на подстеленных своих плащах несколько девушек — точней говоря, трое.
Они сидели рядком, обхватив руками колени, прижавшись друг к другу так, точно только что секретничали о чем-то; в сумерках ясно светлели белые льняные платья, и рукава рубашек, и лица, и они полулукаво, полузадорно улыбались чуть-чуть, глядя на Кетиль.
Весь день сегодня, должно быть, они проработали на молотьбе, и хотя наверняка, прежде чем сюда идти, ополоснули лица и руки, — золотисто-серая хлебная пыль оставалась на их одежде, волосах и на загорелой коже, и оттого они казались Весенними Девами, вырезанными из тополя, вот так же полузадорно, полулукаво улыбающимися со своих изображений на полях.
— Я Раун, — сказала та из них, что повыше и побойчее, — дочь Бадди, доброго воина; мой отец отправился в Летний Путь дружинником на одном корабле с твоим братом, Хюдор, дочь Борна. (Хюдор, выступив вперед, улыбнулась ей.) Айхо — дочь Бурого Скагри. — Тут она обняла, притянув к себе, девушку, что сидела от нее справа, а та заблестела на Кетиль яркими глазками из-под ее руки. — Это моя родственница, наши матери сестры. А это — Ниль, — ласково засмеявшись, она взъерошила волосы девушки слева от себя, еще почти подростка, — ее сестренка, она не гадать пришла, а так просто, с нами за компанию; она у нас еще маленькая! (И в то же самое мгновение Кетиль решила, хоть только что думала иначе, что она сама все-таки сегодня будет гадать — она-то ведь не маленькая девочка, чтоб ходить за компанию! А на кого она будет гадать — это уж ее дело. И без Йиррина полно парней на свете.) Пусть добрым будет нынче гадание, — учтиво добавила Раун, — тебе, Хюдор, и нам, и славной Кетиль.
— Ты меня знаешь? — тут же спросила Кетиль.
— Всякий знает хозяйку Щитового Хутора, — отвечала та.
Кетиль всегда была добра с теми, кто обращался с нею почтительно, и улыбнулась девушкам. Она тоже вышла на берег (Хюдор за нею), девушки, сидевшие на берегу, задвигались, освобождая место, какое-то время все устраивались, рассаживались, тоже подстилая плащи, и Кетиль, которая полагала, что, как хозяйка хутора и дочка Гэвира, именно она должна вести разговор, стала говорить на тему, какая ей казалась подходящей: о погоде. Сегодня, мол, очень хорошая, ясная ночь, как на заказ для гадания, да и последние дни все стоят ясные, и это тоже очень хорошо, потому что скирды можно было оставлять на полях, и они там просохли; Раун соглашалась с нею, что погода для жатвы стояла и впрямь самая лучшая и дожди нынче летом шли именно тогда, когда нужно, а когда не нужно — не шли; прочие девушки помалкивали; дочери Скагри, должно быть, привыкли, что отважная Раун скажет все за них, Хюдор — по обычной своей сдержанности. А поскольку погода — тема не праздная, а всегда насущная, разговором о ней, если вести его как следует и не торопясь, можно занять и час, и два, и сколько понадобится.
Тем временем подошли и еще две девушки, которым это место и эта ночь показались для гадания подходящими; одну из них Кетиль узнала и на мгновение наморщила губки. Прошлым летом брат этой девушки работал у Гэвиров — ему надобно было скопить на вено для свадьбы. Зато вот теперь семья ее могла рассчитывать получить осенью сколько-то мер сукна и полудюжину овец. Но девушка поздоровалась с должной учтивостью; Кетиль и ей улыбнулась тоже.
— Добрым пусть будет гадание нам всем, — так проговорила она в ответ, — и пусть твой отец осенью обрадуется прибытку.
Девушка (ее звали Мисто, дочь Хворостины) закраснелась счастливо: такие пожелания от именитых и удачливых людей — не пустая вещь. Айхо, дочь Бурого Скагри (она была, кстати, не девушка уже, а молодая вдова — муж ее умер прошлым летом от желудка, а она вернулась жить к родителям, и волосы у нее были заплетены в четное количество кос, как у замужней женщины), поздоровалась со второю из новопришедших — она ее немного знала, потому как семья этой девушки, жившая в верховьях Щитового Фьорда, была в каком-то родстве с ее покойным мужем. А тем временем сумерки сгустились уже так, что эта девушка только назвалась и села на бережку тоже, притихнув, оттого что разговор, какой был, все смолкал и к ее приходу уже почти совсем прекратился. Теперь девушки сидели молча и почти все смотрели, закинув головы, в небо, а ночь шелестела кругом.
Посвежело (эти ясные ночи начинают уже выстуживать землю), комары, зазвеневшие было вокруг даже сквозь дым, почти совсем пропали, а бледное небо все еще доцветало закатом. «Маленькая» Ниль, завозившись на своем месте, вдруг тихонько спросила:
— А дева источника нам нынче покажется?
Вот ведь характер! Видно, как гэвировский: тоже хочет всего сразу. Хюдор ответила ей, тоже тихонько:
— Не думаю, Ниль. Она не показывается, когда много народу.
А дальше они уже сидели тихо-тихо, волнуясь (конечно — ведь такое гадание в жизни не много раз!), но еще больше — зачарованные тишиной, которая была для них не тишина, а живая жизнь ночи. И вот высветился в выси, как всегда первым, Алькалонтар — здесь его называют «Старец»; белый-белый и ясный, он твердо горел посреди неба.
— Старец! — сказала остроглазая Айхо.
Но девушки сидели не шевелясь. Когда появляются звезды, это всегда немного таинство. Они далеко-далеко, ясные и чистые, и умиротворение и покой проливаются со светом их на Землю. Они бывают и недобры к людям — так считают тут; про моровые поветрия здесь говорят частенько, что они-де «от злой звезды»; но такие звезды, красные и лохматые, с длинными хвостами, появляются ведь все же не часто. И сейчас на небосклоне, открытом взгляду между темными ивами, не было ни одной такой звезды.
Ясные огоньки появлялись один за другим, а небо между ними быстро темнело, и вдруг мелькнула среди них серебристая быстрая искорка. «Ой!» — воскликнула Айхо, подхватившись на ноги. Она, конечно, как и все, понимала, что звезда эта не последняя и будут лететь еще, что на всех хватит и останется, а все-таки всем, как и ей, было жалко, что первую звезду они нынче упустили.
Девушки подхватились тоже, кто-то даже засмеялся (от щекотки в затекших ногах), но, вместо того чтобы идти к воде (как это всегда бывает), затолпились — непонятно было, кто пойдет первой. Все только подталкивали друг друга. Айхо, дочь Бурого Скагри, гадала нынче второй раз в жизни, но она-то и волновалась больше всех. Тогда Хюдор подошла к воде и присела рядом с нею на корточки, расстегнув свое ожерелье.
Озерцо лежало перед нею угольно-черное и гладкое, и бездонное, как зеркало у нее в спальне, — не то озерцо, не то небо. Темно было так, что Хюдор не различала даже, где возле ее ног начинается вода. Зачем-то она застегнула ожерелье у себя в руках, опустила его в источник, и оно ушло под воду без всплеска (девушки за спиною у Хюдор безотчетно вздохнули). Волны улеглись почти мгновенно, и еще с минуту после того, как звезды в источнике перестали дрожать, Хюдор смотрела в черное зеркало, а потом быстро черпнула горстью воду, и губы ее что-то прошептали; а впрочем, всякому ведь и так понятно, что она могла прошептать. Ей удалось загадать желание с первой попытки, и ждала она совсем недолго — это все тоже были хорошие приметы. Еще какое-то время Хюдор просидела у воды, глядя туда и улыбаясь. А после она встала и разжала горсть, и вода пролилась между ее пальцев обратно в свой источник, в волшебное зеркало, бездонное, как небосвод.
Следующей пошла Раун, дочь Бадди. И опять, как всегда бывает, все затаили дыхание. Раун отдала источнику узорчатый поясок (тот тоже утонул сразу) и довольно быстро выловила себе звезду, а потом подтолкнула Айхо к воде. И покуда так шло, Кетиль, которая стремилась первенствовать всюду, где имела на то право, — эта самая Кетиль стояла позади всех и думала (то есть полагала, что думает об этом), на кого же все-таки она будет загадывать свое желание. Пальцы ее теребили косу, а мысли носились хуже белок. Разве она не самая завидная невеста в округе? Разве она не может выбрать себе для гаданья любого, кого пожелает? Еще и как может!
«К примеру,  молодой Дьялвер, — думала она, — чем не жених?! Нынче Дьялверы сильно пошли в гору, уже почти с Рахтами сравнялись, по богатству особенно. Или вот Сколтиг, сын Сколтиса, — он прошлой зимой очень был доволен, когда как-то на пиру ему выпало по жребию сидеть рядом и пить из одного кубка. Никакие нищие певцы мне не нужны!» А ревнивый голос — ее собственный голос — тут же возражал Кетиль, что уж Йиррин-то вовсе не нищий. Она это лучше других знала: как-никак все его доходы и расходы у нее были на глазах. Ежели не скопил он сундуков серебра — так это потому, что он дарит, как капитан! «Да сам Сколтис Широкий Пир, — с внезапною гордостью думала она, — не щедрее моего Йиррина!!!»
В это время Айхо, вычерпнувши свою звезду, вздохнула от радости; Кетиль, вдруг спохватившись, перебросила среднюю косу (у нее сейчас волосы заплетены были в пять кос) через плечо и принялась выплетать из ее конца серебряную монету на ленте. Монета была широкая, с заморскими письменами, что прочтению поддаваться не желали и походили больше на узоры или на спутанные веревки; такие монеты здесь почитаются вроде талисмана и ценятся недешево — на одну такую можно купить не меньше трех овец.
С этою-то монеткой, держа ее за ленту, Кетиль подошла к воде, раздвинула росшую по краям озерца душистую осоку. Ее монетка исчезла под отражениями звезд, сама блеснув, как звезда; немного спустя, когда Кетиль быстро шевелила губами, загадывая свое желание, сумей кто-нибудь расслышать его, разобрал бы имя: Йиррин. А Кетиль тут же стиснула губы, пытаясь скрыть непонятную радость в сердце; ну вот и отлично, думала она, удерживая в себе улыбку. Сколько с  этим гаданьем мороки, однако! Не знаешь уж, как и отделаться, мука прямо с этими делами, — скорей бы уж осень пришла…
Девушки в конце концов все выловили себе по звезде и по желанию, и Ниль тоже подходила к воде; ей показалось, что она различает шевеление в ивах на другом берегу озерца — может быть, даже фигуру в женском платье. Ах, наивная Ниль… Смеяться над нею, впрочем, никто не смеялся: девушки сейчас чересчур были взволнованы, чтоб смеяться, и чересчур счастливы, чтобы разойтись, хотя гаданье уже и было закончено. Они сели на берегу снова, там, где лежали их плащи, прижались друг к другу поплотнее, обхватив крепко колени и стуча понемногу зубами, и стали смотреть в небо, где звезды все летели и летели. Только Ниль пару раз еще оглянулась, словно надеясь-таки увидать деву источника. Но прочим всем девушкам не до водяных демонов было; они не разговаривали сейчас, оттого что слишком сильно думали — и даже не думали, а чувствовали скорее — каждая о своем, каждая о том желании, которое загадала, и каждая душой была еще вся там, в загаданных словах.
Хюдор вдруг страстно захотелось, чтобы ее мужчины — Гэвин и брат — были здесь сейчас, немедленно. А еще ей хотелось, чтоб у этой ночи никогда не было конца. Таинство звезд, нисходящих к земле с неба, длилось у них над головами, и теперь уж так щедро — не одна серебристая линия прочерчивалась в вышине, а несколько, — помногу! Казалось, само небо летит земле навстречу.
Потом звезды угомонились и стали лететь пореже, а девушки перевели дух. И вот тогда случилось то, чего они поначалу не заметили, как не сразу замечаешь рассвет. Ивы вокруг озерца зашелестели, точно вздохнули. И вздохнул едва слышный ветер, принеся с собою неясный и слабый запах, не луговой и не лесной; Йиррин рассказывал Кетиль однажды, что видел в Аршебе сад (это был крошечный садик, который для себя разбила во внутреннем дворике цитадели на мысу, прикрывающем порт с моря, жена ее коменданта) — сад, где под кустами с бело-прозрачными/как драгоценности, огромными цветами ковром стлалась по земле фиолетовая опушенная трава; и вот сейчас, услыхав этот запах, Кетиль поверила, что и вправду мог быть где-то на свете такой сад. То был аромат не пряный и пышный, что собой весь мир словно заполняет, нет, но его тонкого вкуса хватило, чтобы пронизать эту ночь насквозь, а ветер стих тотчас, едва принес его; а еще он принес голос.
Чересчур голос был далеко, чтобы сказать, что слышишь его, чересчур далеко, чтоб разобрать мелодию, которую он пел, но слышны были точно вздохи мелодии, а между ними отзвук их пел в ушах. И отзвук этот казался все ближе, и под конец стало ясно, что не чудится, а и вправду та, что пела, приблизилась уже настолько, что можно стало разобрать в ее песне слова. Кроме нее, все вокруг молчало (и девушки, замершие, не смея оглянуться, не шумели тоже), и ни шагов, ни стука копыт, ни ветка не хрустнет, точно одна лишь бесплотная песня двигалась со стороны гор к склону, к руслу Протока, а потом от него вниз. Надо ли говорить, что была она прекрасна? Красота ее казалась странной — совсем не той, какую привыкли слышать девушки в песнях, что пели сами, и если бы они попытались повторить потом эту мелодию, то получилась бы она иной, без хрупкой изощренности, прихотливости, что пленяла в настоящей, — а впрочем, такую темную вещь, как мелодия, девушки и не пытались сейчас разобрать и запомнить.
Им хотелось понять слова. А вот слова оказывались еще непостижимее, чем мелодия, — хотя каждое из них в отдельности было совсем простым и понятным, но, соединяясь вместе, они слагали смысл, что, казалось, был важен и ясен, а все же проникнуть в эту ясность не получалось, хоть плачь.
И уж совсем непостижимо было, отчего все-таки эта песня, светлая и тихая и как будто совсем не печальная, все же рождала такую печаль? Всем потом думалось, что, будь им дано слушать эту песню чуть-чуть подольше, они б успели понять. Но она прошла мимо, и спустилась с холма, и затихла за Жердяным Ручьем, словно уплыла, и еще какое-то время отзвук песни летел со стороны Седла, путаясь в кустах, а потом стало ясно, что это только отзвук.
— Кто это? — спросила звонким шепотом Ниль, дочь Скагри. А Раун ответила ей тоже шепотом:
— Тише, Ниль, может, она еще вернется.
Но она не вернулась. Какое-то время девушки, все еще завороженные, молчали, а потом заговорили все разом. Они припомнили все по порядку, как это было, и Кетиль сказала про сад с блестящими цветами и фиолетовой травой, и те, кто разобрал какие-нибудь слова из песни, тоже об этом сказали, и, сличая между собою и соединяя вместе обрывки, девушки, поспорив немного, в конце концов составили целое четверостишие. Правда, смысла в нем было немного, во всяком случае, как им казалось, меньше, чем в самой песне, и что-нибудь, наверное, они потеряли — что-нибудь важное. А может быть, и ничего не потеряли — просто смысл был не в словах, а в голосе, который их пел. О рифмовке уж и говорить нечего: кто ж это видывал такую странную вещь, чтоб рифмовались концы строк, а не слоги внутри строки?! Получилось у них, словом, вот что:

Разве у звезд нету имен?
Разве у звезд лика нет?
Так почему без лица мой сон —
Тающий звездный свет?

И еще пара отрывков, в которых девушки не были уверены. Но все равно получалось, что с тех пор, как стали слышать печальный голос, поющий в лесах, впервые удалось разобрать из его песни такой большой кусок. Выговоривши тот сумбур, что был в них поначалу, девушки притихли и стали, уже не все сразу, припоминать, где и когда ее — ту, что пела, — слышали этим летом еще. Первый раз, конечно, когда она приплыла сюда; и потом еще в Трайновом Фьорде видели рыбаки корабль с золотыми парусами и лебедем на носу, только тогда никакой песни не было: просто корабль шел вверх по фьорду, обогнул Столбы (ни одного человека на палубе, уверяли рыбаки, паруса словно сами повернулись!), а за ними уже никто его не видал. Ну и так далее, и так далее.
Хюдор рассказала, что работник Ямеров на летовье, когда пас скот, услыхал ЕЕ песню: он как раз завтракал тогда, жевал лепешку с простоквашей; и он разлил свою простоквашу и не заметил. Но, впрочем, пастух, как человек грубый и малосмыслящий, запомнить какие-нибудь слова не сумел.
А дочки Бурого Скагри рассказали про своего родича по отцу по имени Буен — тот повстречался с песнею, опять-таки звучавшей словно бы ниоткуда, когда вез из леса хворост. Она прошла мимо него, а его лошадь, как была под вязанками хвороста, повернула голову и пошла с тропы прямо туда, где голос, так что, как он говорил, ежели б ему не нужно было воевать с лошадью и удерживать ее за повод, он бы, быть может, и разобрал побольше, а не только то, что там речь шла о какой-то «дороге бурых волн».
Потом девушки заговорили уже о том, кто она такая — та, что поет, — и что все это значит. На эту тему толки ходили по всей округе, да без особого проку. Сходились все только на том, что такого здесь раньше никогда не бывало. У девушек сейчас впечатлений для выводов было, впрочем, побольше.
— Это колдовство, — категорически утверждала Раун, дочь Бадди.
А следует сказать, что магия, колдовство, безразлично, полезное или бесполезное, доброе или дурное, — это занятие исключительно человеческое, и даже когда демоны им занимаются, то занимаются только в той мере, в какой они очеловечиваются — перенимают у людей умения, и облик, и свойства. Так что Раун именно это и имела в виду. «Это не дело стихий, — говорила она, — это колдовство, самое настоящее южное колдовство, я вам верно говорю». Поломав головы над тем, какого все-таки сорта это колдовство, девушки так ни до чего и не договорились. Во всяком случае, все согласились тоже, что прежде таких див здесь не бывало.
— Так ведь и должно быть, — сказала та девушка, с верховьев Щитового Фьорда. — Мой отец говорит, что все переменилось, стало не так, как в его молодости, с тех пор, как убили Сребророгого Оленя.
Нехорошей была эта тема при Кетиль, которая ведь была из дома Гэвиров и сестра того Гэвира, что убил Сребророгого. Кетиль, правда, не выказала недовольства. Но Хюдор это упоминание задело так, как будто была она уже женой Гэвина.
— Мой отец тоже говорит, что все не так теперь, как в дни его молодости, — оттого что в его молодости не было этой моды на широкие наконечники копий! — сказала она. — Даже самый умный человек не может ведь быть умным беспрестанно.
Девушки засмеялись — они не отошли еще от своего волнения и с легкостью могли сейчас смеяться, а через мгновение задумываться, ужасаться. Когда они стали смеяться потише, девушка с верховьев Щитового Фьорда сказала так:
— Так говорят все отцы, во всякое поколение. Только это ведь совсем про иное. До моды на широкие копейные наконечники была еще какая-то, и после нее будет другая мода, — а другого Оленя не будет больше никогда…
— Мой отец видел его однажды, — проговорила вдруг Мисто, дочь Хворостины. Впрочем, тут же она вспомнила, оглянулась на Кетиль и спрятала голову в колени.
— У каждого времени свои чудеса, — сказала Хюдор.
— Вот-вот, — согласилась верховитянка, — и мой отец — он ведь говорит то же самое. Он говорит: одно время кончилось, а другое началось, когда не стало Оленя. — Она замолчала, а когда заговорила вновь, голос ее был негромким-негромким и одиноким, и словно стояла за ним сторожкая тишина. — Когда-то стихии бродили в наших местах в обликах, видимых глазу, — говорила она. — И Сребророгий бродил вместе с ними; он жил здесь, когда еще здесь не было человека и люди меньше прокладывали своих троп в лесу, а больше ходили звериными тропами, пока на свете был Олень и можно было увидеть, как он идет, неся свои рога. А теперь колдовство приплывает сюда с юга, и Хозяйка Леса с тех пор почти не показывается в нашей округе.
Девушки совсем притихли, и даже Хюдор ничего не говорила больше. Она только вспоминала, как рассказывали о гибели Сребророгого Оленя: о том, как Гэвир гнал его по глубокому снегу шесть дней без передышки, и все-таки, когда Олень остановился, он сделал это не потому, что устал, а потому, что ему прискучило меряться силами в беге и захотелось померяться силами в битве. Вот какой он был, этот зверь.
— Горький был день, — сказала верховитянка, — когда убили Сребророгого Оленя.
Тут только Кетиль выпрямилась довольно-таки надменно.
— Ты могла бы сказать, что этот день был горьким еще и потому, что тогда был убит не только Олень, — заметила она.
— О да, конечно, — грустно согласилась та. Больше об этом девушки не разговаривали, а завели речь опять о сегодняшнем диве. Но тут они могли только повторить то, что уже сказали раньше, и повторили, а потом понемногу стали чувствовать, что пора уже, наверное, расходиться. Та девушка с верховий Щитового Фьорда ушла первой — точнее, уехала, свою лошадь она оставляла внизу, у Жердяного Ручья. Раун и ее родственницы пошли вместе, и Хюдор с ними, до полдороги им было по пути. С Кетиль она сговорилась, прежде чем расстаться, уже окончательно, что послепослезавтра (теперь послезавтра) Хюдор придет на Щитовый Хутор, поможет варить сыр.
И когда все они ушли, и выпрямилась трава после их шагов, — тогда случилось последнее происшествие этой ночи.
Из тех самых ивовых зарослей, где Ниль, дочери Бурого Скагри, почудилось шевеление, выбралась тень, дрожащая, скрюченная, едва сумевшая распрямиться после того, как таилась там целую ночь, замерзнув от неподвижности. Какое-то время она старалась разогреться, ударяя себя по бедрам и перепрыгивая на месте, негромко постанывая от боли в застывших членах. Черные ее косы прыгали по плечам; но потом она собрала их в узел и связала на затылке, и ощупью нашла и вырезала в ивняке ветку с отростком, что напоминал крюк. С этою длинною веткой в руках, спрятав нож за поясом, она подошла к берегу озерца в том месте, где к нему подходила Хюдор.
Небо начинало уже светлеть, и звезд теперь не было видно, но тем гуще казались сумерки на земле. В темных, как ночь, сумерках чернокосая тень шарила веткой по илистому дну озерца наугад и наконец подцепила; вытащив ожерелье, она поболтала им в воде, чтобы отмыть от ила, а потом разомкнула золотую застежку в виде хватающего зверя и несколько мгновений держала ожерелье в руках, точно задумавшись о чем-то. Но, осмелившись украсть, она так и не осмелилась надеть украденное. Она вновь застегнула ожерелье и положила его в кошель на поясе, а потом ушла от источника прочь.

ПОВЕСТЬ О КАПИТАНАХ

Теперь следует рассказать о капитанах и именитых людях, которые отправились этим летом в плавание с Гэвином. Из-за того, что тогда жил Гэвин, сын Гэвира, казалось порою, что больше тогда и капитанов-то в округе не было; а это совсем не так.
Йолм Увалень звали человека, у которого были четыре дочки и сын, тоже Йолм, но сын его умер в семнадцать зим, и о нем ничего не рассказывают. Был этот Йолм муж сильный в руках и ногах и в море капитан как капитан, но дома — человек до того добродушный и ленивый, что, казалось, ему все равно вовсе, что станется и с его домом, и с его дочками, и с ним самим. Хоть в тридцатый раз чью-нибудь скотину выводили с его луга, этот Йолм отправлял ее хозяину так же благодушно, как в первый раз. Другое дело, конечно, когда его сердили; но рассердить Йолма никто так и не осмелился. Зато тот, кто с ним не спорил на пиру насчет порядка возлияний и смеялся его шуткам, тот у него все мог отнять, хоть все земли с выгонами в придачу.
Жене следить приходилось, чтоб доброта Йолма Увальня не довела его до беды. Она-то и держала в руках дом, и земли, и работников; женщина она была энергичная и держала все как следует, но до дочек у нее просто руки не доходили. Так вот и получилось, что дочки Йолма — а они собою были красавицы и очень завидные невесты — повыходили замуж, что называется, «как Зеленый Ветер захочет», и так, что перероднили между собой чуть ли не всех именитых людей округи.
Старшая дочка Йолма, сына Йолмайса из дома Йолмов, вышла замуж за Сколтиса, сына Сколтиса из дома Сколтисов, которого зовут еще Сколтис Широкий Пир. А отца его прозывали Сколтис Серебряный.
Сколтисы — очень именитый, очень богатый и очень могущественный дом. Этот дом был именитым, могущественным и богатым уже полтораста зим назад, когда переселился сюда; когда первые поселенцы приплыли к этим новооткрытым берегам, оставив королевскую власть далеко за спиною, по ту сторону моря, на востоке, на материке, — как тут говорят, — тогда самых видных семей среди них было пять: Валгейвы, Гэвиры, Арверны, Сколтены и Локхиры, и еще Трайнов можно к ним причислить, потому как Трайны тоже были столь же имениты, и богаты, и много имели приверженцев, — но их все-таки в здешних краях ставили ниже, потому как скота они почти не держали и все свое богатство имели в кораблях (такое и прозвище у них было — Корабельные Трайны) и жили, можно сказать, одними походами. С тех пор дома Арвернов и Трайнов прекратились, а Сколтены переменили имя и стали называться по имени Сколтиса Серебряного, и случилось это вот как.
Изо всех здешних стихий Хозяину Водопадов меньше всего понравилось жить по соседству с людьми — и чем больше он с ними соседствовал, тем больше ему это не нравилось. Может быть, оттого, что по природе у него такой уж бурный характер; а может быть, от соседства с людьми слишком много человеческого поселилось в нем; ведь ненависть и рознь — это людские свойства, демоны их не знают, как не знают и милости, и любви. Чем только мог Хозяин Водопадов навредить людям — тем и вредил, то и дело какая-нибудь речка или овраг подмывали склоны так, что от осыпи гибли и люди, и строения. Если кого нужда по делу какому-нибудь загоняла к перекатам и порогам, где вода трубит и грохочет, либо забредал кто туда по неосторожности, особенно среди лета, тот и вовсе пропадал, несчастливый человек.
Так про беднягу потом и говорили, что ему, мол, вышло с Водяным Конем повстречаться. А в то время еще и к людскому жилью по ночам стал наведываться в обличий этого коня Хозяин водопадов. Был Водяной Конь огромным жеребцом с громадными копытами и зубами такими крепкими, что подымал он в них человека, как ягненка. То к одному хутору или заимке он приходил, то к другому, и тогда, бегая кругом, трубил гневно, как вода в ущельях, и бил копытами в стены, так что те шатались и сыпалась земля с дерновых крыш, а люди, накрывая головы, дрожали внутри жилища до самого рассвета, слушая, как он ломает постройки на дворе, — и, порушивши стены, утаскивал то овцу из овчарни, то телка из хлева, то работника, заночевавшего там же, в хлеву, — а наутро находили похищенное живое существо на дворе мертвым и без единой косточки целой, а кругом глубокие следы от копыт, точно молотом их вбили, и в них стоит уже вода. Можно подумать, решил он вовсе выгнать людей из этих мест, и даже начало ему это удаваться, а более всего вокруг водопада на севере округи, где буйствовал он особенно; тот водопад так и называют: Водопад Коня.
Тамошние жители стали уж бросать свою пашню, и дома, и овчарни и угонять стада, а кто держался все-таки за привычную землю и не хотел ее бросать, жил (летом особенно) в вечном страхе.
Сколтены с Подгорного Двора, что там, на севере округи, и жили, тоже начали уже из-за Водяного Коня терпеть убытки. Тут, значит, и случилось летом Сколтису, сыну Сколтена, ночевать на хуторе у тамошнего хозяина, Гиртаги, сына Буси.
Сколтис тогда был молодой человек, неженатый, а у Гиртаги проводил время, потому как имел виды на Гиртагову дочку. Уродился он в семье вторым сыном — не старшим и не младшим, старшему ведь достается корабль отца, младшему — дом, а средние перебиваются как знают; так что Сколтис мог себе это позволить.
Гиртаги, сын Буси, как добрый хозяин, говорил ему, что так, мол, и так. Водяной Конь повадился ко мне на хутор, мы ведь живем недалеко от его любимого места, и здесь мы ему особенно не по душе, в прошлый раз чуть двери в сени не проломил, в другой раз, чего доброго, и проломит. Известно ведь: что молодому человеку вдолбится в ум — не отвяжется. И точно: ночью заслышались вокруг дома грохот копыт и трубное ржание; тут Сколтис и подхватился на ноги, да прямо к двери.
— Выйду-ка я, погляжу на это диво! — говорит. — Меня зовут Сколтис Конник. — А он и вправду очень хорошо ездил верхом. — Не бывало еще на свете коня, на которого б я не мог посмотреть!
— Ты мой гость, у меня в доме, — так ему молвил Гиртаги, — и что я скажу твоему отцу? Да видно — чему суждено, тому и быть. Иди, коли свербит.
Конь в это время ломал частокол вокруг двора и от дома был неблизко, и Сколтис вышел из дверей. Темно было так, что только белую спутанную гриву да белый хвост он и увидел, а Конь визжал от ярости и грыз столбы ограды, прыгая и беснуясь, и весь был в пене, как в снегу. Он перекусил кол толщиною в руку, только хрустнуло, и обернулся еще с обломками кола этого в зубах, увидал человека и мотнул головою, так что обломки полетели в разные стороны, и бросился на Сколтиса, как летит вода с камнями с горы.
Сколтис в табунах своего отца наловчился ездить на злых лошадях; он отпрыгнул вовремя и, схватившись за гриву, вскочил на коня верхом. И говорят, что ни одному человеку на свете не доводилось побывать верхом на таком могучем скакуне, как тот. А как дико он заржал, чуть почуял всадника на себе, и чего только ни выделывал, чтоб его сбросить, — даже на землю опрокидывался, и грохот от этого был, как от обвала, но Сколтис успевал вовремя соскочить, а чуть конь поднимался на ноги, уже опять был у него на спине.
И Водяной Конь в ярости понес его прочь, и длилась их бешеная скачка до самого рассвета, а потом с рассвета до полудня, и вся округа тряслась от грохота копыт, и коню так и не удалось убить всадника, но и конь был неукротим. А к полудню он вознес Сколтиса на скалу над водопадом, и оба — конь и всадник — так уж устали, что конь шатался, а у Сколтиса кровавая стояла перед глазами пелена. Он едва сумел разглядеть, какое это место, и, поняв, что сейчас будет, все ж таки сумел соскользнуть на землю в то самое мгновение, когда конь взвился и прыгнул вперед — в водопад.
Дней с десяток прошло, пока Сколтис отлежался после своей скачки, и за это время Водяной Конь не тревожил никого ни в тех местах, ни в соседних. Но Сколтис, сын Сколтена, про него только и поминал. «Такой конь! — говорил он. — Что с того, что он у себя в водопаде? Если он туда уходит, так и я смогу туда забраться; я его вытащу оттуда, а кобылицы для него найдутся, — и не зваться мне Сколтисом Конником, если в моем табуне через год не забегают его жеребята!..» Это и случилось: Сколтис потом получил совсем другое прозвище, так оно и бывает часто с людьми — слова их выполняются, да иначе, чем они думали о том.
Как Сколтис поправился, решил он нырнуть под тот водопад. Говорят, несколько человек ему тогда сторожили веревку, на которой, когда он вернется, хотели вытащить его и добычу из воды. И говорят, что из этих людей только Гиртаги, сын Буси, хоть и испугался тоже, но не удрал и не бросил веревку, когда послышались звуки битвы. Нырнувши под водопад, Сколтис выбрался потом на камни, которые там были, и увидел, что за водопадом в скале есть большая пещера, жилище Хозяина Водопадов, и сам Хозяин был там, но уже не в конском своем облике, а в человеческом — могучий старик с грозным лицом и с пышною белой бородой, спутанной и длинной, и струящейся, как хвосты пены на перекатах. Он поднялся и заговорил, и голос его был точно грохот воды у Сколтиса за спиной.
— Может, ты и успел, — с жестоким хохотом сказал Хозяин Водопадов, — похвастаться, что подержался за мою гриву, но теперь уж поглядим, будет ли кому выйти отсюда, чтоб похвастаться, что держал меня за бороду!
Он схватил Сколтиса, и стали они бороться. Битва была такая, что даже через рев водопада люди наверху ее услышали и удрали с перепугу, решив, что сыну Сколтиса они все одно не понадобятся, потому как пришел ему конец. Но как ни силен был Хозяин Водопадов, понял он, что Сколтис его одолевает и что ему не вырваться, потому как Сколтис держал его крепко. Видя, что иначе никак ему не уйти, он растекся водою, и водя эта прошла у Сколтиса между пальцев да и пропала среди камней. Так Хозяин Водопадов лишился плотского своего облика, и с тех пор он остается таким и притих, и людям много меньше вредит.
Зимою он и прежде спал, и теперь спит. Но летом в водопадах и перекатах слышно и поныне, как трубит конь, по-прежнему охочий заманивать путников, и сбивать их с дороги, и топить на переправах, и порою, когда какая-нибудь речка, раздувшись после дождя, течет бурно и грозно, хлещет вокруг пеною и рушит берега, разбивая постройки и губя скотину и людей, можно увидеть Хозяина Водопадов, как он жестоко хохочет в ее волнах; и глаза его горят; и, как пена, бела его борода.
Сколтис поднял наверх утварь, которою обустроил Хозяин Водопадов свое жилище, когда походить стал на человека, а она была вся из самородного серебра: и столы, и стулья, и сундуки; но не потому из серебра, что богатство, — демоны этого не понимают, — а оттого, что серебро к нему притягивалось, потому как было ему сродни, оно ведь тоже водяного рода.
И после этого Сколтис, сын Сколтена, стал очень богатым человеком, и его прозвали Сколтис Серебряный. Он был, как уж говорено, второй сын, и отец ему выделил землю у Холодной Спины, где Сколтис, как женился, завел хозяйство.
А немного времени спустя, как-то по весне, случилось так, что сорвалась осыпь и завалила весь Подгорный Двор со всеми, кто тогда там был, а случилось это ночью, и погибли и отец Сколтиса Серебряного, и почти все его братья, и много людей из дружины и родичей. Говорили, что это Хозяин Водопадов отомстил тому, кто победил его, да только ошибся и завалил не тот хутор.
Сколтис после этого переехал на старые земли своего отца и поставил там новое хозяйство, не на старом месте — там, после того как расчистили осыпь, воздвигли курган, в котором Сколтис похоронил своих родичей, — а в стороне. Этот хутор называют Серебряный Двор.
Сколтис был человек очень могущественный и со славою ходил за море. И поскольку он совершил такие подвиги и был удачливым человеком, дом его стал называться теперь по его имени, потому что оно еще более известно, чем прежнее, и сулит много удачи.
Сколтисова жена, дочка Гиртаги, сына Буси, родила ему сына и двух дочек, из которых одна вышла замуж в соседнем округе и там жила, а другая в то время была замужем вторым браком за Ганафом Золотая Пуговица.
Сколтис, сын Сколтиса Серебряного, был человек могущественный и очень известный своею щедростью; дом свой он всегда держал открытым, и там было и зимою и летом полно всякого народа: и родичи из любых краев, и близкие и дальние, и странники, и те, кто хотел поступить к нему в дружинники, и кто просто желал погостить. Сколтис всех привечал и готов был кормить всякого, кто только отдавался под его руку, даже многих объявленных вне закона. В молодости он был капитаном, а когда подросли его сыновья, передал им корабль и зажил хозяином на Серебряном Дворе.
Отец его, славный Сколтис Серебряный, умер не так давно, года через четыре после распри Гэвиров с Локхирами, и до последних своих дней был очень уважаемым человеком. Поэтому Сколтис Широкий Пир почитался теперь одним из старейшин в округе. Со своей первой женой, дочкой Йолма, он нажил двоих сыновей, Сколтиса и Сколтена; а двое младших, Сколтиг и Сколтейр, были от женщины, на которой он женился после того, как первая его жена умерла. Все четверо сыновей Сколтиса жили очень дружно и не разъезжались от отца, хоть двое старших и были уже женаты.
Сколтисы любили пышность и блеск, и дом у них был полная чаша, — тут надобно сказать, что все капитаны, конечно, воюя на юге, привозят оттуда кое-какие вещи и обычаи, но Сколтисы южных обычаев набрались больше других; были они весьма горды и не столько войнолюбивы, сколько ценили славу войны, а так — больше всего им нравилось, вернувшись из похода, жить хозяевами над своим хутором и издольщиками, и работниками, и землей, и пировать в своей пышной горнице, и выступать третейскими судьями в разбирательствах между соседями, живущими вокруг их земель.
А чтобы стал их нрав совсем ясен, надобно сказать, что певцов у них в доме было двое, и один — обычный певец, восхваляющий подвиги и походы своих вождей в достойных их стихах. Он был пожилой уже человек, служивший еще их отцу, но молодые Сколтисы не стали бы слушать его советов, даже если бы он и давал их.
А второй их певец был Палли Каша. Был это веселый толстяк, лихой в бою, но куда более знаменитый своим обжорством. И частенько бывало, что, гордясь тем, с какою быстротою умеет Палли сочинять стихи, а заодно и смеясь над ним, кто-нибудь из Сколтисов (обычно старший из братьев) на пиру заказывал ему сложить стихи о следующем блюде, которое подадут на стол, и покуда, мол, он не сложит стихов, не получит своего куска. И к тому времени, когда какой-нибудь жареный кабан был разрезан, восьмистишие о нем бывало уж готово. Палли этот был неглуп и, хоть и балагур, достойный человек, и Сколтисы порою прислушивались к советам и наставлениям в его шутливых стихах и шутливых же речах, но и не переставали над ним смеяться.
С Гэвином в это плавание отправились двое старших, которые уже плавали не раз за море и были достойными капитанами, и еще Сколтиг, что нынешнею зимой только вошел в возраст, и впервые они взяли его с собою. Кроме «змеи», был у них еще и большой «круглый» торговый корабль с припасами, очень хорошо построенный. Снарядились они, как всегда, очень пышно, и именитее и богаче капитанов не отправлялось с Гэвином в поход.
Вторая дочка Иолма вышла замуж за Хилса, сына Моди. Это совсем в другой стороне; ежели Сколтисы были Йолмам соседями, то хутор Хилса — не ближний свет, стоит он далеко на юге, на Песчаниках. Там недалеко совсем до Медвежьей речки, по которой идет граница уже с соседнею округою, место это неспокойное, и граница неспокойная. Люди ведь сюда, на острова, приезжали из разных племен, и каждый, приплывая, селился к своим поближе. Не то чтобы эти племена почитали себя не одним народом, но известно ведь — никто так не ссорится, как родственники.
Вот на север от здешних мест лежат четыре округи: одна — Многокоровье, другая — та, что вдоль Извилистого Фьорда вытянулась, и еще две вдоль берега, который там после Извилистого Фьорда поворачивает к западу, — с ними здешние жители почитают себя заодно. С ними и обычаи общие, и законы одни и те же — потому вся эта область и называется Хюдагбо, Право Хюдага. Раз в три года все эти округи даже собираются на общий сход на Судебном острове и там решают судебные дела между людьми из разных округ, если такие объявятся.
А к югу от Медвежьей речки — там уже Ястакбо, Право Ястака, и обычаи там другие, и одежды другие, и закон другой. А ежели присмотреться — и различий-то этих всего чуть, и никто на них бы и обращать внимания не стал, если б граница по Медвежьей речке была не такая недружественная. Тут из-за выгонов на Плоском Мысу издавна были споры, и далее — по чести говоря — оттого жители Оленьей округи и той, что к югу от Медвежьей речки, Черноболотья то есть, во много большей розни пребывают между собой, чем хюдагцы вообще и ястакцы вообще. А особенно большое немирье было на этой границе поколение назад, тогда-то и выдвинулся род Хилса, так что это совсем недавний род.
Случилось, что однажды летом подул сильный ветер с запада и поднялась буря и выбросила на Плоский Мыс, что на землях Оленьей округи, большого кита, и люди с Черноболотья нашли его и стали разделывать. Видя их лодки, хуторяне с тамошнего берега — он называется Песчаники — послали между собою сборную стрелу и, собравшись в некотором количестве, поплыли к Плоскому Мысу. Было их там шесть человек домохозяев, а с родичами и работниками — человек под двадцать. Из людей зажиточных там были Моди Цапельник и еще один человек, по имени Брист, сын Бурилы. Они приплыли на Плоский Мыс и потребовали, чтоб южане не обходились тут с китом так, точно тот им принадлежит.
Одди Плечистый, сын Интби из Черноболотья, стоял возле головы кита, в углублении, которое он сам вырезал для себя.
— Мы его нашли в общих землях, — сказал он. — А ежели он нам не принадлежит, то уж моей секире принадлежит точно!
Но Брист, сын Бурилы, — а он хорошо знал законы — возразил на это:
— Общие земли-то здесь наши, а не Черноболотья. Это как вещь, что лежит на земле, которую держит кто-то, но которая снаружи ограды: был бы кит в общих землях — бери, кто нашел; был бы внутри ограды — кит того, чья земля, а так — надобно делить его пополам, половина тому, кто нашел, половина тому, чья земля.
Черноболотцы поговорили между собою (без Одди, правда), и Айми, сын Окхори, сказал:
— Я бы на такое толкование сказал: никак не посчитаю, что оно законно! Но мы уж, по доброте, уступим вам из этого кита половину. — И еще он добавил Одди Плечистому, что выбрался из туши и стоял там, на ките, перебрасывая топор из одной руки в другую: — А твоя секира, как мне кажется, уже накормлена — вон сколько напахал!
— Что я напахал, то мое, — сказал Одди. — Ладно, пусть берут половину. Но пусть берут из того, что еще не разделано, так вот.
— Ну да — когда они чуть не весь жир уже ободрали! — заворчал Эйби Лысый с Песчаников.
И заспорили они там вовсю. Люди с Песчаников говорили, что пополам надо делить всего кита — и то, что разделано, и что не разделано. Слово, да другое слово, и дошло до драки. Больше всех там разошелся Одди Плечистый, а Моди Цапельник зарубил двоих и бился очень крепко, пока в него не кинули куском китового мяса так, что он упал, и тогда тот работник Айми, сына Окхори, что сделал это, камнем разбил ему голову. У людей с Песчаников и южан было ведь только «морское» оружие, а у кого топоры повыходили из строя, стали потом биться уж всем, что попало под руку: ножами для разделки мяса, веслами и камнями, и даже китовым ребром работника одного пристукнули. Про этот бой потом было сложено восьмистишие:

Ребрами кита
И чем попало
Кус мяса делят сыновья
Деливших злато.
Вот что творится
В мире! Отныне,
Может, и всем палкой махать,
Сойдясь на битву?

А как людей с Песчаников и южан там было поровну, они бились какое-то время и друг друга не могли одолеть. А потом с юга подошли еще лодки, потому что те люди, когда нашли кита, послали за помощью, и те явились вооруженные и людей с Песчаников стали одолевать. Люди с Песчаников пробились обратно к своим лодкам и уплыли. Из восемнадцати человек, которые были там, семеро получили увечья, а шесть были ранены так, что умерли: Моди Цапельник и еще иные. А сын Моди, Хилс, в это время был в Летнем Пути, куда он отправился в дружине Кормайса, сына Кормайса из дома Кормайсов.
Родичи тех, кто погиб на Плоском Мысу, были люди отчаянные — известное дело, приграничники! — да припомнили еще и старые обиды, и стали учинять набеги на хутора в Черноболотье, убивать людей и угонять скот, чтоб отомстить за своих родичей. Черноболотцы в ответ учиняли набеги тоже. Так что немирье росло, и когда Хилс, сын Моди, осенью вернулся домой, вся граница жгла сборные стрелы и точила копья.
Хилс, сын Моди, узнал про смерть своего отца, и ему эта весть очень не понравилась. Он стал учинять на черноболотцев набеги и разорять их земли злее, чем многие другие. Эти набеги у него были всегда удачны, и сам он был отважный человек и перед тем в морских походах у Кормайсов в дружине показал себя очень неплохо. Сначала он нападал на Черноболотье только со своими людьми, из своего дома, а потом, видя, что он удачливый человек и что в набегах своих берет богатую добычу и честно командует своими людьми, к нему стали приставать другие, особенно те, у кого сожгли дом или еще как-нибудь разорили хозяйство, и они должны были теперь искать крова и прокормления, а не только мести. Так у Хилса из тех, кто ходил с ним в Черноболотье, составилась постепенно ватага, которую вскоре можно было назвать и дружиной.
Немирье между округами дошло тою зимой до того, что по весне, на весеннем сходе, Оленья округа объявила сбор войска и сход подтвердил это, трижды прокричав и ударяя ножнами в щиты. Князем выбрали Арверна, сына Арверна из дома Арвернов, которого звали еще Арверн Ярый Ветер.
В войне, которая была потом, Хилс, сын Моди, снова показал себя, и когда сговорили между Оленьей округой и Черноболотьем мир, Хилс уже был одним из шестнадцати «свидетелей мира» со стороны Оленьей округи, а это очень большой почет и легко не заслуживается. По миру черноболотцам должно было заплатить виру за учиненные ими нападения и раны, и люди из Оленьей округи должны были платить тоже, а тот остаток, который их платами не возмещался, Черноболотье выплачивало землей по Медвежьей речке, так что после этого мира граница между двумя округами проходила уже по Медвежьей речке, и Плоский Мыс отходил Оленьей округе весь целиком. Все находили, что Оленья округа себя в этой войне хорошо показала.
Хилс, сын Моди, после этой войны стал известным человеком и богатым со своей добычи в Черноболотье; особенно много у него было скота, а полоняников почти не было — в Черноболотье он никого в плен не брал. Он построил корабль и стал водить свою дружину за море как капитан. Капитан из него получился тоже неплохой, только немного своевольный: когда попадался ему купеческий корабль из Черноболотья, он никогда не предлагал купцам сдаться, а нападал сразу. Поскольку скота у него было много больше, чем нужно для его земли, он занял земли еще — в то время, да и сейчас, по южной границе было много земель свободных, даже на удобьях. А когда он женился на дочке Йолма, тут уж всем стало понятно, что с родом Хилсов, пожалуй, придется считаться.
И точно: к тому времени, когда у него родился сын, Хилс, сын Моди, был уже достаточно знаменит, чтоб позволить себе передать свое имя сыну и, стало быть, основать новый именитый дом. Этот Хилс, сын Хилса, теперь был молодой человек очень достойный и гордый, вот только немного слишком старался вести себя так, как подобает именитому человеку и капитану. Это у него, конечно, нечаянно получалось — по причине того, что Хилсы — недавний род. Его отец незадолго до этого погиб в походе, в котором он и Хилс, сын Хилса, были вместе. Есть красивая «Песня о похоронах в море», которую сложил певец Хилсов, Ранкуги. Там говорится так:

Плыл, взъяряясь, —
Пламень в море,
Стяг дороги
Сильных воев —
Развевался
Рыжий парус
Искр, несомых
Скорым ветром…

Так описан там погребальный костер, который сложил своему отцу Хилс из захваченной ладьи.
Вот этот Хилс тоже пошел с Гэвином на своем корабле «Остроглазая». С ним вместе плыл его родич и двоюродный брат, Рахт, сын Рахмера из дома Рахтов. Родич он ему был потому, что третья дочь Йолма Увальня вышла замуж за Рахмера, сына Рахта из дома Рахтов. А кроме того, Рахт приходился двоюродным братом и Гэвину тоже, потому что Дайнэн, мать Гэвина, была дочкою Рахта Проливного и, стало быть, отцу Рахта сестрой.
Рахты — чрезвычайно достойный род. Прежде всего, они очень богаты. Они держали всегда много земли, а скота у них столько, что, если этот скот гнать одним стадом, закроет оно весь Раскрашенный Луг; также и в судебных делах Рахты обыкновенно бывали удачливы. Нрав у них был — до того времени, во всяком случае, — пылкий и беспокойный, и они никогда не оставляли морские походы — может быть, оттого, что не успевали, потому как погибали обычно, не доживая до тридцати шести. Ни в одном другом роду не было того, чтоб такая большая часть мужчин умирала славною смертью — не в постели. И еще много можно назвать их добрых свойств, а недостатком их была эта их рахтовская несдержанность. Никто и никогда не видал, чтобы хоть один Рахт плакал от боли или от страха, но вот от горя они могли и заплакать. И как легко они плакали, так легко и горячились. Чтобы ясно стало, каков у них нрав, стоит рассказать вот что.
Строил себе зимою одно время назад Рахт, сын Рахта Проливного, новый корабль. Нанял он для этого корабела; и тут Кормайсы, которые в ту зиму себе тоже строили корабль, приходят к тому мастеру и начинают говорить ему, что хотят нанять его себе, ну, как у Кормайсов водится, с таким нахальством, будто договор его с Рахтом — так просто, пустяковое дело. Корабельный мастер им сказал, что, мол, он уж нанят, а два корабля строить в одну зиму — это две плавучие погибели строить, не иначе, ведь не поделишь одну удачу на два корабля. Ну и Рахт, ясное дело, им сказал, что корабелов всем хватает и нечего всем сразу на одного кидаться, а он своего мастера, мол, не уступит, — тут уже и по закону Кормайсам никуда не ткнуться: и вступные мастеру от Рахтов уж заплачены, и работы начаты. Вот и пришлось Кормайсам убраться, как говорится, с несытым ртом.
Весной, когда ехали на весенний сход, Кормид, сын Кормайса, оказался в одно время с этим Рахтом возле брода через Клеть-Ручей. Место там узкое; Рахт подъехал с одной стороны, Кормид с другой стороны, но Рахт подъехал первым. А Кормид требует, чтоб тот ему уступил дорогу. Рахт, понятно, его не слушает и едет себе.
— Ты, гляжу, и всех корабелов рад бы себе забрать, и все дороги! — заругался на него Кормид и прет со своим конем в этот брод, чуть ли не Рахтову коню в брюхо. А Рахт сходил Кормидова коня плеткой по морде, так что тот попятился, и проехал первым. И это на глазах у своих людей и Кормидовых людей, кто там был, тоже.
А ударить чужого коня, да еще верхового, — очень большое оскорбление, прямо смертельное. И вот, когда воротились люди со схода, Кормид берет свое копье с длинным наконечником, садится на коня и едет к Раскрашенному Лугу. Рахта тогда не было в доме: он поехал поглядеть, как всходит ячмень на его поле, что по ту сторону Косых Холмов. А Кормид встретил работника Рахтов, который там пас овец (наверх, на летние пастбища, их еще не отогнали), спросил у него, где Рахт, тот и ответил. Известное дело, не зря говорится: чем на ум раба полагаться, надежнее уж на гнилую трясину. Кормид едет к Косым Холмам и встречает там Рахта, который уж возвращался, как раз на том месте тропы через холмы, где поворот возле Осыпного Склона. Тропа там такая, что одному только можно проехать.
— Опять мы с тобою встречаемся на узком месте, Рахт? — напомнил Кормид.
А Рахт ехал один, без своих людей. Увидавши Кормид а с копьем, он закрылся щитом, но вынуть секиру из чехла не успел, а Кормид подъехал и кинул в него копье, и удар был сильный, да еще сблизка, так что пробило край щита Рахта, и копье вошло глубоко ему в живот и сбросило с седла. Кормид хотел забрать свое копье, да не мог к Рахту подойти, потому как тот застрял ногой в стремени, и конь Рахта, ошалев от крови, бегал взад и вперед по тропе. Тогда Кормид взял свою секиру и отрубил коню Рахта голову. Их, Рахта и его коня, вместе потом и похоронили. А Кормид поехал к соседнему хутору, чтобы объявить об убийстве.
Соседний хутор назывался Крепкая Заимка, а там в это время был Рахмер, сын Рахта Проливного, с другими молодыми людьми. Он обходил окрестные хутора, объявляя Срок Сбора, — это когда капитан уже окончательно сообщает, что пора тем, кто идет дружинниками с ним за море, сходиться к кораблю.
Парней-объявителей принято угощать, чем найдется в доме, и вообще они этот поход по окрестностям используют для того, чтоб повеселиться, а веселиться им к тому же и по обряду положено. Они едут в лучших своих одеждах, с шутками, как если б ехали на свадьбу, и везут с собою «весеннюю ветку» — ветку тиса, всю перевитую лентами, это ведь весенний праздник, праздник молодости — отправление в Летний Путь.
На Крепкой Заимке им уже вынесли столы и расставили перед домом, и «весенняя ветка» стояла на почетном месте, и вкруг нее — «большие топоры» объявителей, воткнутые копейным концом в землю. Угощение было в разгаре. Кормид подъехал к ним и среди полудесятка ярко одетых молодых людей и хозяев, что тут же пировали, не узнал Рахмера — а может быть, и узнал, да виду не подал. Он подъехал к столу и, не сходя с коня, объявил об убийстве, а еще он начал хвастаться, рассказывая, как все это было, и, между прочим, сказал — а это вранье, — что когда Рахт его увидел, то стал поворачивать коня, чтоб сбежать. А Рахмер сидел в дальнем конце стола; и при этих словах про его брата он покраснел и крикнул:
— Последний раз ты солгал, Кормид! — Подхватился с места и выдернул из земли свой «большой топор», и ударил им Кормида так, что топор разрубил тому голову и он умер.
Все говорили, что Рахмер очень хорошо отомстил и поступил достойно, и что он, как видно, удачливый человек, если Кормид вот так, сам к нему пришел. Но все-таки, говорили, он поступил бы еще лучше, если б сначала дал Кормиду досказать все, что тот хотел, до конца и нахвастаться вдоволь, чтоб было видно, что это не горе Рахмеру ударило в голову и не горячность, а что он исполняет долг свой родича.
Кормайсы из-за этого убийства обозлились, конечно, но дальше дело не пошло. Да оно и любой суд признал бы, что эти два убийства равны друг другу.
Этот-то вот Рахмер и был отцом нынешнего Рахта; он еще не старым погиб в заморском походе, как и его отец, Рахт Проливный, а жена его, дочка Йолма Увальня, ненадолго его пережила, так что Рахта, сына Рахмера, вырастила его бабка, жена Рахта Проливного, Якко Мудрая. Это была очень достойная женщина и такая уважаемая в округе, что не нашлось бы ни одного человека, который знал бы, что можно о ней сказать плохого. Она так вела хозяйство, что Рахты по-прежнему были очень богатым домом. А нравом она была женщина спокойная и сдержанная, и Рахта она вырастила так, что все признавали, мол, умен он не по годам, нрава покладистого, и все его любили.
Но все-таки он тогда ведь был еще очень молодым и первый раз пошел за море, так что дружины своей у него, почитай, еще и не было. Поэтому он пошел с кораблем Хилса, сына Хилса, которому его поручила Якко Мудрая, его бабка. То был первый их совместный поход, и впервые тогда прозвучали вместе два имени — Хилс и Рахт, которые потом упоминают рядом столько скел, что называть стали люди двоюродных братьев — Йолмурфарас, внуки Йолма.
Так уж устроены люди: если при имени Гэвина им вспоминается только один Гэвин, то и внуками у Йолма как будто были только эти двое, а прочих и не было совсем.
Вдобавок к «Остроглазой» был у них в том походе и корабль-однодеревка (а это значит — киль из одного дерева), но людьми они не делились, почитая, что это все как бы одна дружина.
А младшую свою дочку Йолм Увалень выдал замуж за человека такого, как будто бы нарочно подбирал — чтоб нравом был точь-в-точь как тесть. Этот Долф, сын Фольви, долго с ним плавал и стал в дружине у Йолма главным его помощником, а потом и родичем. Йолм принял его в свой род, дал по такому случаю пир, какой полагается, со всеми обрядами и словами, а как сын его к тому времени уже умер, то дом свой и хозяйство Йолм по смерти оставил младшей дочке с зятем. Долф Увалень был человек тоже достойный и плавал заодно с Гэвином уже не первый раз, а третий.
В этот поход он отправился с племянником своим, Фольви, сыном Кроги, потому как его собственный сын, Моди, сын Долфа, еще не вошел в возраст. Тут Долф Увалень тоже был похож на тестя своего, Йолма Увальня, — тот вот точно так же до старости, чуть дело к лету, встряхивался и отправлялся за море, как он говорил, «повыбить пыль из своей шкуры». Рука у него была тяжелая, а сердце легкое; да, очень достойный был человек.
А вот родич его, Йолмер, сын Йолмера, сына Йолмера, был человек уж никак не достойный. Что поделать, случается. Склочник он был, как и его отец, как и его дед, из-за склочности-то своей этот дед и отделился от семьи и стал жить врозь. Кого только Йолмер знал, так с тем и не ладил, а с Долфом не ладил больше всех. Да только уродился он таким человеком, у которого, как говорится, за дымом огня-то и не видать.
Настоящего вреда от него никому не было, потому никто его и не трогал. Уж Долфу он сколько грозился втихомолку и какие-то наговаривал на него поносные слова (да только, зная, какой сварливый дурак этот Йолмер, никто их не слушал), а всего и хватило его, что однажды убить у Долфа двух работников в поле. Долф виру за них требовать не стал, а тот не предлагал виры и вообще ходил после этого дела несколько дней, прямо раздувшись от гордости.
Долф Увалень по благодушию своему на него не обращал внимания, а жена Долфа, как говорят, замять даже постаралась это все: ей очень не нравилось, что вот уже три поколения две ветви одного рода в таком пребывают разладе.
Удивления достойно, что этакий человек вздумал отправиться за море с Гэвином вместе — как это он согласился с Долфом Увальнем рядом стоять? — но еще удивительнее, что Гэвин его принял; а впрочем, все уж привыкли, что от Йолмера с его вечным бурчаньем себе под нос никакого даже и вреда быть не может. Все одно ведь будет лезть, и лезть, и лезть, и жужжать над ухом, как конский слепень, что, мол, его нарочно затирают; все, мол, против него строят козни; не дают, видите ли, ему примазаться к чужой славе; всем можно, а ему нельзя? — ну и пролезет ведь в конце концов, ни у кого терпения не хватит, махнут однажды на него рукой — пусть, мол, какая, мол, разница. У Йолмера было суденышко на двадцать весел, и — надобно отдать ему должное — купеческие корабли он пощипывал совсем неплохо.
Вот так широк был поход Гэвина в то лето, и так огромна была его слава, что даже и человек вроде Йолмера решил, что он себя обездолит, если останется в стороне. И даже Кормайсы пошли вместе с Гэвином — все трое, Кормайс, Кормид и Корммер, три братца, на своей «змее» да еще с однодеревкой на шестнадцать весел.
Про Кормайсов говорить нечего — они все как на ладони. Люди они жадные и хищные, живут себе на своем Урманном Дворе, по соседству с Локхирами, и первое время с ними враждовали, а потом, два поколения назад, породнились, когда дочка Кормайса вышла замуж за Локхира. Это уж совсем по пословице: породнился ворон с ястребом. Каковы бы ни были Кормайсы с чужими, а своим они верны, и с Локхирами они всегда были заодно с тех пор и даже теперь во всем их поддерживали.
Ежели и они отправились в море с человеком из дома Гэвиров за вождя, так только из-за добычи, а они этого и не скрывали. Уж, кажется, и без того богаты — так нет, всегда надобно им еще. Хотя, конечно, они и расходуют немало — на виры за убийства или увечья, которые Кормайсы платят направо и налево, потому как сдерживать себя в этом не привыкли. Злопамятный они к тому же и злоречивый народ.
А кроме того, ради такого случая, как нынешний поход за море, решили отправиться в Летний Путь даже и люди, что иначе никак бы этого не сделали. Купцы из деревни снарядили для Гэвинова похода большой «круглый» торговый корабль с припасами, причем приказав настрого корабельщикам на нем ни в какие драки не в лазить (не так, как частенько поступают в подобных походах «круглые» корабли), только перевозить припасы, и ничего больше. На доход они и без того рассчитывали порядочный.
Отчаянные парни из рыбаков, кто хотел поглядеть на подвиги, тоже собрались вроде как в дружину — благо среди них были и такие, кто ходил уж за море чьим-нибудь дружинником, — и отправились с  Гэвином на шестнадцативесельном корабле. И Хюсмер на своей однодеревке в двадцать весел тоже с ним поплыл вместе. Этот Хюсмер, сын Круда, стал как бы даже капитаном вот из какой причины.
(Капитан — слово, к этому званию лучше всего подходящее: главное в капитане — то, что у него есть корабль, и на своем корабле он такой же хозяин, как капитан судна на богатом юге; настоящий перевод с языка, которым говорят тут, на северных островах, — «предводитель людей» — никому ведь ничего не скажет. А еще капитанов называют «морскими князьями», но это уж просто лесть. Ведь настоящий князь — это предводитель ополчения, которого выбирают, когда округ ведет с кем-то войну, — вот Арверн Ярый Ветер целый год был князем. А капитана выбирает себе не ополчение, а всего-навсего его дружина. И он предводитель своей дружины в море, и потом на суше капитан — всем им голова. Чтоб быть капитаном, немалое нужно: и имя, и удача, и чтоб люди пошли за тобой, и чтоб морские демоны и боги войны были к тебе благосклонны. И званием этим не бросаются, и, если человек из недавнего рода или совсем неродовит, еще долгонько о нем говорят: «Ну, он вроде как капитан». Есть такое даже слово: имовалгтан — «как-бы-капитан»; и Хюсмера тоже так называли.)
Тем самым штормом, из-за которого потонула пиратская «змея», что увозила Ивелорн, еще один корабль из той же пиратской флотилии выбросило на Горелый Остров. Горелым он называется, наверное, оттого, что там словно выгорело все — ни деревьев там нет, ни травы почти, — одна скала голая. Там эти пираты и застряли. В корабле у них была пробоина, и вот они какое-то время жили там, чинили корабль понемногу, жгли плавник, ели свои припасы, какие оставались, и держаться старались незаметно и с морской стороны острова, чтоб здешние жители их не увидели, потому как если бы увидели и явились на остров в большом числе и с оружием, было б пиратам худо.
А как починили они свой корабль, то сели на него и поплыли прямиком к ближайшему хутору поживиться чем можно, оттого что припасы у них вышли. Ближайший хутор там был хозяйство вот этого Хюсмера, в месте он стоит одиноком, на отшибе, с одной стороны лесом прикрыт, с другой тоже лесом да Колдуньиным Мысом вдобавок.
Пираты и думали, что там они смогут похозяйничать и уплыть незаметно. Была уже осень, и здешние корабли вернулись домой, так что могли отправиться за пиратами в погоню.
Вот они и подплывают и прямо на берегу встречают Хюсмера, сына Круда. Он их увидел и сразу понял, что сборную стрелу по соседям посылать уже поздно. Тогда он им сказал, что он-де гость на этом хуторе, а хозяин и хозяйка отправились-де к родичам и их дома нет, и пригласил тех пиратов на хутор, мол, там и поесть чего наприпасено, и браги наварено. Еще много шуток было между ними, что вот, мол, какой веселый гость — приглашает на хутор без хозяев, как видно, такой гость, что и при хозяевах сам себя угощает.
Короче говоря, привел он их к себе на хутор, расположились они там как дома, Хюсмер их напоил и накормил до отвала, уложил их спать потом в гостевом сарае да и поджег сарай, и пираты там сгорели, и кое-кого, кто пытался выскочить, Хюсмер и его люди зарубили. Всех пиратов там было две дюжины человек, на корабль это немного, да ведь их еще прежде Арверн со своими сыновьями проредил порядком.
После этого Хюсмеру достались их корабль да еще часть добычи, что была на нем, — а это было немало, на хуторе Арверна пираты хорошо поживились. Возвращать это было, почитай, некому, ведь Арверн, и сыновья его, и родичи защищались до последнего. Когда пираты на них напали, не рассчитывали, должно, застать кого дома, да Арверну, сыну Арверна Ярого Ветра, после распри Гэвиров и Локхиров походы были невмоготу, а сыновья не захотели оставлять его одного; но, даже и наткнувшись на самого Арверна с его дружиной, пираты не захотели отступать, упорный были они народ, — и говорят, что в их упорстве отчасти тоже была повинна красота Ивелорн. Так что Хюсмер, сын Круда, рассудил, что может оставить эти деньги себе, и еще он подумал и решил, что мореплавание, как видно, — занятие выгодное. И он сговорился с кое-какими соседями, а был он теперь известен как человек удачливый, и нашлись такие, кто отозвался на его клич.
Эти семь зим, что прошли с тех пор, он нападал на купеческие корабли тут, на островах, а все больше в Ястакбо, сперва на корабле, взятом у пиратов, а потом ему так везло, что взамен старого он и собственный корабль построил. Прежде он был человек нрава скорее мирного, а со временем так разохотился, что вот решил отправиться вместе с Гэвином далеко на юг, к тем островам, где (как говорят) не бывает даже зимы.
А из тех настоящих капитанов, что пошли в поход с Гэвином, еще надо в первую очередь упомянуть Дьялверов — их было двое, Дьялвер и Дьялвис, родные братья, да еще с ними их родич Ганейг, сын Ганафа Золотая Пуговица. И большой «круглый» корабль у них тоже принадлежал Ганафам.
Ганафы — это, конечно, большею частью купцы, но они люди богатые, а при таком родстве, как Сколтисы, с одной стороны, и Дьялверы, с другой стороны, они и вовсе стали уважаемым домом. Дьялверы ведь в то время очень разбогатели, потому как, раз Арвернов больше не было, именно они стали брать деньги со всех кораблей, что проплывают мимо Капищного Фьорда, а Дьялверы там и живут возле берега, чуть севернее острова Ивелорн. У Ганафов в то лето стало уже два торговых корабля: один они для похода с Гэвином нарочно построили, а на другом, старом их корабле Ганаф, старший сын Ганафа Золотая Пуговица от первой его жены, отправился в торговую поездку. 
А кроме того, в то лето только один именитый человек поплыл за море для торговли — всех прочих соблазнил поход Гэвина; но этот один был Валгейв, сын Валгейва Глашатая, а более уважаемого рода, чем Валгейвы, нет в здешней округе. Ведь это они первыми приплыли сюда и первыми поселились, и, как прежде славились они доблестью, уже три поколения славились еще и миролюбием, и мудростью — больше, чем кто-нибудь еще. И уж четвертый срок подряд Валгейва Глашатая выбирали на сходе Глашатаем Закона, а это уж, как-никак, что-нибудь да значит.
Еще надобно упомянуть Элхейва, сына Элха Кольца, Гэвинова родича, а точнее, бывшего родича, потому что Идиль, сестра Гэвина, та, что вышла замуж за Элха, сына Элха Кольца и Элхейвова брата, погибла, когда Локхиры сожгли хутор Элхов. Элхи очень пострадали в той распре. Ведь они связали свою судьбу с Домом Щитов, но если такой могучий дом, как Гэвиры, еще смог выстоять в такой беде, то для Элхов та распря оказалась просто разорением. Но все равно нельзя не сказать, что это очень достойный дом и древний, хотя очень знамениты они никогда не были. У них не было в то время средств снарядить свой собственный корабль, и Элхейв пошел на корабле Гэвина — командовал его второю «змеей», именем «Лось». Он был человек красивый лицом, спокойный и скромный, а главное — очень надежный.
Ну и еще был корабль, на котором плыли Борн, сын Борна, и его родич Ямхир, сын Ямера. Эти были не настолько богаты, и, по чести говоря, им пришлось сложиться, чтоб снарядить себе корабль. Но они, Ямхир особенно, никогда б этого не показали, — нрав у Ямеров заносчивый не по средствам, в тех краях говорят: «горд как Ямер» — это значит, например, если не нашлось у тебя денег, чтоб купить дорогую лошадь, говорить, что она для тебя, мол, недостаточно хороша. Кроме того, задиры они и в любую драку бросаются, как на праздник. Ямер Силач, старший брат Ямхира, был в то время объявлен на три зимы вне закона в этой округе и уехал, а то бы и он наверняка с Гэвином пошел. Вот что с ним случилось.
Недалеко от берега, возле Трайнова Фьорда, есть островок, что называется Олений остров. Когда Валгейв Могучий привел сюда свои корабли, он первым увидел этот островок и на нем оленя. И он решил, что дичью эти края богаты и, стало быть, можно здесь жить, а остров назвал Оленьим. Берега у этого островка очень крутые, а наверху растет трава. Окрестные жители привозят сюда свой скот и отпускают пастись, и так здесь скот ходит все лето, даже и без пастухов. Тут держат свой скот Ганафы и Ямеры, а всего доли в этом островке примерно у дюжины семей.
Две зимы назад Ганафы на Оленьем острове откармливали быка для Осеннего Пира. Перед пиром молодые люди, Ганаф с Ганмером, отправились на лодке забирать своего быка. А возле островка они увидели лодку Ямера, который тоже приехал забирать свой скот для Осеннего Пира. Они с ним заговорили и, между прочим, сказали, почему бы ему не показать, мол, свою силу — помочь им стащить в лодку быка. А он и рад: Ямера недаром ведь прозвали Ямером Силачом. Он их спросил, что они выбирают: тащить ли быка за веревку или подталкивать сзади. Тропа с Оленьего острова спускается узкая, и откормленного да еще ленивого быка иначе, как вот так, по ней не спустишь. Ганафы отвечали, что они лучше будут подталкивать. И вот Ямер взялся за веревку (а люди их внизу держали лодки с овцами); а бык уж такой удался — не идет ни в какую. Замаялись они уж совсем, пока спустили его на треть тропы. А там бык и вовсе застрял: стоит и уперся. Ганафы его толкают да ругаются, а он — ни с места.
Тут Ямер обозлился окончательно и дернул во всю свою силу, да еще и Ганафы толкнули, — бык споткнулся и полетел вниз с обрыва, а не успей Ямер отскочить, так и его бы туда сшибло. Бык разбился, конечно, а Ганафам это очень не понравилось. Пропало ведь мясо — нельзя скотину, если она убилась, подавать к праздничному столу. Да еще вдобавок они уже разозлились, пока его тащили.
— Ты что же это, — сказал Ганаф Ямеру, — размахался как попало? Смотри — все твои дела!
И он указал вниз с тропинки, на которой они тогда стояли. Поглядел туда Ямер — камни да камни, да щебенка еще по ним сыплется, да возле воды на мокрых камнях темное пятно — бык, и заругался на Ганафов:
— Из-за вашей ленивой скотины я сам чуть туда не загремел!
— Это верно — бык был наш, — сказал ему Ганаф. — А теперь что — воронам его оставить, пусть расклюют? От твоей помощи одни убытки. Плати теперь нам за этого быка.
А они, между прочим, тоже отчасти виноваты — сами ведь быка толкнули. Ямер, конечно, не мог сказать, что для его семьи лишний раз заплатить такие деньги — слишком большая трата.
— Немудрено, что вы все на плату сводите, — отвечал он. — Вы ведь всем горазды торговать, хоть быками, хоть братьями, хоть чем придется.
Это он намекнул, что поколение назад, когда убили Ганейга Краба, брата Ганафа Золотая Пуговица, отец его Ганаф Богач с родичами взял за него виру. Таких слов Ганафы уж вовсе не стерпели и схватились за свои топоры, и тут снизу уж бегут по тропинке трое работников Ганафов, что были с ними вместе. С Ямером было всего двое людей, но удальцы под стать своему хозяину, — глядь, и они тут как тут, бегут впереди Ганафовых людей. А вообще-то они не знали еще, что происходит, только видели упавшего быка (день был ветреный — разговора не расслышишь) и бежали все вместе. А уж как подбежали и увидели Ганафов со злыми лицами да с рукоятями топоров в ладонях, враз его люди оказались у Ямера за спиной.
— Это вы, — сказал он Ганафам и усмехнулся, — видно, ограбить меня собираетесь? Ну да, конечно, а то иначе вам денег за свою скотину и не видать.
Тут Ганмер (он был погорячей брата) стал подбивать своих людей, чтоб они нападали, а Ямер велел своим прикрывать его спину. Подступили они друг к другу и стали биться. Щитов ни у кого не было, и ран оказалось много, хоть вооружены они все были кое-как. Одному из людей Ямера сразу же разрубили бедро, и он упал. А второй, хоть и стоял выше нападающих и, стало быть, ему было легче, должен был отбиваться один от троих. Ганафы так разгорячились, что у Ямера не было никакой возможности обернуться.
И вот тут пришло такое невезение, что человек Ямера наступил на неверный камень, тот у него повернулся под ногой, он свалился, и тут же ему расшибли голову. И Ямер остался один против пятерых, хоть эти пятеро и были уж ранены кто как. Увидел он, что должен спасать свою жизнь, прыгнул к камню возле тропы, стал к нему спиной и некоторое время еще отбивался, но это уж потому, что они не могли напасть на него все вместе, да и один из раненных людей Ганафов все слабел и очень скоро отошел и сел в сторонке. У него был рассечен бок чуть повыше живота, у этого раненого. И все они очень устали.
— Поглядим, возьмут ли за тебя виру, — сказал Ганаф. — При вашей нищете всякие деньги хороши.
А Ямер только засмеялся, не разжимая зубов.
Он еще какое-то время бился, и Ганафам казалось, что он слабеет. А потом он вдруг кинулся вперед и стал пробиваться наверх, чего от него никто не ждал (если бежать — так вниз, к лодкам), и с такою яростью, что пробился-таки, сбив Ганмера на землю и перепрыгнув через его тело. Он выбежал по тропе наверх, а Ганаф со своими людьми бежал за ним, хотя они уже, можно сказать, не бежали, а ковыляли; теперь они уже не сомневались, что Ямер от них не уйдет. А он подбежал к такому месту, где обрыв отвесный, и прыгнул в воду.
Все подумали, что он утонул, а если и не утонул сразу, так все равно не доплывет до берега. Тогда Ганаф со своими взяли Ямерову лодку и того из людей Ямера, что был только ранен, перевязали кое-как свои и его раны и заговорили их, затем сели в лодку и поплыли к берегу, ведя вторую лодку за собой. Все они были слабы от ран и гребли медленно. Говорят, Ганаф сидел на передней скамье, а перед ним в носу лодки лежало тело его брата. Они были от разных матерей, но все-таки жили очень дружно. И время от времени Ганаф повторял, кривясь так, точно топор Ямера рассекал ему ногу еще раз:
— Вот мы и съездили к празднику.
А Ямер был очень хороший пловец и добрался-таки до берега, и даже раньше, чем они доплыли до дому, и в прибрежном хуторе объявил об убийстве. Есть люди, что этому не верят, ведь плыть-то ему было почти час, и в холодной воде, и еще раненному, хотя почти все его раны не тяжелые были, прямо царапины… В этом ему повезло, и говорят, что он, мол, на самом деле прицепился к своей лодке, которую Ганаф вел за собой. Но это не так, и вот доказательство: сначала Ямер явился на хутор У-Пастбищного-Мыса (и напугал хозяйку чуть не до полусмерти, мокрый весь, огромный и в водорослях, прямо демон морской), а уж потом лодка Ганафа прошла мимо, и хозяйка это могла подтвердить.
Об Ямере Силаче с этого дня стали говорить, что он, как видно, человек удивительный, хоть и с несчастливой судьбой. Ведь Ганафов он так задел этими своими словами насчет торговли братьями, что ни о какой вире и ни о какой мировой они не повели бы и речи, а сразу подали дело в суд.
Те слова насчет виры за Ганейга Краба были им тем более обидны, что винить их за это дело никак нельзя.
Все ведь как вышло: однажды зимой устраивали в Пашенной Долине игру в мяч. Съехалось в Пашенную Долину много народа, и посмотреть, и поиграть; и Ганейг Краб там был, и его поставили играть против молодого Биклайса, сына Биклерна, родича Трайнов из округи Многокоровье, что у них гостил. Игра себе идет как идет, и тут Ганейгу, что пытался оттолкнуть Биклайса от мяча, попадает битой Биклайса по голове. Ну, дело обыкновенное, чего в игре не бывает. Играют дальше. Играют, играют, Биклайс бьет по мячу, мяч вылетает и точно Ганейгу в лоб, тот даже на землю сел. И что ему с того? Посидел, вскочил и играет себе.
А через несколько дней люди начинают говорить, что Биклайс, мол, тогда попал в Ганейга нарочно. Из-за того, мол, что очень уж удачно Ганейг мяч от него все время уводил. И начинают посмеиваться: Ганейга, мол, побили на глазах у всех, у целого поля зрителей, а он ходит, вроде как все готов стерпеть. Ну конечно, мол, какое у купцов понятие о чести. И если так пойдет, скоро придется звать его уже не Ганейг Краб, а Ганейг Битый.
Слушал он это, слушал, через месяц поехал и убил работника Трайнов, когда тот в лесу рубил хворост. Его отцу, Ганафу Богачу, это не понравилось, и он сразу поехал и уплатил Трайну виру за его работника. И вроде бы все в порядке.
И тут люди, наоборот, начинают говорить, что Ганейг, мол, вот как хорошо себя показал и отплатил Трайнам за тот удар с лихвой, ведь Биклайс — их родич и у них живет, так что все здесь по чести; он-то им заплатил и даже переплатил, а Трайны эту лихву и не думают возвращать. Как бы не оказаться им заботящимися о своей чести даже меньше, чем купцы Ганафы, которые долги всегда возвращают… Известное ведь дело: на сто умных людей всегда найдется один злоречивец, который всех бы рад грязью облить, и умные-то молчат, а эти как раз вот языком болтают.
И некоторое время спустя Биклайс, сын Биклерна, и Трайн, сын Трайна, тот, что потом стал побратимом Гэвиру Поединщику, отцу Гэвина, никому ни слова не сказав, берут свои мечи, и щиты, и шлемы, садятся на коней и едут к хутору Ганафов. Ганейга Краба они встретили возле дома, наткнулись на него, когда он частокол осматривал — что там пора чинить.
— Против работников-то ты силен, — сказал ему Трайн, сын Трайна. — А как будет с людьми именитыми да при оружии?
— Ежели дадите мне сходить домой за мечом — посмотрим, как будет, — ответил Ганейг.
А они сказали, что пускай идет да поскорей возвращается. А когда Ганейг брал оружие, то наткнулся на одного человека по имени Кьяллаф, сын Кьяллида, который у них тогда жил. Он Ганафам был не родич, а так просто жил, проездом. И пришлось ему, конечно, объяснить, зачем вдруг меч. Тот был человек отчаянный и сразу загорелся — идти с ним заодно. Взял свое оружие тоже, и они пошли вдвоем.
Трайн с Биклайсом уже спешились, и Трайн осердился, увидя еще одного человека.
— Ты б еще всю команду своего корабля сюда притащил! — сказал он Ганейгу.
Но Кьяллаф им назвался, и они согласились, что он имеет право вмешаться в эту драку, если уж хочет. Тем более что он все равно бы не ушел. И стали они биться тут же, возле частокола, на снегу. Бились порядочно времени, и вот Биклайс одним сильным очень ударом разрубил Ганейгу почти весь щит ниже рукояти, а следующим ударом попал ему в бок, и рана оказалась смертельной. Видя это, Трайн сказал Кьяллафу, с которым они уже пару раз слегка ранили друг друга:
— Хватит! Я б предпочел, чтоб ты ушел и позвал кого-нибудь, если не хочешь оставлять его здесь.
И тот согласился, что, пожалуй, и вправду так будет лучше. Потому что он-то в это дело полез только из любви к дракам, и зла на них ему держать было не с чего. Он понес Ганейга в дом, зажимая ему рану, но все-таки раньше, чем его доставил туда, Ганейг умер.
Старый Трайн Корабельный тоже, как говорят, был очень недоволен этим делом. Он приехал к Ганафам сам и привез полную виру серебром, и Ганаф Богач принял ее, и больше между домами Трайнов и Ганафов убийств не было.
И вот теперь Ганафы повели свою тяжбу против Ямера Силача с таким напором, чтоб меньше чем объявлением вне закона дело не кончилось. Они заручились поддержкой многих именитых людей и на сход к суду привели очень много своих приверженцев, всех при полном оружии, хоть и с зашнурованными ножнами, как на сходе положено. И Дьялверы пришли с ними вместе, тоже вооруженные и со своими людьми, да еще и Сколтисы тоже. Говорят, что Нун Гордая, дочка Сколтиса Серебряного, которой Ганмер был старший сын, поехала перед тем к Сколтису Широкому Пиру да прямо ему и сказала:
— Ты так и будешь позволять, чтоб убивали сыновей твоей сестры?
А сын сестры —  очень близкий родич, почти такой, как собственный сын. Сколтис не мог уж остаться в стороне, раз до этого дошло. Вот так и получилось, как говорят: сила всегда права. Ведь по праву-то вовсе не следовало Ямеру быть объявленным вне закона. Это же Ганафы первыми напали на него.
Ганафы требовали объявления вне закона на всю жизнь, но Ямеры защищались упорно, как могли, и они тоже ведь были не без поддержки: и Борны были на их стороне, и Кормайсы, но это уж потому, что у Кормайсов со Сколтисом Широким Пиром давние счеты. (Он, видите ли, у них певца переманил. На чужих мастеров они всегда рады позариться!) И удалось сбить это дело до «короткого» объявления вне закона на три года, тем более что Ямер Силач уже был, можно сказать, на корабле: ожидал в Гусиной Бухте, где один купец, который торговал там, согласился взять его на борт, коли придется уезжать. Ямеры заплатили за него положенную виру — одну меру серебра, — и он тайком уехал. И вот так получилось, что в скелах о походе Гэвина тем летом о Ямере Силаче ничего не рассказывается.

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК ВЕРНУЛИСЬ КОРАБЛИ

Все проходит под небесами, и лето тогдашнее прошло. Отошел обмолот, и люди не выглядывали больше на холмах ветра для ячменя и гороха — да и выглядывать-то не пришлось: как подошло время веять, ветер сам прилетел. Счастливое это было лето. Грибное, и ягодное, и с медом, и не раздорное, демоны ветра не озоровали, погода удавалась, и деревьями в лесу всего двух человек задавило, и зверь лесной не разбойничал.
Всем было хорошо это лето, и урожая такого, говорят, не бывало уже давно. Отплясали с ним Урожайные Королевы и зазвали его во двор на будущий год, заперли его в амбарах, и рыбаки сплавали уж на путину, далеко к Уловной Банке, вернулись удачно, никто не потонул, и даже сети почти не терялись; после, недели две дым стоял над деревнею столбом, и сытые лисицы непоспевали растаскивать горы рыбьих потрохов за каждой хибарой, а от запахов непривычного человека там и вовсе сшибло бы с ног.
И тоже говорили старики, что давно уж столько не висело на каждой коптильне связок зубасто-оскаленной ледяной щуки — удивительная рыба, чуть ли не единственная из ловных с кровью совсем белой, прозрачной почти, и такой холодной, что даже, как говорят, она и подо льдами может жить, и ничего ей не делается. Весь год она ходит на глубине, и не доберешься до нее, а осенью приходит нереститься на Уловную Банку — и тут-то не зевай.
Отпраздновали уже рыбаки свой Ветер Возвращения, а как вернулись с праздника, с Кострищного Острова, то стали говорить таинственно о том, что даже, мол, Морской Старец к ним явился, приплыл змеем, в облике которого он рыб пасет, и плясал ночью в воде перед обрывом в свете костра. Съезжались уж люди со всей округи закупать рыбу на зиму и забили дотуга кладовые.
А тем временем и скот пригнали с нагорий, с летних пастбищ, пастись перед зимою по жнитву, а там приспело уж время Осеннему Пиру. Выкатили из кладовых гигантские котлы, в которых лишь один раз в году соседи в складчину варят брагу, и спели над ними песни для дружного пира, и доброго веселья, и мирного похмелья. Ячмень в темных амбарах пустил нежные ростки, чтоб стать хмельною душой — солодом, а в хуторах забивали скот на зиму, и коптили, и солили, и квасили кожи, и наедались потрохов до отвала, и теперь уж над каждым хутором из дыры в крыше коптильного сарая уходил столбом в небо дым.
И отошло уже и это суматошное время, а солод в сушильнях выгрелся уже давно и отстоял уж, растертый с водой, сколько положено; домохозяева-соседи, весело окликая друг друга издалека, съехались к пировальным домам, перед коими уже сложены были под котлами звонкие дрова березовые и жаркие еловые, — и с окончанием страды скотной и хлебной, сенной и требной грянул Осенний Пир.
А три дня спустя после пира вернулись корабли.
В первом дневном часу (Хюдор в горнице чесала с женщинами шерсть) на дворе суматошным голосом заорал работник: «Дымят! На Дальнем Взгляде дымят! Дым на Дальнем Взгляде!» Из женщин кто-то вскочил (а чесать и петь перестали все); это кричал Борода Торчком, пастух, шутить он не стал бы. Кораблей они ждали ночей десять спустя, хотя, конечно, могли они явиться и пораньше. И женщины подумали, наверное, — именно потому пораньше, что… И оглянулись на Хюдор. Она положила медленно гребень на скамью, выпрямилась. Борцы собирались в деревню ехать только через четыре ночи. Хюдор казалось почему-то, что она должна была первой почувствовать, когда корабли вернутся. А на сердце у нее все эти дни было так спокойно и ясно, и никаких предчувствий, и никаких снов в ту ночь. Дверь в сени содрогнулась (визгливо всхлипнув), ворвались в нее ветер и голос заглянувшей в горницу матери:
— Ты здесь?
В нем слышно было не сказанное, удивленное: «Ты все еще здесь?» Тогда Хюдор побежала к себе одеваться. На дворе она остановилась на мгновение: над горою Дальний Взгляд вправду уходил в небо ровными сильными толчками сигнальный дым. Раз-два-три, перерыв, раз-два-три, перерыв. Когда завидят пиратов, дым перекрывают так: раз-два, перерыв. По свистящему ветром небу серый дым стелился ровно и натянуто, точно якорный канат, держащий рвущиеся прочь облака. Вокруг Хюдор все уже собирались вовсю, пробежал, чуть не толкнув ее, работник в конюшню, крича на бегу:
— Вывожу, хозяйка-а-а!
«Одеваться, — подумала Хюдор. — Да, конечно. Не поедешь же так». Она собиралась очень скоро, но спокойно; женщина, сунувшаяся было в ее светлицу помогать, тут же вспомнила еще какое-то дело — убежала. Хюдор не задумывалась никогда, что почувствует она в этот день. Просто ждала, и все, зная, что однажды дождется. А вот теперь — ничего и не чувствовала. Ей так хорошо было ждать, что она забыла даже о том времени, когда этому придет конец. И сейчас вдруг, впервые за лето, она задумалась: а если?.. «Нет, — подумала она, — не может быть. Я наколдовала себе Гэвина на эту осень. Звезды видели, и видела вода. Они уже вернулись, и теперь ничего не может быть худого».
Когда она вплетала в среднюю косу испещренную диковинными письменами монетку на ленте (хороший оберег, как будто бы тревожилась о чем-то, будто хотела отвести беду), руки у нее не дрожали, но дрожало сердце. От нетерпения, и еще от чего-то. «Есть, — точно заклинание проговорила она про себя, — порядок неизменный: дочь, красавица-невеста, а потом — жена, хозяйка, мать для дочерей прекрасных, так заведено издревле». Теперь они вернулись, и все будет как заведено издревле. Завязывая золотом шитую налобную повязку, ту самую, в которой танцевала она в этом году Урожайной Королевой, Хюдор опять почувствовала, как стучит у нее сердце — по тому, как забилась гулко кровь в висках.
Когда она вышла и спустилась по лестнице, мать посмотрела на нее несколько неодобрительно. Это, конечно, хорошо — не выказывать своих чувств, именно так и достойно поступать женщине из именитого рода, а Борны, хоть и не слишком богаты —  а может быть, именно благодаря этому, — по-настоящему правильный род. На таких, как Борны, держится земля, и держится мир на этой земле. Но все-таки что это — ее жених вернулся из-за моря, а она ходит преспокойная, как ледяная щука? А еще Магрун не понравилось, что Хюдор оделась как-то по-обыкновенному, просто как в гости. Впрочем, в дорогу… Дернув девушку за рукав, она спросила:
— А нарукавья где?
Она не могла допустить, чтоб Хюдор встречала своего Гэвина, не надев его подарка. На что это было бы похоже?
— Я взяла, — сказала Хюдор. — Там надену.
Во дворе она увидела отца — старого Борна, Борна Честного, как его еще прозывали. «Старым» зовут частенько мужчину, если сыновья у него уже взрослые, просто чтоб отличить, а на деле оп был совсем еще не стар, и если его сейчас подсаживали в седло двое работников, а сын держал повод, так это потому, что именно так надлежит садиться в седло именитому человеку, когда он отправляется в торжественную поездку.
Седло у него было крашеное, яркое, багряное, на плечах теплый плащ, а на голове — меховая шапка, и под плащом богатый табир и высокие, тоже крашеные сапоги. Между сапогами и табиром множеством складок теснились пышные черные шаровары. Табир на его могучей груди топорщился так, как будто под него надета кольчуга. В руки ему дали топор с железком, выложенным серебром, и теперь уже можно было ехать.
Бори Честный взял поводья, обернулся на женщин у дверей гостевого дома и сказал громко и весело:
— Что же, кони вам нехороши? Ехать не думаете? 
Магрун замешкалась еще на мгновение, говоря что-то работнику. А Хюдор оказалась вдруг возле отцовского коня (погладила мимоходом шелковистый храп, улыбнулась его пофыркиванию: «Умница, Горошек, умница»), держалась за уздечку, поднимая голову (какой высокий конь Горошек все-таки!), говорила что-то, сама удивляясь тому, что говорит:
— Как ты думаешь, Кетиль выехала уже?
— До них сигнал еще раньше, чем до нас, должен был дойти — с Дозорной-то Горки, — отвечал отец, улыбаясь. — Конечно, можно было б и не торопиться.
А слова, которые не говорила сейчас Хюдор, но которые, казалось, звучали сейчас, были: «Мне хорошо жилось тут, на твоем хуторе, отец. Всем хорош Широкий Двор, и хорошо быть в нем дочерью и невестой, но уже пришли за мною мои корабли, и жена и хозяйка я буду хоть и недалеко — а не тут…» — «А ты что ж, думаешь, я не отпущу тебя, дочка?» — ласково смеялись ей в ответ несказанные слова. «Мне хорошо тут жилось, — говорила молча Хюдор. — Будут у меня теперь и другие родичи, и, может быть, не здесь мое сердце, но кровь моя и я сама — навсегда здесь. Прощай, отец, прощай…»
— … Ведь это они пока от границы до Капищного Фьорда доплывут — со Щитов два раза в деревню поспеть можно. А только я думаю, — Борн улыбнулся лукаво, — она уже выехала.
— Наверно, — согласилась Хюдор. Кетиль тоже ведь торопится. Она тоже ждет двоих…
Потом Хюдор взобралась на своего Бурого; ветер жестоко затрепал ее плащ, и какие-то мгновения, борясь с ним и запахиваясь поплотней, она думала: ветер с северо-запада, корабли идут под парусами, но круто к ветру — да, покуда она доберется до Капищного Фьорда и деревни, пурпурные паруса вскоре покажутся там. Она продолжала об этом думать почти полдороги, а потом и вовсе перестала думать о чем-нибудь.
На тропе они стали встречать и других соседей, торопящихся туда же, кто верхом, кто пехом. А возле перевоза через Капищный Фьорд собралась уже целая толпа. Перевозчик, подгоняя свою лодку к ним, весело смеялся. «Эх, побольше бы таких деньков, — говорил он, блестя задорно зубами с темного бородатого лица, — вот я бы подзаработал!» Он был человек Дьялверов — платил им за нанятую у них лодку. Дорогою он, пошучивая и ловко налегая на рулевое весло, болтал вовсю, перечисляя, кто уже проехал, а кто еще не проехал, но проедет вскоре. Из-за того, что корабли приходили все вместе и должны были пристать не каждый к своей земле поближе, а все разом в Капищном Фьорде, встречать их чуть ли не полной округе пришлось бы там собраться. Но с дальних концов — с Песчаников да со Сколтисовых земель — точно ужне успеют. Еще перевозчик сказал:
—  А из дома Щитов-то как красиво мимо меня прокатили! Да на собственной лодке, да под парусом!
И Хюдор улыбнулась: ну уж конечно, Кетиль не упустила случая пофорсить, уж она-то будет там вперед всех.
Ветер бился над фьордом как-то уж совсем непонятно, и еще задувая сверху, так что приходилось налегать и на весла; отец Хюдор и ее брат, и двое их работников, да и прочие путники гребли вместе с корабельщиками, а Хюдор с женщинами сидела на корме, неподалеку от весело болтающего кормчего.
Она совсем замерзла и, обхватив плотно колени, закутавшись плащом, смотрела перед собой на парус: как неровно дергаются полосы его под ветром, то хлопнут, то опадут, то мотнутся вбок; а паром шел, почти не качаясь, по ровной воде фьорда. И Хюдор не знала сейчас, хочется ли ей поторопить этот парус, и ветер, и весла, и скалы, надвигающиеся впереди, или хочется остановить их, чтоб не спешили, чтоб дали время помедлить, как путнику перед порогом, — да, теперь уж она не была больше волной, идущей к берегу и знающей точно, что времени у нее столько ровно, сколько следует быть.
Возле Одинца-скалы их высадили: свели по сходням с носа лодки зафыркавших испуганно лошадей, и дальше еще надо было немного спуститься вдоль воды к Огороженному Мысу, к месту схода. Люди тут и живут вокруг, когда приезжают на сход; Борны проехали сразу туда, где место их палаток, и увидали там уже порядочно и людей, и лошадей, и далее разожженный костер, у которого кто-то грелся; часть их приверженцев была уже тут как тут и располагалась. Родичи тех, кто отправился с Борном, сыном Борна, в поход, приветствовали отца их капитана, женщины, кто оказывался рядом, останавливались, глядели на Хюдор и на Магрун, дочь Ямера, гордо и красиво ехавшую направо от нее, и по всему полю кругом уже тащили жерди, и ставили их на земляные стены палаток, и накрывали сверху, и на участке Борнов, и вправо — на участке Элхов, и сзади — на участке Дьялверов, а слева — на участке Ямеров — еще было почти пусто; и дальше, дальше — по всему полю, повсюду, а по равнине, казалось, рассыпали бисер из разноцветной конской шерсти и бурых дорожных плащей.
Борн Честный тут жеотправил работников ставить и их палатки и сам спешился — присмотреть за ними. В эту минуту Борнис (он был на год помладше Хюдор) подъехал к ней слева, дернув за рукав, сказал, дурачась:
— А щеки-то у тебя красные!
— Ветер, — отвечала Хюдор.
— Ве-етер! — И он засмеялся, крутя головой. 
Магрун сказала ему строго:
— Сейчас не на одну твою сестру — и на тебя тоже смотрит, почитай, пол-округи. Что она краснеет — ей так и положено, она невеста. А на тебя глядя, что увидишь за неведенье?
Борнис, задорно скривясь, хмыкнул, однако спешился и дурачиться перестал. Магрун помогли сойти с коня работники, а Хюдор он подхватил сам и прошептал заодно:
— А я вот на тот год в море пойду — и твоего переплюну. Переплюну, что, не веришь?!
Борнис этою весной очень обижался, что его не взяли в поход. А куда его брать — с его-то мальчишескими выходками?! Хюдор качнула головою строго — нет, не верю — и пошла за стену палатки, подальше от ветра. Там она и стояла до тех пор, пока снизу, со стороны моря и деревни, не показались вдруг несколько быстро скачущих всадников, подъехали к крайним слева палаткам — а там место Валгейва Глашатая, — спешились и зашли внутрь.
Что они там сказали, неведомо, а только через несколько минут Валгейв вышел из своей палатки, уже давно расставленной; отовсюду глашатая было очень хорошо видно, и плащ его заиграл ярко, как в погожий день морская волна. Валгейва усадили в седло, и он уехал со многими своими людьми. А после этого уже, раз даже такой человек, как Валгейв Глашатай, не утерпел и поехал встречать корабли поближе к устью фьорда и к морю, где видны они издалека, — тут все хлынули следом, решив, что тогда и им не зазорно проявить нетерпение. Борны тоже, оставив одного работника доканчивать с палатками, поехали вниз вдоль воды.
Теперь это было похоже даже и не на бисер, а будто разноцветная река текла. Многие сняли свои дорожные плащи и надели праздничные, и Хюдор, подталкиваемая матерью, тоже успела переодеться, и вот теперь и впрямь на нее смотрело пол-округи — а она не смотрела ни на кого. В уши ей бились стук копыт вокруг и разговоры не разговоры, а какое-то будто жужжание, в ее жизни ей очень редко приходилось оказываться среди того, что можно назвать «множество людей».
Живая река, уплотнившись, текла, содрогалась, натыкалась на узкие места тропы, потом вдруг раздалась, вырвавшись на равнину над деревней, но к деревне спускаться не стали, а все словно растеклись по склону над ней, между кострами, которые уже успели разложить здесь рыбаки ипрочий люд из деревни, поднявшийся сюда; они заняли места выглядывать корабли уже давным-давно и грелись; приехавшие стали спешиваться тоже и подходить к кострам, а кто и оставался на коне, и весь склон неширокою полосой поверху враз стал покрыт цветной и бурой, шевелящейся и вспыхивающей кострами массой, вот его бы следовало назвать Раскрашенный Луг, а не то место, где Рахты живут.
Хюдор попыталась перевести дух, оглянулась. Возле костра, прямо посередке этой полосы-подковы, она разглядела зеленый плащ и пылающую над ним рыжую косу, и вокруг — могучие столбы фигур нескольких приверженцев, и кто-то держал на поводу соловую красивую лошадь — видны были только ее голова и светлая грива. Туда тоже многие оглядывались.
С той ночи, когда наколдовала она свое желание возле источника, Кетиль словно что-то решила про себя, глубоко-глубоко, даже сама этого не заметив, и теперь она ни в чем не сомневалась, и вся была сплошным нетерпением и гордостью, а одета так пышно, как никто из женщин на этом берегу. Рукава платья подхватывали у нее аршебские нарукавья, те самые, пара к нарукавьям Хюдор, только узор другой, — по застежка, которой сколот плащ у нее на плече, была та, что подарил ей Йиррин прошлой осенью. И эту драгоценность она, быть может, выставляла напоказ не меньше, чем свои нарукавья. А уж о прочем золоте, серебре да самоцветах на ней незачем и говорить.
Но больше всего смотрели люди туда, где смотреть еще было не на что, — в море. Смотрели и проглядывали глаза, а перед ними была только узкая полоса пролива между берегом и островом Ивелорн; и севернее этой скалы и пятен вереска, что темнели в южной ее части, бег серых волн, разорванных ветром, и дальше, дальше, одни только волны до самого горизонта, почти на черный цвет сходящие вдали, где несутся под ветром тучи, и вместе с тучами этими несутся могучие черные крылья демонов ветра, вьются там, над морем, как ком взметнувшихся листьев, хохоча и вопя, и далекие клики их сливаются с гулом волн. А совсем на севере море закрывает Черный Мыс у выхода из фьорда. Солнце то и дело застилало облаками, и свет его, когда рассыпался по воде на мгновение, был резкий и словно щиплющий глаза. А в ту минуту, когда из-за острова Ивелорн выдвинулся нос корабля, видного отсюда, как один только темный высокий парус на воде, оно опять пропало, и, как оказалось, совсем.
Кто-то негромко крикнул было, указывая в море, но тут же все замолчали. Еще один парус вынырнул из-за острова; люди подались вперед молча: в эти минуты все вспоминают вдруг, что ведь кто-то возвращается, а кто-то и нет. И начинают судорожно считать корабли.
Но больше никто не показывался. Только два темных пятнышка бежали по морю, обогнули яркую пену полосы бурунов (вот сейчас она стала яркой — а только что ее забивало солнце своим сверканием на воде), накренились вдруг и словно упали на мгновение — это на них перекладывали паруса на другой борт — и покатились к фьорду, поймав полный ветер. Прочие отстали, наверное. А ведь было у них время собраться всем вместе на последнем переходе, чтоб уж войти в родной фьорд красиво. Кое-кто даже подумал, что ежели Гэвин вот так вырвался на своих кораблях вперед, оставив других далеко позади, это уж немного чересчур и для самого нетерпеливого жениха, и для самого гордого капитана.
А плечи парусов тем временем все шли вперед, повернувшись, плавно вписывая ход кораблей в поворот; теперь они шли наравне, широко разойдясь в стороны друг от друга, и входили во фьорд, и кто-то коротко вздохнул — кто-то из самых остроглазых, — различив светлое пятнышко посредине одного из них. Это не могли быть одноцветные паруса Гэвина.
Вскоре уже всем стало видно: перед ними плыл всем знакомый золотой крылатый конь на малиновом полотне Сколтисов, а рядом с ним — в красную и зеленую полоску — парус, что обшивала канатами Хюдор этой весной. Теперь они так приблизились, что можно было уже различить и полосы на парусе. И уже темные корпуса «змей» стали видны над водой. Рядом с ними задвигались темные черточки-весла; ветер за Черным Мысом сразу упал, и теперь корабли шли много медленнее. Казалось, они даже нарочно не торопились — так неспешно работали весла сейчас. Чтобы Гэвин уступил кому-то честь пристать к берегу первым?.. Непостижимо. Неслыханно и невиданно. Невозможно. Но некогда уже было удивляться — вот теперь и вправду приспело время считать корабли.
Они вываливали из-за острова Ивелорн один за одним, как-то все гурьбой, сбившись в тесную кучу, и какое-то время из-за этого еще прибавилось надежды: может быть, кто-то оказался закрыт другими… но на повороте все уже можно было пересчитать — пять, шесть… шесть. «Остроглазая» Хилса, которую от кого угодно можно было отличить по лазурному парусу с темно-синими волнами, и желтый с зеленым парус Кормайсов… больше «змей» не было среди этих парусов.
И молчание на заполненном людьми склоне становилось совсем уже страшным. Не может быть, чтоб это были все. Не может быть! Подходя по извилинам фьорда, они тоже замедляли ход. Теперь на сером полотне воды словно нарисованы были линиями своих корпусов и щетиною весел они все — два корабля впереди, уже почти подошедших к берегу под склоном, где стояли люди, — казалось, они правили именно туда, — и шесть сзади.
И вот тогда из-за острова Ивелорн вынырнуло еще одно пятнышко, почти потерявшееся в совсем почерневших волнах, и еще одно. Переднее из них развернулось против ветра за полосою бурунов тем коротким и легким, чистым росчерком, по которому «Дубовый Борт» Гэвина узнавался, казалось, из тысячи. И как только людское нетерпение в первые минуты спутало с ним ход «змеи» Сколтиса? Но вслед за этими двумя кораблями тоже не появился никто. Никто.
Время шло, вот и эти два — «Дубовый Борт» и второй («Лось» — выдохнул кто-то из знатоков) — огибают Черный Мыс. И больше никого…
И в это время уже стало видно, под какими парусами идет к берегу Гэвин. Они не сияли пурпуром — на обеих его «змеях» стояли «волчьи» черные боевые паруса, как будто он шел к чужому берегу, в набег, — как будто корабли его все еще охотились, выглядывая добычу здесь, в Капищном Фьорде, где ждут его домой.

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК НАЧАЛСЯ ПОХОД ГЭВИНА

Далеко на юге, между вечно зеленых островов, где шумят разноликие гавани, женщины черноволосы, а города пышны, есть остров Сува. Гора Кунман возносится над ним изумрудным столпом; и в ветровой тени за ним, на гребенке рифовых островков, расчесывающих причудливые пряди течений, словно бы нарочно создано место, где бы добыча попадалась в руки тому, кому она нужна. Вот там, близ острова Сува, Гэвин свершил две вещи, которые до него никому не сходили с рук безнаказанно, и первая вещь — то, что он нарушил неписаное правило: в Летнем Пути никто друг другу не помощник, если не было договора наперед. Правило это мудрое — потом из споров за разделом добычи выходят такие дела, что лучше б добычи той не было совсем. А вторая вещь — то, что он поверил на слово человеку по имени Бираг, сын Бирага. Как-то, три зимы назад, шторм промчался над океаном и расшвырял в разные стороны те три корабля, что ходили тогда под рукою у Гэвина. Обыкновенно после этого каждый направляется к месту сбора, между собою условленному, или находит остальных по Меткам Кораблей, по дороге охотясь на что придется, если возможность выпадет.
Огибая Суву с подветренной стороны, с «Дубового Борта» увидели такое: два корабля, сцепившиеся нос к носу, борт к борту, и один был купеческая остроносая шайти, какие ходят дальними дорогами в богатых караванах, а второй — «змея» в тридцать шесть («золотое число») весел с убранною мачтой, и, судя по движению на палубе шайти, добыча доставалась северянам недешево. Наклон мачт у шайти был разный: мачта наклонена вперед, полумачта на корме почти прямая, по-доготрански, и обводы боков такие, как строят в Доготре, и выучка солдат на ее палубе тоже наводила на размышления.
«Шелковый караван!» — мелькнуло одновременно во многих умах, в Гэвиновом тоже. Шелковые караваны великой Доготры ходили как раз близко оттуда, и позавчерашним штормом могло разметать не одни только Гэвиновы корабли. Проходя мимо так близко, что весла только чуть-чуть не проскрипели кормою чужой «змеи», Гэвин крикнул:
— Если ты почитаешь какого-то бога, капитан, — поклянись им, что отдашь мне половину с этого китенка, и я тебе помогу с другого борта!
Он знал, кому кричит: на высокой «боевой корме» — площадке над палубой — стоял среди других человек в ярком кобальтовом плаще. Рыже-русая борода завивалась крутыми кольцами плотно, как овечья шерсть. Нащечники шлема у него были расстегнуты; и если бы его богатых доспехов не хватило, чтоб указать, кто здесь капитан, яснее ясного сделало бы это его жестокое и веселое темное лицо, на котором, как в зеркале, отражалась схватка на носу «купца». Он оглянулся на проходящий мимо «Дубовый Борт» и засмеялся через плечо.
— Ладно — я, Бираг, делюсь с тобой пополам, кто бы ты ни был, клянусь Луром! И щитом Лура клянусь, — бревно, подвешенное на мачте «купца», в этот миг прошлось над бортом, смахивая с него лезших туда со «змеи», как хозяйка смахивает муравьев со стола, и он выругался в голос, — ты кстати!
И все это за краткие мгновения, пока разогнавшийся «Дубовый Борт» несло мимо чужой «змеи». Человек этот, Бираг, сын Бирага, был капитан жадный и хищный; он вцепился в добычу, которая ему была не по зубам, и, если бы не Гэвин, он — возможно — положил бы на этой шайти почти всех своих людей, пока добился бы проку. А клятва — она клятва и есть! От клятвы недалеко до обмана, говорит пословица. Потому как в любой клятве главное — подобрать слова…
Кстати сказать, этот человек, Бираг, сын Бирага, у себя дома имел, вероятно, и еще какие-то прозвища, но давно растерял их. А так устроены почти все капитаны и вообще люди с северных островов — они частенько знают наизусть фарватеры и течения в южных морях и не слыхали никогда (и не интересовались), какие есть речки в округе, что лежит с ними на одном острове, только по другую сторону укрытого вечными льдами неприступного горного хребта.
Среди купцов же заморского юга этот человек известен был как Зилет Бираг. Он был родом с материка, из Королевства, и довольно именит по рождению, но оказался в ссоре с окружным судьей в своих местах, был объявлен у себя на родине вне закона и так и не выбрал никакого другого места, чтоб поселиться, и если живал где-нибудь, так разве что временами на Торговом острове. С Гэвином они раньше не встречалась.
Вечером того же дня обе «змеи» пристали к берегу безлюдного крохотного островка в трети дня пути к юго-западу от Сувы. Место предложил Бираг, а впрочем, никакого другого удобного места вокруг Сувы и нету. И уже входя в залив, с «Дубового Борта» увидали стоящие там еще две «змеи», расположившиеся мирно у берега. Это тоже оказались люди Бирага, которые в шторм от него оторвались.
— Ты гляди на них! — захохотал (как передают) Бираг, удивляясь так, точно вовсе и не ожидал их здесь увидеть. — Добрались-таки, лодыри! И я уверен, даже топоры свои ухитрились не запачкать! Один я должен вертеться за них за всех!
Команды разложили костры на песке, чтоб готовить ужин, — каждая у своего костра, — все держали оружие под рукой поближе. Люди у Бирага были беззаконники, как и он сам, отребье двух морей, какое крутится на Торговом острове, и теперь их было втрое больше.
Стремительные сумерки уже упали на мир, когда Гэвин отправился к Бирагу договариваться, как будет проходить оценка добычи, — один пошел, хотя многие и полагали, что это глупо, — и безумный закат таял своим золотом, на котором черным-черно и четко рисовались снасти кораблей, всех пяти, оттого что захваченная шайти стояла на трех якорях тут же, под берегом. Бираг собирался продать ее, чтоб зря не пропадать хорошему кораблю.
— Если мы с тобой, — сказал Гэвин, когда ему предложили подсесть тоже к костру, поужинать за компанию, — разговариваем, Бираг, как честные люди, тогда это честное предложение, и я за него с охотой выскажу тебе свою благодарность. А если нет — незачем мне тогда оказываться у тебя в долгу за твое мясо, как гостю!
— Зря ты так, — засмеялся на это опять Бираг, блестя зубами в кудрявой дерзкой бороде. Зубы были такие же белые, как у него в руках кость с кусками баранины на ней. — Я — честный человек. Это тебе всякий скажет. И мои ребятишки — они тоже честные люди, хоть и нету у них родни, которая б сидела в издольщине на моих землях, жрала бы моих быков на Осеннем Пиру и все такое прочее. Так что мы тут поговорили с моими капитанами и решили, что обещания надобно исполнять, хоть и были они даны кое-как и не по правилам, без соклятвенников и без свидетелей договора, ну да ты сам знаешь, как.
— Если это верно, — сказал Гэвин, — тогда ты и вправду честный человек. Ну и как ты думаешь исполнять их?
— А как сказано, так и буду. Я-то помню, что говорил. А ты помнишь? (Гэвин усмехнулся.) Ну так вот: половиной своей личной доли с этой шайти я поделюсь с тобой пополам, с тобой лично, Гэвин, а насчет остального — ты уж прости!
Никому, понятно, не понравится, если его вот так вот выставляют дураком. Гэвину это тоже не понравилось.
— Хорошо, — сказал Гэвин, тряхнув головой, — я возьму свою половину. Я таки сделаю тебя честным человеком, Бираг, хотя бы на одну ночь и хотя бы против твоей воли. Не обессудь только, если способ, каким я свою половину отделю, тебе окажется не по сердцу.
— Дели как хочешь, — отвечал Бираг.
Кое-кто из его людей уже заворчал, собираясь за спиной у Гэвина, но он махнул рукой: пусть идет… И Гэвин ушел назад, к своему костру. Так что Бираг, сын Бирага, был все-таки на свой лад честным человеком.
Ночь обе дружины провели, непрерывно сторожа якобы костры, а на самом деле — друг друга; на рассвете «Дубовый Борт» скользнул в розовеющее море, и Бираг Зилет, Бираг Хитрец, усмехнулся снова.
— Я так и знал, что он пожалеет своих, — сказал он. — Даже от дружины Гэвина нельзя требовать, чтоб они нападали сам-на-трое.
—  Удирает, — сказал кто-то, тоже с усмешкой.
— Разворачивается, —  с тревогой сказал другой. Ветер тянул с моря, и потому «Дубовый Борт» шел на веслах. И разгонялся так, точно на гонках, и нос его был нацелен прямехонько в борт шайти, замершей на своих якорях!
— Тьма тебя забери, Гэвин! — заорал Бираг.
«Дубовый Борт» вогнался в набор шайти точно посередине, от носа и от кормы на равном расстоянии разрезав ее, как ножом, — а штевни у северных «змей» крепкие, — так что захрустели сочленения, которыми в этом месте соединяется у шайти составной киль, и разошлись ее ребра, а люди, которых Бираг в изобилии отправил ночью на свою добычу, опасаясь, как бы ее не увели втихомолку, попадали кто на палубу, а кто и за борт. Гэвинова «змея» от удара тоже хрустнула вся — но выдержала, и тут же на ней заработали весла, вытаскивая «Дубовый Борт» назад, и Бираг заругался еще страшнее, поняв, что ему вот-вот удастся освободиться.
— Эй, Бираг! — крикнул Гэвин, и голос его звенел от смеха. — Как тебе мой способ делить добычу пополам?
Ветер был с моря, и Бираг Зилет расслышал эти слова так ясно, как если бы рога Лура пропели их ему на ухо.
Стискивая кулаки, он стоял и смотрел, как «Дубовый Борт» выскальзывает назад и стремительно уходит прочь на всех веслах, чтоб не попасть в водоворот от тонущей шайти.
Другой бы человек, может, и погнался за Гэвином; может быть, на это Гэвин и рассчитывал; но, хотя «Дубовый Борт» еще какое-то время кружил в виду берега, команда Бирага, торопясь и ругаясь не меньше своего капитана, уже ныряла в том месте, где, перевернувшись, затонула у берега шайти, — пыталась вытащить хоть сколько-то тюков с шелком, пока все не затянуло в песок. Что же до Гэвина, то он смеялся.
Такую вот историю среди прочих рассказывают о Гэвине и о его «Дубовом Борте» в южных морях. И, во всяком случае, никто никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из рассказчиков ругал Гэвина за эту проделку.
Несколькими днями после Солнцеворота, на макушке лета, флотилия Гэвина добралась вдоль узкой цепочки безлюдных Дымящихся Островов в те моря, которые люди с севера зовут на своем языке Добычливые Воды, а юные корабельщики — Гийт-Чанта-Гийт, Море-Тысячи-Морей, и «Дубовый Борт» зашел на остров Иллон продать кое-какую ерунду, что они прихватили по дороге. Ерунда состояла из двенадцати человек и зерен «бобового дерева», а тариби, на котором плыло прежде все это, был слишком стар и дыряв, и его пришлось оставить океанским девам, чтоб играли обломками. Они это любят.
На острове Иллон был в то время самый большой рынок рабов в Гийт-Чанта-Гийт, благодаря захожим «змеям» да нравам купцов Иллона, что оказались проще, чем многие из их соседей; они первые догадались: ведь и пиратов с севера можно принять в свою торговлю не хуже всяких других пиратов. Без пиратов же работорговля не может существовать.
Еще дед Гэвина видел здесь, на Иллоне, короля Дьялваша Морехода; короля тут очень пышно принимали, и «собрание первой сотни» Иллона объявило эту страну отдающейся под руку Королевства вовсе не только от страха пред «змеями» короля Дьялваша, стоявшими в виду Тель-Кирият. Говорят, что Дьялваш Мореход, приглашая к себе на службу тогда Рахта Проливного (а он и был дедом Гэвина, о котором речь), сказал еще и такие слова:
— Видишь, вот даже и эти люди здесь, в южных морях, ищут моей власти над собой!
А Рахт ответил:
— Они ее ищут потому, что Королевство отсюда много дальше, чем Хиджара. А мой дед, — добавил еще Рахт Проливный, — когда повернул нос своего корабля вслед солнцу, искал такую землю, от которой Королевство было бы и вовсе слишком далеко!
Ну, что уж тут скажешь. С обеих сторон родичи у Гэвина были гордецы — хотя с отцовской стороны гордецы все же больше.
А после, как король Дьялваш погиб, все и вышло по словам Рахта Проливного. Иллон в то время был, можно сказать, свободный порт. Даже если точно — так четыре свободных порта. А пиратские «змеи» осмелели до того, что заходили прямо на рейд Тель-Кирията, как в родные свои фьорды. Когда на горизонте появлялась грозная эскадра из Хиджары, «змеи», предупрежденные дружившими с ними людьми с Иллона, выскальзывали из Тель-Кирията запасным каналом; в портовых же книгах о них оказывалось записанным, что здесь-де побывали мирные торговые корабли из Королевства — и попробуй проверь! О власти короля иллонцы вспоминали только тогда, когда ругались с Хиджарой, и еще — когда отсылали свою дань; дань была не из бедных, так ведь и доходы теперь у Иллона стали немалыми.
Гэвин как-то раз ухитрился перехватить корабль с этой данью: разжег обманные огни у мыса Яйна-Кеп, и корабль тот разбился на Кепских скалах, прямо Гэвину в сундук. Король Здараш, когда узнал об этом (так, во всяком случае, передают), особенно сердиться не стал, но пообещал, что, если когда-нибудь Гэвин Обманщик попадется ему в руки, из головы-де его выйдет еще одно украшение для стен королевской столицы.
В южных морях говорили об этом деле много, и добавляли: «Вот хорошо бы, чтоб эти мореглазые и вовсе грабили всегда только друг друга!», а иллонские купцы остались-таки недовольны: ведь им же из-за Гэвина пришлось отсылать еще одну дань тогда. Из-за этой-то второй дани в Тель-Кирияте Гэвин теперь открыто не показывался; остались там по-прежнему люди, готовые вести с ним дела, но только так, чтобы «собрание первой сотни» не узнало, а этот Тель-Кирият — такое место, которое чем меньше видишь, тем лучше. Только остров Гарз его хуже, так ведь Гарз испокон веков был разбойничьим гнездом для пиратов всех племен.
Когда-то в Тель-Кирияте Гэвин с Йиррином и еще с парочкой таких же сорвиголов отправились поглядеть, что это за «веселые дома» есть на здешнем берегу; вернулись не раньше, чем деньги у них закончились, а было это три ночи спустя, да еще Гэвин приволок с собой беловолосую хихикающую девку (она утверждала, что выкрасила волосы нарочно на вкус северян — «а что, разве тебе не нравится?»). Целый месяц таскал ее на корабле (все ругались втихомолку, ожидая, пока дурь сойдет с капитана), в конце концов проиграл ее в «вертушку» какому-то капитану на острове Буген и, похоже, вздохнул с облегчением…
Во всяком случае, потом у Йиррина он спрашивал: «Ты-то хоть помнишь, купил я ее честно или так уволок?» — и Йиррин в ответ только жмурился, как сытый кот, и говорил: «Я тогда, понимаешь, был слишком занят. Некогда мне было, Гэвин, на тебя оглядываться».
Одним словом, ну его, этот Тель-Кирият, с бабами его крашеными, куреньями его отравными и людьми его пронырливыми, с ним хорошо, а еще лучше было бы, если б можно было без него обойтись.
Как обычно это делается, «Дубовый Борт» прошелся в виду Тель-Кирията, обогнув маяк, затем некоторое время ходил возле маяка вперед-назад узором, понятным для того наблюдателя, кому надобно их узнать, а потом направился за мысок и пристал в Бандитской Гавани, как это место называется. Там устраивают стоянку те, кому в Тель-Кирият заходить открыто неудобно, а в Бандитской Гавани города нет (тамошнее поселение считается так просто — деревней), и порта там, как считается, тоже нет, а стало быть, и портовых книг нет, и нет нужды вписывать туда ни груз, ни капитана.
На следующий день к Гэвину на корабль приехал приказчик его иллонского купца (человек, конечно, отчаянный — вот так сунуться на борт пиратской «змеи», но ведь за отчаянность ему и платят), приехал поглядеть на товар и договориться, где и как его менять на деньги. Мешки с зернами «бобового дерева» свалены были на кормовой палубе, а полоняники сидели на носу «Дубового Борта» под кожами; пройдя туда, приказчик сразу сказал, указывая на одного, желтолицего, с сонными глазами:
— Этот человек — арьякварт, доблестный капитан.
— Если бы я выбрасывал за борт всякого, кто пробовал арьяк, — возразил ему Гэвин, — не нашлось бы ни одного матроса в здешних водах, которого я смог бы продать. Ничего, — сбудете с рук как-нибудь, не в первый раз небось.
— Увы, не в первый, — отозвался на это приказчик.
Он понимал, что Гэвин торгуется так просто, для порядка, не для того ведь, чтобы продать эту мелочь, он сюда пришел, как говорит пословица, «найти, а не ронять» — за новостями. И потому приказчик щедро перемежал разговор такими известиями, что, будь у кого-нибудь возможность разослать по миру его слова, у могущественной Хиджары появилась бы лишняя причина полагать остров Иллон нарушающим все соглашения против морского разбоя.
— Миссу посетил бог чумы, — говорил он, поглядывая на Гэвина искоса, чтобы определить, способна ли будет эта новость сбавить цену еще чуть-чуть. — Жители, оставя город, сбежали на островок Плаю, надеясь на его добрый воздух, а другие кто куда, город опустел, обезьяны из храмов его, вопя от голода, бегают по улицам, лавки стоят открытыми, и по мертвецам в каналах ползают крысы…
— А кроме крыс, еще и грабители, сковыривая золото с трупов прежде, чем сдохнуть самим от той же чумы, — пренебрежительно хмыкнул Гэвин, и приказчик, будучи человеком проницательным, тут же переменил разговор.
— Те же, кто нынче ютятся на Плае, весьма страдают от недостатка пресной воды, и передают, что туда возят воду рыбаки с Плайчулы — по золотому за мех.
— Однако богатые же люди эти — кто ютятся, — отвечал на это Гэвин, усмехаясь себе в бороду. — Неосторожно с их стороны — оказываться на островишке, где даже и крепости порядочной нет!
Не раз и не два такие вот вести, которые сходятся на знаменитый рынок Иллона со всех концов и со всех морей, оборачивались для пиратов удачей, а для кого-то выкупами и прочими неудобствами. Среди других вещей сообщил приказчик и вот еще что:
— Странные дела творятся нынче в этом мире; монастырь на острове Мона опять осаждают, и теперь это Зилет Бираг.
— Мона?! — сказал Гэвин удивленно.
После той шайти они с Бирагом больше ничего не делили. Гэвин, казалось, вовсе и думать забыл, что есть на свете такой человек, а Бираг если бы и хотел забыть про Гэвина, так, наверное, у него бы не вышло, слишком много про сына Гэвира рассказывали со всех сторон. И люди говорили, что ежели б Бираг захотел встретиться с Гэвином снова, множество раз уже мог бы это сделать, а другие отвечали, что, мол, на месте Бирага и всякий бы призадумался: Громкий Палхмер, помнится, тоже искал однажды встречи с Гэвином, искал да и нашел, и что из этого для Палхмера вышло? Так что лучше все-таки не тягаться в удаче с таким человеком, как Гэвин, пока филгья его на его стороне, вот ведь и в проливе Ват, где Гэвин, совсем еще тогда молодой капитан, дрался за право охотиться в этом проливе сразу с тремя «змеями» Громкого Палхмера, удача его спасла: шквал и маневр против ветра… И сейчас Гэвин удивился так, точно услыхал имя незнакомца, чему приказчик (проницательный все же был человек) не поверил.
— Мона? Ну и ну, —  повторил Гэвин, качая головой. — И вправду странные дела. На Мону не хватило филгьи даже у Дьялваша Морехода. Ее же невозможно взять. Конечно, если бы…
Нет никакого сомнения, что Гэвин и сам задумывался над тем, как бы попытать счастья на острове Мона. Для него взять тамошнюю крепость — он в этом наверняка был уверен — оказалось бы вовсе не невозможно, если приняться за дело как следует. Но на нынешнее лето у него совсем другое дело было на уме — крепость, и тоже неприступная, гарнизоном хиджарским ощетиненная, так что фразу он не закончил и только плечами пожал.
— Говорят, Зилет прошлой зимой вовсе не ходил на север — сидел на острове Гарз и набирал людей. Он человек дерзкий и красноречивый, и он, должно быть, успел насовать в уши многим из тех, кто тоже зимовал здесь и заходил на Гарз, всяких слов о том, что на Моне чересчур много статуй с глазами из рубинов, чтобы среди них всегда бродили одни лишь босоногие монахи, — сказал приказчик. — Когда он уходил с Гарза месяц назад, с ним было двадцать мачт.
У Гэвина нынче под рукою было двадцать семь кораблей. Невольно он сравнил эти числа.
— Когда так много народу, непременно кто-то лишний раз раскроет рот.
—  Да, монахов они врасплох не застали. Но обложили крепко. — Приказчик вдруг вздохнул. — Увы, доблестный капитан, в конце концов, ведь и Святой Остров достанется кому-то. Вечным быть ничему не суждено.
— А на стены там уже лезли?
— Пробовали — монахи отбились. Капитан из Тросы проплывал мимо — рассказывает: по морю вокруг Моны плавает горелое масло, доблестный капитан.
— Бираг только зря просидит там все лето, — сказал, подумав, Гэвин и пожал плечами. — Нет, глупая затея. Такие дела нужно делать быстро — если делать вообще.
И поскольку приказчику показалось, что Гэвину этот разговор неприятен, он опять завел речь о другом. Следовало бы, конечно, учить здешних людей уму-разуму, объясняя, кто из собеседников должен направлять разговор; но все равно ведь их не исправишь, сколько ни бейся, как невозможно было втолковать той беловолосой, проигранной на Бугене, что нету у Гэвина никакой вещички из человеческой кожи, которую он мог бы ей подарить, и которую не мог бы подарить — тоже нет.
И вот так, среди запахов грязных тел, смолы и соли, солнца, пьющего свет из воды, в виду убогих крыш Бандитской Гавани, под хлюпанье вонючей жижи под ногами, скрип бортов и угодливый голос приказчика — переменилась жизнь Гэвина навсегда и непоправимо, ибо слова «остров Мона» вошли в нее. Уходя с Иллона, «Дубовый Борт» повез их с собой, как балласт.
У людей в южных морях есть свои собственные пословицы, и иные из них не хуже, чем у северян. Там говорят так: «Небесная сеть широка, и редки ее сплетения — но никто из нее не ускользнет».
Сразу после Иллона флотилия, шедшая с Гэвином, пристала к острову Ол пополнить припасы, как это всегда делают северяне. Угнав сколько-то стад на побережье, они собрали скот возле своих кораблей и принялись забивать его, свежевать и коптить на скорую руку, ожидая пробыть здесь дня два. Кто-то заметил, что птицы летят на север; через несколько часов берег словно задрожал — камни плясали, то поднимаясь немного из воды, то опускаясь, а на деле, если присмотреться, — вода ходила вверх-вниз. Работать почти что все перестали: северяне у себя на островах привыкли, что земля твердо стоит под ногами. Это было удивительное и жуткое зрелище: белая бухта, в которой вода ходила, точно зерно в грохоте.
Берег тут, с тех пор, как пошли на бондарную клепку здешние леса, стал такой — пальцем в пего ткни, труха посыплется, столь испорчен ветром, и погодою, и подземной водою, проточившей в нем свои ходы. Валуны либо режут обувь хуже наста, либо крошатся под ногами, а живность в их трещинах и расселинах копошится наполовину кусающаяся, а из половины той часть вдобавок ядовита. И вдруг вся эта живность полезла из валунов наружу, черные точки на белых камнях, и Земные Змеи заскользили в каждой трещине, переливаясь со скалы на скалу, шурша чешуями.
Тбиди Холодный (из людей Долфа Увальня) закричал, указывая на трещину в известняке прямо перед ним: трещина росла, бежала все ниже, какими-то толчками, расходясь в стороны вроде молнии. И закричали еще снизу, с пляжа, возле которого стояли корабли: там из раздавшейся скалы брызнула вода тонкими упругими струйками, становящимися сильнее с каждым мгновением. Вода была пресная: это какая-то из подземных рек меняла свое течение.
Северяне, конечно, непривычные люди, и они не знают, что такое землетрясение, но уж оползней они в своей стране навидались. Выводили они свои корабли из бухты так — весла трещали, и трещали мускулы, остались брошены на берегу скот (блеющий в смертном ужасе), коптильни и кострища, никто и не вспомнил потом, чей это был приказ и приказывал ли кто вообще, — и на середине бухты увидели, как рогатая змея, что (по легендам Ола) держит мир на своем роге, встряхнула головой…
Гора Толоф, не видная отсюда за выгибом южного берега, зарычала сильнее, чем обычно, и даже здесь стало слышно ее рычание. Что творилось на берегу, было не разобрать, так взметнулась белая пыль. Да и некому, и некогда было смотреть туда. Вода в бухте заплясала во все стороны сразу, могучие «змеи» болтались в ней, как щепки, и «змеей» Борлайса, сына Борлайса, из округи Извилистый Фьорд, тряхнуло Хилсовой однодеревке об борт, оба чинились потом…
Когда рассеялась пыль, стало видно, что побережье теперь не узнать — провал на провале. «Повезло — вовремя убрались», — сказал кто-то. Рассказчики в скелах, любящие точность, утверждают, что это был Ритби, рыбак, что шел у рыбаков на однодеревке «старшим носа». А капитана у них там не было, так они и плавали, управляясь сообща. Как может такое быть, непонятно, но ведь рыбаки — они и есть странный народ.
А еще добавляют, что Йолмер, сын Йолмера, пожевав губами, сказал:
— А с чего это демоны начинают свои шутки шутить, как раз когда у нас припасы на берегу? Определенно — тут есть кто-то с недоброй филгьей… — И он огляделся вокруг так, точно надеялся вот прямо на глаз различить на кораблях несчастливца, что подло затесался в их поход и портит всем везение. На «Дубовом Борте» взгляд его не задержался, но вот в «змею» Долфа Увальня он вглядывался особенно долго и пристально.
Мяса захвачено было на месяц — все пропало. Пришлось запасаться заново, потратив еще три дня; многострадальные жители на том острове Ола лишились еще нескольких сотен своих овец, а потом частый гребень флотилии Гэвина пошел прочесывать караванные пути и купеческие стоянки вдоль них. Так они спустились вдоль острова Ол на юг, завернули в пролив Ват, побродили немного между тамошних островов. При удаче это может давать добычу весьма неплохую, да и без особой удачи — вполне приличную. У них не было особой удачи, и Йолмер говорил, что он, мол, так и знал: кто-то нарочно стал неудачником в этом походе, чтоб устроить ему, Йолмеру, неприятность.
Люди с одной небольшой килитты рассказали, что с внешней стороны острова Джертад они обогнали караван, в котором был лесовоз с каменным деревом, и к этому времени караван должен уж подходить к южному горлу Вата. Гэвин было загорелся, но чем дальше они спускались навстречу каравану на юг, тем больше его грызли не видные никому сомнения. Каменное дерево поднимет только корабль, нарочно под лес построенный, возвращаться потом с этим лесовозом к купцам Иллона — терять столько времени, тащить его с собою, тихохода такого… Все бы хорошо, раз идут они на юг, именно туда, куда Гэвину нужно, но был бы этот караван безо всякого каменного дерева!..
А оказалось, люди на лесовозе защищались так отчаянно, что, когда «змея» Рункорма, сына Румейра из округи Многокоровье, прицепилась бортом к ним, разрубили обвязку бревен, сложенных у них на палубе, и бревна раскатились в стороны, четыре бревна тяжестью такой, что уходят в воду, как камни, и длиною как вся «змея», да и лесовоз тоже был как раз по их длине.
Корабль потонул, раздавленный, и Рункорм погиб почти со всею своей дружиной. Из именитых людей, бывших там, остался в живых только сводный брат Рункорма, Дейди, что успел запрыгнуть на борт лесовоза с немногими дружинниками, и они защищались, пока «Черная Голова» Дьялверов не пробилась тоже к лесовозу и люди с нее не пришли им на подмогу.
Караван тогда захватили в конце концов, и охранные суда купцам не помогли, но весь этот караваи стоил ровно столько, сколько половина утонувшего «каменного дерева» с той лесовозной барки, а стоил ли он «змеи» Рункорма и жизней его и его людей — незачем и поминать. «Невезение, это точно, — твердил Йолмер, сын Йолмера. — Какой-то недоносок притащил сюда с собой свою филгью недоброго норова, вот есть же такие люди — ни ума и ни совести! А я всегда говорил (никогда он не говорил такого), что на любую добрую удачу, хоть бы даже и из дома Щитов, найдется когда-нибудь и злая, что будет ее побольше! Вот увидите — то ли еще будет, повидали б вы с мое — так понимали бы сразу…» С такими вот словами он пришел к костру Дьялверовой дружины, возле которого тогда сидел Дейди из Многокоровья.
— Может, ты хочешь сказать, что это мой брат неудачник и сам во всем виноват? — ощетинился на него сразу Дейдн. — Или я?..
— Мало ли кто виноват, — отвечал Йолмер. — Мало ли кто, а ты мог бы и не высовываться, когда капитаны ведут разговор. Встревают тут служанкины отродья…
— С тобой здесь из капитанов никто не разговаривает, — заметил на это Дьялвер совсем не добрым голосом, — иди себе…
А когда Йолмер ушел, ворча и оглядываясь, он (Дьялвер этот, сын Дьялвера, был простоватый-таки человек) хлопнул по плечу Дейди — тот смотрел Йолмеру вслед, и кровь у него из-под повязки на голове опять сильно потекла, — и сказал:
— Вот ведь дурак, а? И как мать только его родила такого?
— Если дурак — что вы его с собой взяли? — зло выдохнул вдруг Дейди, сын Рунейра. — Не видно было?!
— То есть как это «взяли»? — удивился Дьялвер. — Не мы его брали. Гэвин его взял — вот это верно…
— Гэвин? — Голос у Дейди сорвался. — Что у вас все Гэвин, Гэвин… Гэвин все у них!
Но тут уже ясно было: не в себе человек, на кого угодно рад бы накинуться. И Дьялвер ничего не сказал, а только поглядел на тусклый в сумерках огонь соседнего костра, в сторону которого ушел по берегу сын Йолмера и внук Йолмера, сын склочника и внук склочника, и подумал: «Чтоб тебе голову там свернули — жаль, я не успел…»
Но не у всех костров в тот вечер Йолмера так принимали. Большей частью на него попросту не обращали внимания. А слова, которые слушаешь, не обращая внимания, — западают в душу сильнее всего. Йолмер этого не знал, и он смотрел даже злее, чем обычно, потом, когда делили добычу. На том сходе, кроме добычи, пришлось решать и еще одно дело: куда теперь пойдут люди с Рункормовой «змеи», что остались без корабля. Близких родичей Рункорма, что, само собой, могли бы взять их под свою руку, тут не оказалось, а сговориться с кем-нибудь Дейди не успел, и в конце концов Дьялвер, потолковав со своими братьями втихомолку, сказал так:
— А и пусть они у нас остаются. Что там лишняя дюжина народу — не объедят.
А Дейди это не слишком-то понравилось: получилось так, что все свои, из его же округи, от него отказались и приходится искать заступы у чужого. И он заговорил, вскинув голову:
— Может, и дюжина. Но пока что я еще не дружинник Дьялверов. А пока я не человек «Черной Головы», а человек «Вепря», хоть «Вепрь» и на дне морском, могу я спросить: будет нам плата за наш корабль или нет?
Иногда, если, например, корабль зажгут и пустят по ветру на вражеские ладьи, или еще что-нибудь такое, — тогда его хозяину положена особая плата за это, конечно, если корабль погублен для общего дела, а не просто так. Но Дейди об этом начал не так, как полагается, и Корммер — этот из трех братьев Кормайсов был хуже всех — тут же сказал:
—  Это за что вам платить? За «каменное дерево», которое на дне рядом с вашим «Вепрем»?
— Хотя бы и за него, — сказал Дейди. — Потому что, если бы оно не раздавило «Вепря», вот так же оно могло бы раздавить «змею» Дьялверов, скажем. Или твою.
— Мою — нет. — Это уж вмешался Кормайс, сын Кормайса. — Я б так глупо не подставился.
— У вас в округе уже есть один такой, который считает, что мой родич был сам виноват, — сказал Дейди, едва сдержавшись. — Йолмером его зовут. По уму вы, я вижу, с ним на пару.
А Гэвин, которому, как вождю, следовало бы прекратить все это, сидел себе, словно ничего не замечая, и беседовал с Йиррином через плечо вроде о чем-то своем. Тут уже и Ямхир вмешался и начал говорить, что, мол, такие слова между порядочными людьми ничем иным, кроме как поединком, кончать неуместно. И Йолмер (его только не хватало) начал вопить, что его, мол, не поняли, а он, мол, говорил совсем другое. И тут Долф Увалень, пристукнув кулаком по колену, молвил так:
— А если б вы послушали, что ваш предводитель может вам сказать.
Когда Долф Увалень говорил что-нибудь, и говорил громко, тут уж все поневоле замолкали и прислушивались — это все равно, как нельзя не прислушаться, если кит зашумит. А Гэвин встал и сказал, с усмешкой оглядывая всех:
— Что я могу сказать? Если б Дейди имел право потребовать платы за смерть «Вепря», вот тогда был бы разговор. А права такого он не имеет. Он не капитан, это первое. А второе — он не полный Румейр.
— Я человек из дома Румейров, — проговорил Дейди, дрожа, но уж не от страха, конечно.
— Да? — спросил Гэвин, усмехаясь.
— Восемь зим назад, и все это знают, отец принял меня в род как положено, на пиру, — сказал Дейди.
— А у тебя здесь есть шесть законных свидетелей, которые там были и клятвенно могли бы это подтвердить?
Дейди молчал. Потом Сколтиг, сын Сколтиса, засмеялся и сказал:
— Его свидетели на дне морском.
— Вот, — хмыкнул Гэвин. — Когда потребуют эту плату законно, тогда и будем разбирать.
А коли Гэвин говорил что-нибудь в совете, — во всяком случае, тогда он завел себе уже такую привычку, —  он говорил так, точно никаких других мнений и быть не может и точно всем остальным ничего и делать не остается, кроме как соглашаться. Все и соглашались. Согласились и на этот раз. А Йиррин, сын Ранзи, сказал так:

Шести языков
Не нашел Дейди,
Чтоб подтвердить то, что было
Восемь зим назад.
Но вот что было
Нынче — подтвердят
Десять «змей» и его клинка
Щедрая жатва!

И больше на этом совете не случилось ничего, о чем рассказывают.
Потом, уж совсем ночью, когда Йиррин с Гэвином оказались как-то на мгновение от других в стороне, — даже дружинники Гэвина не могли расслышать, хоть костер их был рядом, — Гэвин сказал:
— Ты не Палли Каша. Мог не щеголять сегодня, как легко стихи у тебя сходят с языка.
— Не мог, — ответил Йиррин.
— А по-моему, мог.
— А по-моему, не мог. 
Гэвин помолчал.
— Твое дело — хвалить добрые удары, — согласился он наконец. Но тут же добавил: — А мое дело — чтобы у меня на совете прекращалась грызня.

Негоже корить, —

сказал Йиррин, -

Тропинки в горах —
Лучше быть они не могут
И мужчин в горе.

— Это мне, по-твоему, горе глаза застит?! 
Йиррин уже почти притерпелся к тому, что порою Гэвин чересчур похож на свою сестру. Но тут и он не выдержал.
— Хочешь так понимать — понимай так! — сказал он. — Только ты мог бы и заметить, что «Вепрь» потонул не у тебя одного, и люди «Вепря» не у одного тебя погибли, но и у Румейров тоже!
И оба они остались не очень довольны этим разговором. А скелы об этом походе утверждают, что на следующий день Йиррин сказал еще такую «прядь» в четыре строки:

Приплывет домой
«Вепрь» не морями,
Не тропой глубин лососьей —
Памятью людской.

А Дейди Лесовоз подарил ему десяток звеньев из своей золотой нашейной цепи. Это была единственная драгоценность, что у него осталась, и то чудом, но он очень не любил оказываться у кого-то в долгу, этот Дейди.
А еще той же ночью был другой разговор, никем лишним не услышанный, между Сколтисами. О нем ничего не рассказывают в скелах.
Сколтисы все были, как уж говорено, друг на друга похожи нравом, но разнились все же чуть-чуть, если приглядеться. Сколтиг — попроще, и на то, чтоб решить, скор, и на то, чтоб передумать; Сколтен поспокойней братьев (вот по нему как раз видно, что внук Йолма, только в бою он и показывался по-настоящему); а старший — подлинный Сколтис, и лучше всего ему из троих подходило зваться «морским князем», как зовут капитанов порой. Он был добродушный человек — от здоровья и от нестарых лет; добродушный так, как бывают князья, или еще пышноусые, как солнце, тигры, что живут в уремных лесах на материке, — у них глаза цвета топазов, пронизанных светом, и порою они выходят на дороги, садятся и с любопытством подолгу смотрят на прохожих, поигрывая концом длинного, как сам тигр, хвоста.
Вот такой тигр однажды вышел из леса перед Айзрашем Завоевателем, когда тот ехал в столицу, в те давние, туманом перевитые времена, что так красиво выглядят в скелах о старине. Тигр вышел навстречу королю Айзрашу, первому этого имени, первому королю народа йертан, как зовут себя сами северяне. И король остановил коня, а конь не испугался, королевский конь, не боявшийся ничего на свете, зато лошади всадников свиты вздыбились… А когда, поглядев ему в глаза своими топазовыми яркими глазами, тигр мягко поднялся и ушел, — только качнулся у дороги папоротник, — Айзраш Завоеватель сказал:
— С сегодняшнего дня это будет королевский лес.
И человек, обученный в Вирунгате хитромудрому искусству этой страны приковывать к свитку слова цепями значков из туши, записал это черною вязью на белом шелке и составил королевское повеление для всех, кто признает над собою власть Айзраша, видевшего, как горят развалины прекрасной Симоры, и сказавшего тогда: «Вирунгат — был. Я. — есть», и еще — добавляют рассказчики — король, оглянувшись на то, как работает кисточка писца, усмехнулся в усы и кивнул на заросли, где исчез тигр:
— А уж если по правде, скажу я вам, это его лес. Поэтому охотиться там не советую…
Король Айзраш тоже никогда не охотился в том заповедном лесу. Впрочем, ему было не до охот. А и будь на них время, наверное, не заглянул бы сюда: даже горные львы, встретившись с тигром, понимают — этот не будет их подданным. И ничьим…
Так вот, Сколтис, сын Сколтиса, был добродушный человек, но добродушие его на незаконных сыновей не распространялось. Поэтому, когда Сколтен сказал ему:
— А ведь он может и с кем угодно так обойтись, вот как нынче с Дейди, — Сколтис ответил только:
— С нами — нет. Хотел бы я посмотреть, как он это сделает. Хотя вот некоторые, — тут же добавил он, — со смешками своими на совете, прямо напрашиваются.
— А что я такого сказал?! — немедленно фыркнул Сколтиг. — Ты вон Гэвина лучше учи, как на совете разговаривать!
— Вот, Тен, — вздохнул Сколтис, обращаясь к улыбнувшемуся брату, — вот что значит, когда человек в первом своем боевом плавании только что по Палубе захваченного корабля походил. Интересно, а мы с тобой тоже такими вот были?
— Да что я сказал-то? — повторил Сколтиг, но уже совсем другим голосом.
— Ничего умного не сказал, — объяснил ему Сколтис. — А на совете стоит открывать рот, только если хочешь сказать что-то такое, чтоб люди повторяли. Ладно. Иди вон, сторожа проверь.
А когда он ушел, хрустя сухими водорослями под ногами, Сколтен заметил, глядя ему вслед:
— Язык-то у него умней ума…
И Сколтис вдруг пожалел, что костер мешает — выражения лиц не разглядишь. «Если Тен о том же…» — подумал он. Гэвину и вправду не мешало бы поучиться тому, как управляться с людьми, — поучиться у кое-кого, кто умеет, а не обращаться с этим кое-кем так, точно Гэвин тут король посреди своего войска, а не капитан между таких же, как он, капитанов. Мысль была странная. Приятная и неприятная вместе.
— Он Гэвин-с-Доброй-Удачей, — сказал он. — Ему, верно, кажется, что удача у него такая, что королю впору, — такая, чтоб все сами собой на него оглядывались, а ему для этого ничего б и делать не надо было!
— Прежде, как я понимаю, так и бывало, — качнул головою Сколтен.
— Прежде с ним плавало две «змеи», три… ну пять в прошлом году. А здесь их одиннадцать.
Он опять посмотрел на брата, пытаясь разглядеть что-то в темноте. А тот вздохнул и поворошил носком сапога морскую траву.
— Одиннадцать, а нынче утром было двенадцать. (Вот что значит слушать Йолмера, не прислушиваясь, что тот говорит!..) И сдается мне, мы с тобой увидим еще что-нибудь.
Люди, плававшие прежде вместе с Гэвином, говорили: как капитан он нынче не тот. Прежде на всякую возможность, что подворачивалась, он набрасывался, как королевский кречет на цаплю, а теперь стал вроде переборчивой невесты: остров Плая ему не годится — там, видите ли, еще чуму, чего доброго, подцепишь, хиджарский караван с Шелковых Островов — больно мешкотно… Кое-кто ругался — особенно Корммер и Ямхир, но этим не добычи недоставало: им подавай что-то вроде прежних удач Гэвина, что-то громыхающее, как ночная гроза.
А по правде, этим людям стоило так говорить: Гэвин и впрямь стал не тот, потому что прежде никогда он не загадывал наперед дальше, чем на десять ночей. Даже ведь Разграбление Аршеба (молниеносный тот ночной наскок, который людская молва потом раздула до такого вот имени) получилось вот как: сплавал Йиррин на «круглом» корабле в тамошний порт, вроде как мирный торговец, просто чтоб меха из Королевства продать, которые они на мирном торговце и захватили (мест вроде острова Иллон не водится там, далеко на востоке, в Гийт-Гаод — Море Множества Кораблей), сплавал, а вернувшись, и говорит:
— А знаешь, Гэвин, я ведь там потолкался, послушал разговоры: у них нынче весь военный флот на караванах, на сторожевые острова не хватает…
А сам жмурится, как сытый кот.
И когда два дня спустя ввечеру пять «змей» и еще несколько кораблей с ними проскользнули между сторожевых островков, воистину как змеи в траве, а потом пробирались между меняющихся каждый месяц до неузнаваемости мелей и наносов русла Кадира (обманное заклинание аршебского лоцмана отскочило от Йиррина, как от воды плоский камешек, хоть до последней минуты и до последнего поворота Йиррин и сомневался — а вдруг Защита на нем сплоховала и фарватер, который он помнит, в каком-нибудь самом предательском месте не тот), и когда «Дубовый Борт» потом ворвался в загороженную цепью военную гавань и сжег те немногие из боевых кораблей, что там оставались, а остальные тем временем захозяйничали в Тель-Кадире, — тут уж, незачем правду скрывать, привыкший к безопасности город Аршеб оказался потрясен до глубины своей городской души. А заодно до глубин городского головы и всех прочих властей, укрывшихся с  войсками в крепости да так и ие осмелившихся высунуть оттуда нос до утра, решив в ночной неразберихе, что в гавань к ним ворвалась чуть ли не эскадра Дьялваша Морехода, вынырнувшая из времен полустолетней давности. Много поколений спустя в Аршебе этот случай все поминали с таким ужасом, точно оказался вырезанным весь город.
— Смешно, право слово, — говорил Гэвин. — Там и было-то всего девять мачт и стоило лишь солдат вывести из крепости, чтоб размести нас всех по одному, — ведь ие поверят!
А на севере зато, в его родных местах, многим вот точно так же трудно было поверить, что в Аршебе люди Гэвина, сына Гэвира, прошлись всеголишь по нескольким улицам вокруг порта да по складам. Там ведь очень нелегко людям представить себе город настолько богатый, чтобы с нескольких улиц его добыча вышла такая, — иному хватило бы на пять жизней, будь они у него. И в равной мере трудно было им понять, отчего для Чьянвеиы, которая куда как меньше, понадобилось Гэвину собирать под свою руку столько кораблей. Хотя, конечно, можно было бы объяснить, скажем, вот так:
— Маленький кусочек нефрита расколоть трудней, чем самый большой булыжник…
Хотя все равно — очень трудно было бы это понять людям, никогда не видавшим каменных стен.
Впервые в жизни Гэвин задумал такое дело, для которого недостаточно было б уже пяти «змей» и дерзости. И знать о нем ничего не знали даже собственные его капитаны. (Где много людей знают — непременно кто-то лишний раз раскроет рот…) И остров Плая в самом деле никак ему не подходил — он совсем в другой, стороне был от Чьянвены, и караван с Шелковых Островов тоже; и даже когда через четыре дня после Джертада заболел Элхейв, сын Элха Кольца, Гэвин сначала подумал о том, что же будет теперь с его задумками насчет Чьянвены, а после обо всем остальном…
— Это южные моря, — сказал он, темнея лицом, как небо в Ярый Ветер, когда поведали ему, что Элхейва скрутило в одночасье. — Это южные моря, и кто приходит сюда с ложкой, должен быть готов хлебать все вместе, как оно здесь намешано: и дрянное, и хорошее.
А больше он ничего не сказал. Зато Йолмер, сын Йолмера, сказал очень много. Йолмера по-прежнему не слушали — то есть всем казалось, что они не слушают. Про северных колдунов все знают, что никто лучше их не умеет лечить раны и переломы и с болезнями родных мест они, худо ли, хорошо ли, могут справиться, — но от «слепой горячки», которою заболел Элхейв, пустеют порой в Гийт-Чанта-Гийт целые города, особенно если стоят в комариных местах, а к непривычным северянам она, как ни к кому, жестока. Кроме Элхейва, заболело тогда еще семнадцать человек с разных кораблей, но они-то все не были именитые люди…
От «слепой горячки» не выздоравливают — когда проходят боль в голове и горячка, это значит, человек либо умер, либо ослеп. И могут еще отняться руки и ноги, если не повезет, и речь тоже. Элхейву повезло — он умер через две ночи. И он еще был жив, когда Гэвину пришлось искать опять случай, чтоб поговорить с Йиррином без лишних ушей рядом.
— Теперь на башню Катта придется лезть одному тебе, — сказал он.
А ведь за зиму он говорил Йиррину раз пять, и только наполовину в шутку, что ему кажется, мол, эта башня Катта — просто-таки часть его самого. Как рука или имя. И что он — Гэвин, сын Гэвира, — и «четвертая башня южной стены, именуемая Катта», были назначены друг другу еще в миг рождения мира, когда создавались все судьбы и звучали все имена…
— Не понимаю, — сказал Йиррин. — То есть я понимаю, что кто-то должен остаться снаружи…
— Чтобы тот, кто внутри, мог быть уверен: дружины там, снаружи, все станут делать как надо, а не как каждому из капитанов на ум взбредет, — подхватил Гэвин. — Ты сам говорил: чтоб получилось, все должно быть подогнано, как обшивка на «змее»!
— Но почему ты?! Раз Элхейва не будет… Можно ведь Увальню поручить это, он сделает не хуже. Гэвин!
Тот помолчал.
— Может, и сделает. — Казалось, он растерялся даже. — Только это не поход Долфа. Это мой поход.
—  Ты б, кажется, хотел один быть со всех сторон, — заметил на то Йиррин, — чтоб Чьянвену взяли три тысячи Гэвинов, сыновей Гэвира? — Но Гэвин не засмеялся. Не рассердился даже.
—  Хорошо бы, — отрезал он, — если б кто умирал, — умирал бы я один.
И они замолчали оба надолго. У Элха Кольца не оставалось больше сыновей, и у Элхейва остались жена и сын, Элх, сын Элхейва, что родился прошлой зимой. Хорошо хоть, сыном успел обзавестись…
Потом Йиррин трудно вздохнул: 
— А может, он еще и не?..
— Помрет он. — Гэвин качнул головой. — И хорошо. Хорошо, что помрет. — Страшно говорить такие вещи, но Гэвин все-таки сказал: — Я желаю ему, чтоб он умер. Я ведь даже представить себе ничего хуже не могу, чем слепцом сделаться, беспомощным, как старик. Э-эх…
— Я — могу представить, — сказал Йиррин. Голос у него был такой, какой случался иногда в начале зимы, когда от первых морозов трещит лед, но Гэвин — как всегда — ничего не заметил.
— Словом, готовься. И теперь — на «Лосе» пойдешь ты вместо Элхейва.
— Гэвин, да ведь это!..
— Сможешь, не прибедняйся! — чуть не рявкнул тот. — И если ты не будешь хотя бы имовалгтаном — ты представляешь себе, какой крик у меня поднимется на совете, почему, мол, на Катту я посылаю тебя, а не кого-нибудь из них, капитанов от деда и прадеда?!
— Да пусть бы кто-нибудь из них и шел!
— Ох, только не начинай все сызнова! — Гэвин прищурился, и прищур этот слышался в голосе, хоть и темно было. — И можешь сколько угодно говорить про три тысячи Гэвинов. Но или на Катте будут мои люди — или пусть вся эта Чьянвена провалится на дно морское!.. — А потом он добавил: — Тем более все одно еще никто ничего не знает. Вон — развернемся и пойдем ловить шелковый караван. Я что, не могу это сделать?
Неизвестно, что тогда подумал Йиррин, сын Ранзи. Быть может, то самое, что недавно сказал вслух:

Негоже корить
Тропинки в горах…

Одним словом, он согласился. И Гэвин подытожил:
— Сегодня же всем скажу.
— Подожди хоть, — ужаснулся Йиррин, — пока он умрет… — Способность Гэвина не замечать, что думают о нем люди вокруг, пугала его все больше. — Или пока… не умрет.
И Гэвин, словно вспомнив, остановился. Решения он менял очень редко. Слишком редко. Но тут сказал:
— Да… Ладно. 
Разговаривали они на носу «Черноокого» — торгового корабля Гэвина, и была опять ночь. В такой тесноте да на людях беспрерывно другого ведь времени не улучить. Гэвин ушел, а его певец так и остался сидеть на каких-то мешках, возле самой носовой фигуры. Слышно было, как заскрипела у кормы сходня под ногами Гэвина (как разносятся над водой звуки!); потом он заговорил с дружинниками, стоявшими там на страже, и голос был спокойный, правильный — капитанский голос. Если кто видел, какой был Гэвин в начале того лета, когда у него стали вдруг тонуть чуть не со всею командой корабли и умирать злою смертью капитаны, —  то один Йиррин…
Но тот не прислушивался сейчас. Когда ясно плывут по небу звезды и Небесная Дорога сияет от одного конца мира и до другого, света порою бывает столько, что можно разбирать руны не на ощупь. «Лось» был прямо у него перед глазами, и он смотрел на «Лося», как он рисуется на воде неподалеку, и странное это было чувство — чувство, с каким он не всматривался раньше ни в один штевень и ни в одни борта.
Если попытаться разобраться, о чем он думал тогда, то выйдет, что думал обо всем сразу. О том, что «Лось» приводится к ветру еще даже надежнее, чем «Дубовый Борт», сам Гэвин признает, и о том, как все должно перемениться через несколько дней и как ему странно и даже страшно представлять, как это будет, когда переменится, и о том, что Гэвин ведь в самом деле был готов бросить все и уйти за шелковым караваном (просто чтоб исполнить данное обещание!), и о том, что по-настоящему сейчас ему бы следовало чувствовать себя последней тварью, оттого что «Лося» и башню Катта ему дает такое горе, как смерть Элхейва.
Это всегда плохо, когда именитый человек умирает вдали от дома, но когда вот так — а не в бою и не в море, где мокрые руки океанских дев уносят потонувших мореходов в подводные чертоги, играть их зелеными кудрями среди зеленой воды, как говорят в стихах…
«Не понимаю, — думал Йиррин. — Я даже себя не понимаю, куда уж мне Гэвина понять… Никудышный из меня певец. А теперь и вовсе будет никудышный, теперь надо будет думать о другом, теперь о „Лосе" надо будет думать. Да ведь я же совсем и не хотел этого никогда!»
Он в самом деле никогда этого не хотел. Иной раз ему уже приходилось оказываться главным на каком-нибудь корабле — вот как тогда в Аршебе, — но только на время. И в глазах людей, и в его собственных это ничего не меняло, он оставался дружинником, ближним дружинником, но все же… А в дружине у Гэвина вправду не было больше никого, именитого по рождению (находились люди, которым нравилось водить рядом с ним свои корабли, но вторые и третьи сыновья, даже если оказывались с родичами в разладе, предпочитали пойти к кому другому, понимая: слишком близко от славы Гэвина их имени не быть замечену вовек), но среди ближних дружинников нашлись бы такие, что справились бы на «Лосе» не хуже: тот же Пойг, сын Шолта, или Интби Ледник, Интби к тому же на «Лосе» — «старший носа». И вдобавок они-то были не чужаки, а люди из семей почтенных и зажиточных.
«А я ничего не сказал Гэвину сейчас, — думал Йиррин. — Но ведь я же просто не успел. Я просто не успел, и все, на ум не пришло. На ум не пришло или не успел?» — спросил он себя чуть не с яростью.
И еще он думал о том, может ли, способен ли хоть один человек на свете быть честным в таких делах. Почему он так уверен, что Гэвин все одно не согласился бы отдать свою славу, свою башню Катта, кроме него, никому другому? А интересно, право слово, смог бы он признаться самому себе в том, что смутно чувствовал, — дело в Кетиль, в том, что Гэвин тогда уж почти не сомневался: осенью в его доме сыграются две свадьбы, и быть его певцу человеком из дома Гэвиров. Почему бы, спрашивается, не принять ему зятя в род?.. И тогда эта слава никуда не уйдет от Гэвина, так у него и останется, ведь родич — почти ты сам. Смог бы признаться себе в этом сын Ранзи, сын человека, которому не на что было купить «морской топор» для сына, когда тот отправлялся по Летнему Пути в свой первый поход? Смог бы?
Надолго запомнилась ему эта ночь; и как крохотные волны покачивали «Черноокого»; как отражались в воде «Лось» и звезды над ним, и все звуки на берегу, и все звуки в море, неожиданный, жуткий размах крыльев летучей мыши, скувыркнувшейся вдруг к самой воде, подхватывая когтями рыбешку… Все было так ясно, не просто, конечно, но ясно, кто — он, и что — мир вокруг, мир, в котором он был Йиррин, сын Ранзи, певец в дружине Гэвина Морское Сердце.
А имовалгтан Йиррин Певец… Кто это? Что это за человек, незнакомый ему, гордый по-другому и одинокий по-другому?
И со странной ему — но привычной имовалгтану Йиррину — твердостью он вдруг подумал: «Со временем я приучу их всех произносить „валгтан", без всяческих „имо"».
А капитан из Йиррина впрямь стал получаться совсем неплохой. Команду он сразу взял в руки и с кормщиком своим сумел поладить (а у того сложный характер), да он вообще всегда со всеми ладил, и никаких разговоров почти и не было насчет того, что ему вот так пришлось заменить Элхейва. В конце концов, это Гэвиново дело: его корабль, его дружина, пускай сами между собой разбираются.
Только Сколтиг, сын Сколтиса, пустил вокруг себя стишок, полагая это отличной шуткой: мол, будь у Гэвина «змей» и побольше, легко нашел бы для каждой капитана, что с уверенностью мог бы почитать себя п е р в ы м в своем роду. А еще заметили люди, что все чаще «Лось», если на купеческих кораблях решали не отдавать груз по-хорошему, действовал в схватке по своему усмотрению и ходил в отдельный поиск, как какая-нибудь «Остроглазая»; Элхейву Гэвин никогда так не доверял…
А Чьянвеиу они все-таки взяли. За три дня, как и рассчитывал Гэвин, потеряв не больше пятнадцати человек в каждой сотне. И на третий день Корммер, сын Кормайса, встряхнув пустой железный ларец в доме консула Чьянвены, прошипел:
— Это, что ли, годовая добыча со всех хиджарских ловель в южных морях?
А консул, спокойно улыбающийся старик, высохший, как кость, ответил на это:
— Из моря пришло — в море вернулось. — И жестокая гордость великой и хищной, непреклонно закаменевшей на горных склонах своих Хиджары смотрела его глазами, превращая их в черные щелочки на коричневом лице. — Вы, отродье Моря Ненасытимого, — пусть теперь зеленые демоны, с которыми вы дружите, принесут вам этот жемчуг назад!
Вот такие бывали у Хиджары тогда чиновники. Тогда многое было на свете совсем не так, как теперь.
И рассказчики в скелах говорят по-разному, кто же был тот человек, кто первым сказал, узнав об этом:
«Джертад…»
Все сходятся на одном только: это был не Йолмер. Его толки о невезении уже вошли всем в уши и добрались до сердец, и уже тогда многие оглядывались по сторонам подозрительно и проверяли себя тайком по разным приметам (люди ведь не могут обойтись без примет, хотя бы и неправильных), уж не их ли это филгья злобствует над походом?..
Когда рассказывают скелы об Йолмурфарас, то утверждают, что это был один из Хилсовых людей, и тот, оказавшись рядом, тут же дал сказавшему по зубам, чтоб не пошло недоброе слово дальше. А в скелах о Гэвине, исходя, должно быть, из того, что было потом, говорится, будто сказал это первым Дейди, сын Румейра из округи Многокоровье. И уж его-то никто не укорил ни словом и ни ударом. Правы, наверно, и те и другие. А мог быть и еще кто-то третий, неизвестным оставшийся, кто одновременно с этими двумя припомнил остров Джертад и «каменное дерево» на дне морском, вот точно так же стоившее вдвое больше добычи, что в джертадском деле досталась.
А еще через несколько дней хиджарский торговый караван с Дальнего Юга, в это время заходящий в Факторию Чьянвена, встречал консул. Но как встречал — не стоит вглядываться слишком пристально нам, живущим через столько поколений, ибо жестокость того времени, что для людей тогдашних была их жизнью, для нас может стать тем, чем для беловолосой шлюхи из Тель-Кирията была жуткая и возбуждающая диковина из россказней о «мореглазых» — сафьян из человеческой кожи, из которого, как выдумали тогда на юге, у них у всех пояса и кошли, и даже сапоги.

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК ПРОДОЛЖИЛСЯ ПОХОД ГЭБИНА

В тот же самый день на стоянке в заливе острова Силтайн-Гат (архипелагом Силтайн корабли Гэвина возвращались в Гийт-Чанта-Гийт) Борлайс, сын Борлайса, зашел поговорить к «капитану для капитанов» — предводителю, Гэвину то есть, в сопровождении полудесятка своих людей.
Понять, почему делает человек то или это, иногда очень трудно. Но можно, если припомнить, что Борлайсу в нынешнем походе первому досталось, и хотя его «змея» возле До-Ол пострадала меньше, чем Хилсова однодеревка, всякую беду со своим кораблем капитаны принимают слишком близко к сердцу. Кроме того, человек он был вроде Сколтисов — той же породы, только посвоевольнее, — и ему, следовательно, тоже стал не нравиться этот поход. Поэтому в толки о невезении он поверил с особенною охотой.
Незадолго до Чьянвены он начал заговаривать даже вслух в таком духе — само собою, не со всяким, а со своим двоюродным братом, Берлином. А тот был человек очень преданный семье и считал себя обязанным поддерживать старшего в роде и соглашаться с ним, хоть бы тот и не прав.
Когда соглашаются, любое свое мнение, даже сказанное сперва просто со зла, можно постепенно посчитать справедливым. Поэтому Борлайс совершенно искренне был убежден, что поступает он во благо своей дружине и своему кораблю, а не для того, чтобы дойти до разрыва с предводителем, который ему не нравится, тем более что ему не больше, чем остальным, хотелось толки о невезении вытаскивать наружу. Одним словом, тоном полуугрозы он сказал, что либо Гэвин, «как делали отцы наши и деды», найдет, чья это недобрая филгья вредит походу, и отправит ее искать нового хозяина, чтоб бродить следом больше не могла, либо…
Со смертью своего человека его судьба не умирает — уходит к другому, иной раз к родичу, иной раз к совсем чужому младенцу; но хозяина может филгья переменить только так. Хотя люди и ухитряются верить при этом, что можно одолжить ее на время или часть ее внимания с вещью какой-нибудь украсть или подарить…
— Что «либо»? — сказал Гэвин.
— Либо это не то плавание, ради которого я сменял землю на воду.
— Я, значит, должен устроить из своего похода охоту с трещотками, вроде тех, что были в Зиму Оборотней в Окраинной округе, — сказал Гэвин недовольно. — Лучше уж в Миссе перстни с мертвецов снимать.
— Да уж лучше, — откликнулся Борлайс.
Всем почему-то казалось, что Гэвин должен быть больше всех зол из-за этого пропавшего жемчуга. Даже ему самому так казалось. А на самом деле Чьянвена, когда закончилась, оставила в нем только такое чувство, какое бывает, если прорвался нарыв или застрявший осколок вышел из раны, какое-то мрачное облегчение, и ни на кого он сейчас не мог рассердиться по-настоящему, как и обрадоваться по-настоящему ничему бы не смог.
— Тебе нужен неудачник? — сказал он. — Это мой поход. Любая удача в нем от меня, а стало быть, и злая удача от меня. И никаких поисков устраивать не надо. Все? Так тебе тоже?
— Я тебе не дочка Борна, — возмутился Борлайс. — Это с ней ты, Гэвин, будешь шутки шутить.
— Вот с дочкой Борна я как раз говорю всерьез, — отрезал Гэвин. — А есть такие мужчины, которых глупые страхи делают хуже бабы. Надеюсь, к тебе это не относится.
— Еще бы ты это ко мне относил! — отвечал Борлайс. И ушел человеком, которому нынешний поход уже окончательно перестал нравиться.
Люди говорили, что, ежели бы при том разговоре был Йиррин, сын Ранзи, он и смог бы что-нибудь сделать — не доводить до такого. Он ведь обычно этим и занимался, а не то — как бы сумел без него Гэвин набрать столько народу на свой поход? Но Йиррина там не было. Вышло, что он как раз говорил заклинание — ди-лайзт — над раненным дружинником с «Лося», по имени Рогри, сын Ваки, и даже не над ним — на самом Рогри была защита, как на всех, — а над его повязкой, чтоб рана не загноилась. А заклинание это длинное, на полчаса, его делают с перевязкой одновременно. Рогри потом, когда зажило его плечо, говорил: «Лучше бы ты бросил меня тогда, капитан, —  может, тебя как раз у того костра и не хватало…» Но ведь не человек выбирает свою филгью. Это филгья выбирает за него…
А Борлайс отправился прямиком к людям из Многокоровья. (Из Извилистого Фьорда здесь были только его два корабля.) Капитаны из Многокоровья с самого начала кучковались вместе, как это всегда бывает с людьми, если они друг другу хоть и не родственники и не свойственники, но и не враги и оказались вдали от дома среди чужих. Оттого, что их было меньше, вот так и оказалось — эти люди были как бы заодно, настолько заодно, как умеют северяне, а капитаны из Оленьей округи — каждый сам по себе.
Борлайс взбунтовал их сразу, твердя, что не для Похода-с-Неудачей они, мол, сговаривались, и мало этого — еще Гэвин со своими выбрыками, а сегодня он, Борлайс, и вовсе дождался от него обращения, какого не стерпит ни один порядочный человек. Конечно, со своими людьми, мол, Гэвин такого бы себе не позволил, а раз человек не из его округи, он и обходится как попало — чужое к сердцу не лежит. И если они, мол, это дело так оставят, то и себе дождутся обращения не лучше. Все эти разговоры, были у костра Ирвиса, сына Ирвиса, и затянулись на полночи.
Там очень красивые ночи, на острове Силтайн-Гат. Остров кажется точно вырезанным из угля и лежит островерхим кольцом на звездчатой, отраженной небом воде. А темнота там шелестела бы, как шелковая, если бы не стоны раненых и не разговоры — неслышные разговоры — у того костра, единственного, от которого еще мечутся тени на черном берегу.
Поглядывая туда, Йиррин, сын Ранзи, чувствовал себя почти так, как Гэвин, пока смотрел день и полторы ночи снаружи на стены башни Катта и гадал, кто там еще живой, а кто нет. А сам Гэвин только отмахивался:
— Уйдут — легкой им дороги. Зачем они мне теперь нужны? Все кончилось, Рин. Все кончилось.
—  Ничего себе кончилось, — отвечал Йиррин. — Еще чистой воды почти два месяца. Сдается мне, теперь все и начинается, Гэвин.
— Не наплавался? Еще покапитанствовать охота?
Трудно вести такие разговоры, когда один из собеседников полусонный. Йиррину только и оставалось, что свести все в шутку.
— А ты еще пожалеешь, что допустил меня до «Лося», — усмехнулся он. — Я с него теперь до весны не слезу, еще и зимовать здесь останусь.
— Попробуй только, — пробурчал Гэвин совсем уже во сне. — Меня дома убьют.
Слухи тем временем прогулялись уже по берегу; когда у всех такое вот тревожное настроение, скорость у слухов — это скорость, с какою можно подойти к соседнему костру, поспрошать, что нового на свете, и вернуться назад.
У догорающего костра Хилса тоже не спали. И Рахт, сын Рахмера, вздохнул:
— Наши деды и отцы — они вправду так делали. Якко мне объясняла.
Хилс к тому времени начал уже проникаться к нему уважением, хоть и поглядывал покровительственно. Первую воду плавает человек или нет, на рассудительность это не влияет, и на порядочность тоже.
— А то как же! — согласился Хилс. — И этим полуночникам, родич, стоило бы на себя как раз оборотиться. Я вот замечаю: как их рядом не было, и добыча приваливала, и по бортам никто своими «змеями» не бил.
«Остроглазая» была в этом походе единственным кораблем, которому везло вовсю. Из-за того, что им приходилось делиться с другими, дохода оставалось меньше, но на это Хилс мог еще не держать зла; а вот за свою однодеревку…
— Вот-вот, — сказал Рахт. — И каждый так скажет. Это, мол, не на моем корабле.
— Но у нас ведь так и есть, — пожал плечами Хилс, сын Хилса.
— У нас-то так и есть. Это верно.
Наутро Борлайс потребовал совета и сделал это уж вовсе угрюмым голосом, как если бы поединка требовал. Пришел в такую рань, будто с трудом сумел дождаться утра. Но все было по правилам, и Гэвин сказал только:
— Не позавтракав?
Но на этот раз Йиррин, сын Ранзи, был рядом, и он заметил:
— Всякие бывают дела. Бывают такие, что не до завтрака. Если у тебя, Борлайс, такое дело, никто из капитанов не обидится, для чего их и их людей дергают со сна на совет.
И Борлайс сказал: мол, когда назначать совет, это Гэвиново дело.
— Отлично, — ответил Гэвин. — И давай там покороче — нам еще до мыса Силт надо за сегодня дойти.
И вот так войско собралось утром на пляже Силтайн-Гата; в центре, как всегда, капитаны, а за ними в следующих кругах — дружины, каждая у своего капитана за спиной, и так до круга самого последнего, в котором уж вовсе ничего из центра не слышно. Это был первый совет после Чьянвены. А в Чьянвене, собственно, и не было никакого совета. Нельзя же так называть то, что Гэвин там, на ступенях возле водяной цистерны, прорычал несколько слов.
На этот раз Борлайс уже не говорил о том, чтоб избавиться от неудачи в походе. Как будто ему больше с ними не плавать. Теперь он потребовал, чтоб ему отдали того человека, из-за которого у его «Красавицы» после До-Ол в двух ребрах трещины и приходится ходить на заклинаниях.
— А почему тебе?! — спросил сразу Корммер, сын Кормайса. — Вот я, например, — я б тоже на него очень хотел посмотреть!
У всех Кормайсов не занимать нахальства и громкого голоса, но этот просто мастер был влезать без очередности да обращать совет в беспорядочный галдеж, как у чаек на гнездовье.
— Все хотят на него посмотреть, — сказал Сколтис. —  Мы тоже хотим. Но мы из-за этого не лезем в разговор, Корммер, без просьбы и без очереди.
Тут дело было — не плата за корабль, и поднимал его не Дейди. Тут Сколтис чувствовал себя обязанным вмешаться, и вмешивался. Он мог не терпеть Гэвина (чего на самом деле не было), но ему должно было поддерживать Гэвиново имя перед лицом людей, потому что людям следует помнить, как надлежит почитать старшего в таком доме, как Гэвиры, или Сколтисы, или Валгейвы, да даже и Локхиры, какими бы они ни были.
Когда начинается совет, предводитель уже не «капитан для капитанов», а «капитан среди капитанов», такой, как все. Хотя Гэвин, казалось, был склонен это забывать — во всяком случае, он не был против, когда об этом забывали, вот как Долф Увалень в Джертаде. (Будь на Долфовом месте другой человек, люди сказали бы, что он угодничает перед Гэвином. А поскольку это был Долф, никто такого не сказал, кроме Йолмера; и похоже было, что Долф Увалень умрет, как его тесть, человеком, которого никто так и не осмелился рассердить.) Но по своей именитости сын Гэвира имел право требовать, чтоб его мнение выслушивали первым. Как уж говорено, завел он себе привычку произносить это мнение так, точно оно и единственное; даже когда единственным оно и было, оттого что нет никакой иной разумной точки зрения, подобное поведение не могло не раздражать. А уж тем более не могло, когда говорил он что-нибудь спорное или вот такое, как сейчас. Сказал он, что он против. Все.
— Почему? — спросил Ирвис, сын Ирвиса, из Многокоровья. 
Гэвин пожал плечами.
Решения на совете принимаются только единогласно, кто-то против — кончено. Само собой, Гэвин имел полное право не объяснять свои причины. Но ведь надо же быть хоть немного… А у него, если разобраться, и не было никаких причин. Ему было просто противно.
Борлайс встал и пригрозил, что он в таком случае просто отколется от похода. Капитаны из Многокоровья тоже так сказали; их не устраивает, заметил Ирвис, сын Ирвиса, что Оленья округа с ними даже не желает объясняться. А на суждения — кто из какой округи — им лучше было не переходить. Оленноокружцы на такую угрозу осердились сразу. Хилс заметил: «Жалеть не будем!»; а, с другой стороны, Кормайс предложил все-таки заняться поисками, но уж не для Борлайса, конечно.
— Я в этом деле не помощник, — сказал Гэвин. — Не помощник, не советчик и не отказчик.
А Рахт попросил дать ему рассказать кое-что, встал, чтоб его слова дальше было слышно, и стал объяснять, как такие проверки делаются, если все по порядку. Получалось, что займет это со всеми испытаниями чуть ли не месяц. Кормайсы сразу остыли. За месяц столько купеческих кораблей проплывет мимо, а ведь вполне может быть, что неудача отвяжется сама, доведя хозяина до погибели, или уплывет с теми девятью кораблями, что откалываются.
— А главное, — сказал Рахт, — начать такие поиски легко, закончить трудно. Сколько неправильно заподозренных, столько обиженных, столько раздоров, и раздоров надолго. А ошибки будут, не получится ведь иначе.
— Как следует взяться — небось получится, — заворчал Йолмер.
— Человек — существо, которое ошибается, — сказал Йиррин, сын Ранзи. — Это дикие звери без огреха и дикие демоны, те, что никогда не жили рядом с людьми.

Только то, на что
Действует Волшба,
то, что близко человеку,
ошибается.

Он говорил как певец; невольно совет притих. Короче говоря, после этого умы поворотились в другую сторону, и никакого решения совет так и не принял.
Вот что значит быть знающим человеком. Гэвин — и тот не знал половины законов и обычаев, в которых разбирался Рахт в его-то восемнадцать зим.
И после Силтайн-Гата люди стали выражать мнение про Рахта, сына Рахмера: если в бою он — внук Рахта Проливного, то в совете — внук Якко Мудрой по всему. С такими вот суждениями про него он и пришел из этого похода.
А еще со всякими разбирательствами за помощью после Силтайн-Гата стали обращаться не только к Сколтису и Сколтену, которые в этом походе постоянно были на виду, как незаинтересованная сторона, готовая помирить и уладить, но и к Рахту тоже. Тем более что знаменитая удача Рахтов в судебных делах заставляла всех думать, что, мол, если человек из этого дома будет на их стороне, то и сторона их выйдет правой.
А разбирательств было безобразно много. Все постепенно до того устали оглядываться подозрительно друг на друга и гадать, какой следующий удар готовит остервенелая чья-то филгья, — от любого слова вспыхивали. Капитаны только и делали, что растаскивали своих с чужими, а если бы не «мирная клятва», то и капитанов в конце концов довелось бы растаскивать. Но это уж слова наперед.
А Гэвин тоже охотно вмешивался, чтоб рассудить, если его просили. Но его надо было просить; и почему-то всегда оказывалось, что до Сколтисов ближе, или сами они как-то оказывались невдалеке.
Следовало б еще поговорить на этом совете о том, куда идут они теперь и что будут делать дальше, но Гэвин все думал о мысе Силт. Он не мог, конечно, приказать расходиться: предводитель только открывает совет, а закрывает совет себя сам; но он сказал:
— Давайте-ка кончать, солнце вон где.
— Кончать так кончать, — сказал Сколтис. Его брат тоже так сказал, и дальше все остальные, по старшинству.
Ямхир хотел было что-то заметить, а потом оглянулся и передумал.
Мнения капитанов из Многокоровья и Борлайса, сына Борлайса, никто не спрашивал, а они ничего и не говорили. Они, правда, не ушли, а сидели по-прежнему на своих местах и слушали, но они уже были отдельно, с тех пор как совет «прокричал согласие», чтоб они проваливали, если хотят.
Разошлись все в разные стороны настолько мирно, как это было возможно, несколько ран у дружинников не в счет. Гэвиновой заслуги в этом нет, а вот Йиррин постарался, и еще Ирвис, как ни странно.
Семнадцать кораблей ушло, а девять осталось, чтобы выйти в море после полудня, и Ирвис, сын Ирвиса, сказал, глядя вслед:
— Гонит, как на пожар.
Имел он в виду, без сомнения, Гэвина. И усмехнулся.
А на следующий день, после того как темный и лесистый мыс Силт остался позади и потянулась мимо полоса Радрама, Фаги, кормщик у Гэвина на «Дубовом Борте», не поленился, пришел на корму не в свою смену, в первом дневном часу, поглядел, какой тугой стала веревка на рулевом весле (это у него была такая примета — у всякого кормщика тысячи собственных примет на погоду, у Гэвина тоже были собственные), помрачнел еще больше и спросил:
— Ты ничего не чуешь, капитан?
— Не знаю, — помедлив, ответил Гэвин. — Раненые мечутся, как на непогоду.
— Идет Ярый Ветер, — вздохнул Фаги. — Прямо на нас.
— Точно? — сказал Гэвин, подумав немного.
— Мой бок прибавь. А он врать не умеет.
Гэвина не только никогда не ранили серьезно — он даже и не ломал себе ничего, на какие скалы ни лазил за птичьими яйцами. Проверить ему было нечем.
Подумав еще, он сказал:
— К Раму не успеем?
Это был не вопрос даже, почти утверждение, Фаги только кивнул.
Они шли мимо острова Радрам, вдоль неприютного, плоского, топкого берега, к которому не пристанет не то что «змея» — рыбачья лодка, столь густо растут там, выпуская на воздух корни и сплетаясь ими, деревья в черной, копошащейся живностью воде. Остров Рам — это к северо-востоку, поперек Ярого Ветра и еще ему навстречу. Тайфуны всегда приходят с востока. А острова Силтайн на вечернюю сторону света чересчур коварны, чтобы убегать к ним по ветру; попытаться свернуть севернее Силтайнов — попадешь в опасную половину Ярого Ветра, где ветры тащат к нему навстречу. Единственная стоянка с высоким берегом, к которой они могли успеть, — Силтайн-Гат. После таких вот несложных размышлений Гэвин сказал:
— Придется возвращаться.
По-прежнему лежало безветрие. Ударяясь о зеленые бессильные волны, «Дубовый Борт» шипел, точно обжигался. В небе громоздились облака, такие невероятно красивые, какие бывают здесь всегда к полудню: твердые, белые, точно вылепленные из снега, и над ними — разлетающиеся, как перья; самые неверные, подлые облака, давящие духотой, за которой почти невозможно расслышать ту тяжесть на сердце, что несет перед собою Ярый Ветер.
Обратно шли тоже на веслах, но теперь уже по двое-трое гребцов на скамью, сколько получалось. Смазчики бегали между кожухами весел почти непрерывно, кормщики — на всякий случай — обновляли все заклинания на кораблях, а та сторона «Дубового Борта», с которой греб Гэвин, все время непостижимо и неудержимо вырывалась вперед из ритма, раньше с ним никогда не бывало такого. А впрочем, и встретить Ярый Ветер возле северного побережья Радрама — такого не бывало тоже.
В конце концов бортовой не вытерпел, подошел и, присев рядом на корточки, спросил:
— А как ты думаешь, капитан, если будем кругами ходить, куда мы этак приплывем?
Гэвин ничего не сказал, только зубы стиснул сильней. Но уже на следующем гребке весло сломалось у него в руках. Хотя что значит «у него»? Их там двое было, он и еще один дружинник, по имени Дахни, сын Щербатого. После этого бортовой позвал на весла другую смену, а Гэвин ушел к себе в каюту.
Он не верил в приметы. И в то, что несчастье может перекинуться на Дахни, тоже не верил: не из-за Дахни сломалось же. И, если бы здесь было еще какое-нибудь весло, которое можно сломать, ему, пожалуй, стало бы легче, а когда у человека нету сил, чтобы сдерживаться, это самая плохая примета, хуже, чем когда ломаются весла или наступаешь на волчий след.
И вот тут, в каюте, он словно впервые заметил ларец с Метками Кораблей. Их в нем было все еще двадцать шесть. Почему отколовшиеся свои не забрали, совсем уж не разберешь. Ибо странно устроено сердце человеческое, и, хотя каждый знает, что яблоко можно разделить только на две половины, люди, не замечая того, непрестанно делят это яблоко из пословицы на три половины, а то и на четыре или на пять. Ведь Метками Кораблей меняются не только для того, чтобы идти в Летний Путь вместе, но и просто когда собираются плавать в одних водах, недалеко друг от друга, — чтобы знать, как дела у побратима твоего корабля…
Гэвин поглядел на этот ларец (свету для глаз было ровно столько, сколько попадает в щель над дверью), даже провел по нему рукой, выпрямился, как всегда забыв, что в каюту он не вмещается, приложился головой о дубовые доски, прошипел какие-то ругательства и выбрался опять на палубу.
Расписная корма «круглого» корабля, который все называли купеческим, а Гэвин звал «кораблем Белей» по имени кормщика, маячила впереди. Во-первых, ход должен быть по самому медленному, а во-вторых, добычу-то никто не хочет потерять — часть добычи все отдавали на торговые корабли, чтоб не занимала лишнего места, и «торговцы» все были забиты, кроме «Черноокого», который наполовину опустел, когда люди из Многокоровья забрали свои доли с него…
Духота ложилась все черней. Гребцы, раздетые до пояса, худели, казалось, прямо на глазах, с каждым «тлаш» весел о воду. А воды в мехах наверняка осталась треть. Впрочем, очень скоро пресной воды будет вдоволь, бесплатной воды с небес. От недавнего напряжения в глазах красно или от жары все-таки?
— Капитан, тебе ночь не спать, ты помнишь? — сказал Фаги.
Гэвин помнил. Потом он еще отыскал взглядом «Лося» и попытался различить, что там у них происходит. Все остальные корабли растянулись цепочкой, и там ничего не разглядеть. А мыс Силт он проспал. Мыс Силт они прошли на закате.
Ночью было лучше. Посвежело, облака, как и ожидал Гэвин со своим кормщиком, разошлись, и видны были звезды, и видна Небесная Дорога. По ней неторопливо брели Звери, угольно-черные на молочно сияющей полосе. Смотреть на них — дело капитана, конечно, если он в этом разбирается, а еще его дело — отыскивать взглядом в море исчезающий из виду постепенно мыс Силт — темную полоску на чуть менее темном — и приближающийся высокий столб Силтайн-Гата, а между двумя этими точками огибать Силтайн-Рейт и Силтайн-Аилу, незаметные, пока в них не врежешься, а дело гребцов — гнать корабль по воде, дело прочих кормщиков — не потерять ведущего (теперь «Дубовый Борт» вышел вперед), а дело филгьи — смотреть на все это равнодушными, твердыми глазами.
Вместе с рассветом прилетел ветер. Прилетел и умчался короткий шквал, разве что вымочивший всех пеной с гребней волн. Волны к рассвету догнали их. По тому, что за волны подкидывали корму «Дубового Борта», — кажется, следом за ними шел Ярый Ветер такой, какого Гэвииу видеть еще не приходилось. Войти в залив удалось с трудом, но все-таки удалось, хотя в то мгновение, когда «змею» Кормайсов подхватило на повороте и волна ударила ей в борт, как таран, у многих (даже у тех, кто Дом Ястреба терпеть не мог) пронесся в мыслях какой-то вопль. Но обошлось. Основательно черпнув воды, она все-таки выпрямилась и вскоре уж стояла рядом с остальными под берегом в заливе, в ветровой тени от высокой горы Силтайн-Гата.
Измотанные гонкой люди выбирались на косой склон (пляж, на котором позавчера был совет, с другой стороны залива), пытаясь успеть и отдохнуть хоть немного, и обустроиться так, чтоб укрыться от дождя и ветра, да и груз на кораблях укрыть, между прочим. Если бы им сказали в тот миг, что только что они в полдня сделали почти полуторадневный переход, а потом прошли ночью переход от Яйиа-Силт до Снлтайн-Гат, — они бы только огрызнулись. Им было не до этого. А ветра все не было, катились одни только водны, и слышно было, как они рычат за горой, разбиваясь о берега.
«Вот рассказать бы дома, — подумал вдруг Гэвин, — как здешний морской демон поднял из воды зеленую гигантскую голову чуть ли не рядом с Хилсовой однодеревкой. Голова была змеиная. А тело морского змея изгибалось под водой так, точно поднимало волны все выше и выше. В морях, по которым много плавают люди, таких совсем диких демонов ведь не встретишь. У нас на островах, вон, океанские девы почти совсем похожи на человека стали уже. А у этого чешуя торчала, как перья у дракона». Гэвин очень хорошо представлял себе, как он это рассказывает, и у девушки, которая слушает его, брови темнее волос и серые чистые глаза.
Сам того не замечая, после Чьянвеиы он все время плыл домой. Только домой…
И еще один совеем дикий демон увиделся пм в тот день на Силтайн-Гате. Звери метались в здешнем лесу. Они чувствовали, что приближается, вековой памятью своих предков о ветрах, проносившихся над островом, руша деревья и убивая тех, кто оказался под ними или на них. Звери мелькали повсюду между стволами: крохотные оленькп, куницы, лесные свиньи, которые в обычное время — самые скрытные существа на свете; зеленые, яркие, как здешняя листва, красавицы игуаны, и прочие, для которых северяне не знали названий, а Хозяин Леса метался вместе со своими зверями, и то и дело было видно, как он проносится в редком на подветренной стороне острова лесу.
Дикие демоны не способны ни один облик удержать надолго, а этот был в таком возбуждении, что переливался из облика в облик почти без промежутков. Огромный варан прыгал с дерева, как на добычу, шипя и распяливая пасть, рассыпался на земле лавиной муравьев, движущихся точно со всех сторон, грозя источить все живое, а потом муравьи вдруг скатывались в шар, и оттуда взвивалась на дерево, тряся его и скалясь, неимоверной величины рыжая толстая обезьяна и мчалась прочь по ветвям.
Еще один шквал, на этот раз с дождем, пролетел над островом, закрутив пылевые и водяные столбы. А потом зверье с наветренной стороны острова хлынуло сюда, затопив почти весь берег, и теперь оно уже не металось — замерло, дрожа, теснясь рядом друг с другом, а Хозяина Леса теперь среди них не было; он застыл в это мгновение на подветренном склоне горы, вытянувшийся к небу исполин-саговник, и ветви его стонали от приближающегося ветра, как в смертной тоске.
Откуда он знал — откуда они все знали, что через час именно над этим берегом острова будут летать по воздуху вырванные; с корнем деревья? У деревьев нет ног и сбежать на другую сторону горы они не могут. Когда приходит Ярый Ветер, они расплачиваются за то, что дождя им достается больше, чем собратьям по другую сторону горы, и кроны их пышней, и изобильней под ними земля.
На следующий день, очень ясный, даже холодный и с высоким небом, был еще один совет. Про этот совет на берегу залива, покрасневшего от земли, смытой в него дождевыми потоками, в скелах рассказывают немного. Из-за того, что теперь всем было ясно — злая удача никуда не уплыла, а так с ними и осталась, вряд ли могло царить на Берегу Красной Воды веселье. Но поговорить-то было надо.
— Если позволят те, кто именитее и старше меня и кому надлежит позволять, — сказал Рахт, сын Рахмера, — я начну вот о чем.
Когда люди разговаривают в совете правильными, словами и соблюдают обращение, это всегда приятно. Даже на Берегу Красной Воды.
— Начинай, — сказал Гэвин.
—  Начинай, — сказал Сколтис. Сколтен просто кивнул.
— Куда мы идем, в Гийт-Чанта-Гийт?
Гэвин уже открыл было рот — и вдруг остановился.
— Стоп! — воскликнул он. — Еще Корммер ничего не сказал.
Корммер, на которого все оглянулись, набычился не без растерянности, хотя, конечно, он был такой человек, чью растерянность непросто заметить.
— Почему не сказал? — отозвался он.
Вот по этим словам было видно, что он растерялся. А так — ну совершенно Корммер Корммером.
— Ну ведь сначала ты должен вставить что-нибудь, — объяснил Гэвин. — Потом мы будем утихомиривать того, кто от твоих слов вскинется. А уж после можно будет поговорить по-людски.
А только все это так или иначе было напрасно: дать окончательный укорот Корммеру не смог бы ни Сколтис, ни Гэвин, ни король на троне. Через какое-то время он уже опять затевал грызню как ни в чем не бывало.
Братья его не слишком поддерживали, но и не имели ничего против. Эти три брата тоже походили друг на друга, но различий меж ними больше было, чем промеж Сколтисами.
Корммер — тот еще и по жадности был хуже всех; а Кормид — хотя рассказчики в скелах, повествуя о советах, не говорят о нем почти ничего — в описаниях схваток часто упоминается. Ему только б дорваться до драки. И случалось, что он вмешивался в бой на палубе и тогда, когда без капитана вполне могло бы обойтись, просто чтоб лишний раз разбить чью-то голову. Очень красивый был человек и женщинам нравился, а еще любил всякие побрякушки, чтоб поярче.
Что же до Кормайса, то он был очень проницательного ума насчет добычи, отчего братья его уважали и в Летний Путь неизменно отправлялись вместе. Не было еще случая, чтоб какой-нибудь купец с острова Иллон или другого такого места обманул Кормайса больше положенного, или чтоб состоятельный путник отделался от него меньшим выкупом, чем позволяло путниково богатство. И дома от него было больше пользы, так что люди говорили, что когда, мол, старый Кормайс умрет, именно Кормайс Баклан будет заниматься хозяйством, а его братья так и останутся бродить добытчиками по морю, хоть по закону положено наоборот.
А на совете Гэвин дальше сказал: мол, пойдем на остров Иллон, а там видно будет.
— Все от того зависит, — сказал Сколтис, — что ты, Гэвин, хочешь увидеть в Добычливых Водах. В Гинт-Суф ты хотел увидеть чьянвенские стены. Как я понимаю, с караванными путями на юг мы для того и вожжались, чтоб возле Чьянвены очутиться вроде бы случайно. Нy что ж. Ничего плохого в этом нет. Но если у тебя опять есть дело на примете, так и скажи.
— Дела на примете у меня нет, — сказал Гэвин. Так сказал, что получилось — мол, понимайте, как хотите.
— Тогда надо, чтоб было! — заметил вдруг Ямхир. 
На него не влияли никакие ветры, оп всегда был горячей, чем надо. На брата, Ямера Силача, он внешностью не походил и силой такой тоже не удался — высокий, длинноруким и длинноногим, жилистый и худой, как будто недокормленным всегда, ни высохнуть на нем было нечему, ни размякнуть. Ямхиром Тощим его могли называть, это он позволял, но Мерт, сын Коги, как-то четыре зимы назад назвал его Ямхиром Хиляком, да и назвал-то в шутку, когда на весенних состязаниях метали копье, и в тот же день на Скальном Мысу убедился, что это не так, но было уж поздно, а Ямхир заработал меру серебра честь честью — заклад Мерта в этом поединке. И метать копье, кстати, у Ямхпра получалось очень хорошо.
— Я еще на том совете хотел сказать, — проговорил оп, правда, сперва попросив позволения начать новое обсуждение, как полагается. — Жалко, если для такой силы, как вот здесь, не найдется дела ей под стать на то время чистой воды, что нам осталось. А лазить по караванным путям можно и в одиночку.
Это было не совсем верно. Давно Добычливые Воды не видели того, чтоб взяли пираты целый караван, вот как они возле Джертада, а не отщипывали от него понемногу случайно отставшие корабли, как обычно делается. Но напоминать про Джертад никто сейчас не захотел.
Никто, кроме Йолмера.
— Обсуждают, обсуждают, — проворчал он. — А решат-то все за вас не ваши слова, а филгья с недобрым норовом.
— Йолмер, — сказал Гэвин не очень громко. — Сдается мне, это уже новое обсуждение, а я что-то не заметил, чтоб ты просил позволения. —  Негромко-то негромко, но Йолмер выругался: «А забери вас Тьма!» и замолчал.
Обсуждать после этого никому ничего не хотелось, разве что Ямхиру. Рахт сказал:
— Я думаю, все, что нам теперь нужно, — это вернуться в такие края, где одетых людей больше, чем голых, и узнать, что на свете творится. На свете всегда творится очень много разных вещей. Какая-нибудь нам да пригодится.
Единственное, что решили на Берегу Красной Воды, —  идти на Иллон.
Вдоль берега Радрама они шли все так же на веслах. По-прежнему к полудню собирались невероятно красивые облака, потом проносилась гроза, слегка пошаливая шквалами, а потом начинало парить снова. Только вода теперь была холодная, и плавали по ней стволы деревьев, еще с зеленой листвой. Ночью (ночевали в море) Дахни, сын Щербатого, что был среди стороживших в тот час, отыскал Гэвина на корме среди спящих, растолкал и сказал:
— Смотри…
Увидеть это можно было, не вставая с палубы. Море озарилось светом, голубовато-белым и неярким, чуть не до самого горизонта, угольно-черными, как Звери на Небесной Дороге, лежали на нем только корабли, плавающие коряги и полоска острова Радрам.
— Это ж просто ночесветки, — сказал Гэвин.
— Ты смотри, смотри…
Стремительно и мягко свечение вдруг начало убывать, одновременно все море сделалось почти темным, мгновение спустя вновь разгорелось, и опять, с крошечной задержкой, — темнота и свет. В южных морях всегда что-нибудь видишь в первый раз. Но никогда еще Гэвин не видел такого, что было бы настолько полно покоем и настолько…
Быть может, оттого, что его только-только разбудили и мысли у него в уме со сна бродили странные, он вдруг подумал: а еще дальше на юг, на Дальнем Юге, и еще странней есть места, где вовсе странные люди живут. Люди, про которых говорят, что они будто бы совсем не люди. По-настоящему совсем, не потому что говорят на другом языке. И не люди, и даже не демоны, а купцы из Хиджар торгуют с ними, это ж с ума сойти — торговать с теми, кто совсем не люди. И товары с этого Дальнего Юга привозят такие, что и не разберешь — то ли оно руками сделано, то ли из земли выросло, то ли в лесу бегало. Такие вот товары, как это мигание…
Через какое-то время все повторилось — два раза качнулось море от света к тьме; и через то же время — опять два раза. С правильностью, в которую невозможно поверить, — они не умели измерять так точно, но чувствовали эту правильность, как вот чувствуешь, что круг круглый, не понимая…
— Как Ящерица на небо вышла, и началось… — сказал Дахни над ухом.
— Демоны так равномерно никогда ничего не делают, — подумал Гэвин вслух.
— Тогда кто?
— Я знаю?..
В море дышал свет. Раз-два, перерыв, раз-два, перерыв. Как сигнал насчет пиратов, подумал вдруг Гэвин.
Сигнал насчет пиратов — это было по-человечески. Это было дома.
— Пусть себе мигает, — сказал он. Потом добавил: — Тебе, Дахни, после того весла уж везде мерещится.
Тот вздохнул, завозившись на палубе. Пусть, так пусть. В самом деле ведь — никакого вреда кораблю.
— Тебе хорошо не верить, капитан, — негромко проговорил он. — У тебя все приметы не сбываются. А мне отец рассказывал: перед тем как приплыли эти «змеи» с островов, у него вот точно так же в руках сломалось весло.
Гэвин зажмурился изо всех сил. Потом он, все еще не открывая глаз, сказал:
— С тобой такого не будет.
— Хорошо бы, — усмехнулся Дахни.
Спали, неровно храпя, вокруг; сторожа на носу «Дубового Борта», должно быть, смотрели на мигающий свет из моря; золотой частой капелью летели по небу звезды, а Гэвин сидел в темноте — в темноте очень легко очутиться, надо только зажмурить глаза. И где-то в этой темноте был Дахни, сын Щербатого, сын человека, которого привезли рабом с материка, из Королевства, где он вовсе еще не был Щербатым, а имелось у него имя, и неплохое, а потом Гэвир Поединщик, отец Гэвина, сделал его своим отпущенником и издольщиком на Щербатовой Заимке…
— Да ладно, — сказал Дахни из темноты. — Судьбу свою нужно держать, капитан. Как щит держит удар. Просто держать, и все. — Поднимаясь, он добавил: — Пойду-ка я к ребятам, скажу! Мы в море и не такие чудеса видывали.
— Это верно, — отозвался Гэвин.
И впрямь, волею капитана «Дубовый Борт», а до него и ту «змею», что досталась Гэвину от отца, а с ними вместе и дружину заносило в столь разнообразные места, что навидались они достаточно. И не только такого, как остров Иллон.
Гэвин заснул сразу, как в воду провалился. Уже следующая сторожа наутро рассказала ему, что непонятный мигающий свет из моря исчез, как только взошел Кабан; что подумали пронего на других кораблях, люди оттуда не рассказывали и старались почему-то об этом не упоминать, хотя: северяне очень любят истории про морские чудеса.
Гэвин спросил Йиррина потом:
— Ты певец — ты должен знать. Что это было?
— Я певец, — сказал тот. — Но я не знаю. В скелах про такую ночь ничего не рассказывается.
Дальше на север корабли подхватил ветер-ровняк; а еще дальше, вблизи мыса Хелиб, увиделся им черный косой парус, тоже лавировавший против ветра. Они как раз шли курсами напересечку, и Гэвин не свернул, и флотилия его не свернула, следуя за «Дубовым Бортом», и тот парус не свернул тоже. Они узнали друг друга, сходясь: это шла «змея» Ирвиса, сына Ирвиса из Многокоровья.
С того дня у Радрама Гэвин к ларцу с Метками даже и не притрагивался. Свои все были на глазах, а эти, которые ушли, — какое ему до них дело? Сами ушли. Если Ярый Ветер сжевал их и не закашлялся, что ему, Гэвииу, нужно это знать? И потому собственные слова, сказанные, когда смотрел он на Ирвисов парус, оказались для Гэвина неожиданностью.
— А у меня из-за этих скотов, — вздохнул он вдруг с яростью, — у меня из-за этих скотов должна душа обрываться всякий раз, как крепкий ветер!
После чего повернулся и крикнул, чтоб подтянули к борту лодку. И чтоб десяток дружинников из нынешней смены готовились туда, на весла. А сам отправился в канту. Там всегда темень, если без огня, и потому, пока Гэвин перекладывал девять Меток (помнил, где они стоят) из ларца себе за пояс, он успел почувствовать только, что две из них волглые — такие указывают на сильные течи. Но, если бы кто-нибудь разбился, его Метка рассыпалась бы в труху, а они все были целые и влажные не больше, чем…
Где они прятались? И если не прятались, то как уцелели? Здорово им повезло, если уцелели, хотя не пришли назад на Силтайн-Гат.
«Дубовый Борт» зашел поперек курса Ирвису и спустил паруса; Ирвис ответил тем, что спустил парус тоже. Остальные окружали его, как волки добычу, и вскоре все корабли уже стояли, приведясь к ветру, а точнее — их все-таки сносило ровняком понемногу. На лодке мачту ставить не стали; волны были такие широкие, что на них приходилось взбираться и скатываться с них, как с горки, три длины лодки каждая волна, не иначе.
Почему Гэвин решил, что его примут у Ирвиса? Непонятно. А ведь приняли — бросили с борта веревку. Гэвин взобрался туда, полдесятка его людей за ним, капитанам полагается ходить со свитой, чтобы встреча была такая, как подобает. Заодно он оценивал, вкаком состоянии «змея». Поэтому, пройдя с борта на корму, к Ирвису, который ждал его там, сказал после приветствий:
— Хорошо вас потрепало.
Это было просто утверждение. Ирвис кивнул. Кажется, он недоумевал, что Гэвину надо.
— Остальных тывидел?
—  Нет, — сказал тот.
— Знаешь, что с ними?
— Откуда? — сказал тот. Почти с яростью. Перед тем как эти девять кораблей потеряли друг друга, на них так и не успели договориться, кому быть предводителем.
— Теперь будешь знать.
Ирине не понял. Или не поверил. Короче говоря, Гэвин отдал ему Метки Кораблей — его и тех остальных восьми. До чего странно устроены души человеческие, упорно делящие на три половины яблоки: где-то в нем все равно жила надежда, что Ирвис их не возьмет.
Ирвис взял.
Он был настолько ошеломлен, что забыл даже отдать Гэвину Метку «Дубового Борта». Впрочем, тот тоже не вспомнил. Да это ничего и не меняло. Побратимство может быть только обоюдным. А если нет, то пользоваться Меткой — просто подглядывание, и не более того.
Корабли подняли паруса снова; и больше Гэвин и Ирвис, сын Ирвиса, не встречались. Никогда.
А ещебылодорогой такое дело: Хюсмер, пытаясь что-то доказать своему кормщику, ухитрился на подходе к берегу едва не усадить однодеревку на коралловую мель; когда закончился этот его поворот, Хюсмер был багров от ярости, его кормщик — темно-бурого цвета, а Гэвин — черного. В тот же вечер он явился к Хюсмеру и предложил ему пойти на чью-нибудь «змею», скажем, «старшим носа», а свой корабль отдать, как издевательски выражался Гэвин, «кому-нибудь знающему на сохранение».
— Потому что я, — сказал Гэвин, — не собираюсь дожидаться, пока ты все-таки уложишь ее на мель, а потом станешь все сваливать на невезение.
И хуже всего, что никак невозможно понять, всерьез он это или нет, и если всерьез — такого самоуправства свет еще не видывал; Хюсмер так и собирался сказать, но не успел.
— Ты подумай, — заметил ему Гэвин. — Подумай. — И ушел. В это время он вообще начал творить такое, чего вовсе никто уж не понимал, как с Метками.
И еще странное тогда случилось дело, до того странное, что не знаешь даже, как и начать о нем. Было это в проливе Аалбай, где террасы полей спускаются почти до самого моря, деревни круглы, как шляпы здешних крестьянок, а до береговых гарнизонов кричи — не докричишься, оттого что продовольствие для гарнизонов уворовано вельможами на три года вперед.
Корабли разошлись похозяйничать на обоих берегах пролива, чтоб не приходить на остров Иллон с пустыми руками (в Чьянвене их добыча не полоном исчислялась); поскольку приставали они к берегам и заходили к  речки в разных местах все одновременно, тамошние люди не успевали ни сбежать в горы, ни повернуться, а разве что закричать в испуге «Мореглазые!» или еще: «Канмели Гэвин!» — а именно так, Канмели, что означает Зеленый Мыс, звали Гэвина на своем странном певучем языке жители здешних островов, а вслед за ними и корабельщики всего Гийт-Чанта-Гийт.
Не то чтобы, конечно, кричавшие так люди догадывались, что перед ними корабль из флотилии Гэвина, — а просто с того лета семь вод назад, когда появились у Гэвина пурпурные паруса, здешние люди, очень почтительно относившиеся к своей Восьмирукой Богине, именем Канмели Гэвина прозвали все самое дурное и разрушительное: самые злые тайфуны, самые яростные наскоки пиратов и самых рьяных сборщиков налогов, ворча им вслед:
— Второй Канмели Гэвин по наши души!
А «Дубовый Борт» в это время стоял в проливе, на тот случай, если пройдет вдруг здесь стоящий корабль. Нигде нету, кажется, такой голубой воды, как в проливе Аалбай. Ее цвет настолько красив, что кажется ненастоящим, и такой же ненастоящий — белый цвет островков, а настоящее там только солнце, что время от времени ныряет за случайные облака и россыпью пятнышек лежит на волнах.
«Дубовый Борт» стоял за островком, настороженно-ленивый, и однообразие ненастоящей воды и ненастоящих скал вокруг нагоняло скуку, а Гэвин с кормщиком в одиннадцатый раз начинали партию в тавлеи, — и вот тогда между островков вынырнула широконосая барка, свершающая путь свой раз в сто лет. Та, что попалась Гэвину семь вод назад и сделала его Канмели Гэвином. Та, святость которой больше просторов неба и земли, и золотом украшены столбы ее балдахина, и нефритовая улыбка Богини из-под этого балдахина прекращает войны и останавливает торговлю — раз в сто лет, пока барка странствует между святилищами на островах…
Вовсе не здесь Зеленый Мыс, и даже нет ни одного поблизости святилища Богини, чьи изображения в восьми руках держат восемь змей, на которых покоится земля.
(Во что только, думал Гэвин, не верят эти глупцы на юге!) Сгорела та барка, и нет сил на свете, способных вернуть прошлое назад, но вот оно, прошлое, — проплывало мпмо золотым лебедем, развернув все своп паруса.
— Фаги! — охрипнув, обернулся Гэвин к кормщику. Кормщика он не менял все эти семь вод. — Фаги, это?..
Кормщик тоже вскочил и, словно одеревенев, смотрел незряче перед собой, и рот его раздирала зевота…
— Фаги! — Гэвин тряхнул его за плечо, но тот повалился на своего капитана — Гэвин едва успел его подхватить, опустить возле рулевого весла. Он оглянулся кругом — команда засыпала прямо на глазах, оседая на палубу. «Ди-фарм, Сонное Заклятие, — подумал Гэвин, — но ведь мы же защищены, ни один здешний колдун не сумеет эту защиту превозмочь…»
«Дубовый Борт» затих, не поскрипывал, стояли волны, стояли в небе островами облака — шла одна барка. Она надвигалась, как солнце на рассвете, белоснежный парус ее развернулся вполнеба, и Гэвин не мог опустить глаза, он видел только парус, и только изображение на парусе — сияющий 1Цпт.
А потом возникла рука, что протянулась ниоткуда и взяла этот щит, а потом словно бы проступил из света Тот, кому принадлежала рука. Он былпочти совсем похож на рассказываемое о нем. Обнаженный до пояса, в кожаных штанах с бахромой, молодое могучее тело цвета меди блестело не меньше, чем щит в его руке, и двигался он легко, точно танцуя. Он шел вдоль пролива, переступая с островка на островок, и шел, оборачиваясь и глядя на Гэвина, а лицо у него было такое, словно он хочет — и не может остановиться; странное лицо, которого никогда не бывает у Лура из рассказов, где он вечен, юн и хохочет, потрясая копьем.
А спустя мгновение завеса света словно еще чуть раздвинулась перед Гэвином, и он увидел летящую над плечом у Щита Мира прекрасную и грозную деву, неумолимую и величественную, какой может быть только Его судьба. От взгляда на нее Гэвин зажмурился, как от удара.
Потом он проснулся, и оказалось, что он лежит рядом с Фаги, кормщиком; и проснулась постепенно команда «Дубового Борта», которая не помнила никакой храмовой барки — помнила только тарнби с прямым парусом, вывернувший из-за островков.
— Проверить бы нас надо, — сказал Гэвин чуть не с тоскoй. — Ведь Ойссо Искуснице большой стыд будет, если ее защиту прошибли.
Он это сказал, разговаривая со своими людьми на носу корабля; те, кто там был, почти что боязливо переглянулись. Таким своего капитана они никогда раньше не видели.
— Да надо бы, — сказал один из них, по имени Ауши, сын Дейди.
Но, когда корабли вернулись домой, тут уж было не до этой проверки.
Люди говорили потом, что на тарибне плыл, верно, достаточно искусный и могущественный колдун; чтоб не попасться пиратам в руки, он напустил-таки на них ди-фарм, а в зачарованном этом сне уже чего только не могло присниться Гэвину… И он так и не знал, правдивый это сои или нет. Может быть, он сам себе этот сон придумал, как бывает с людьми, когда они слишком сильно ждут чего-то или хотят что-то понять; а может ведь и придуманный сон оказаться правдой. Сны — это такая вещь.
И еще через несколько дней, уходя из пролива Аалбай, флотилия Гэвина встретилась с кайянским морским патрулем и приняла бой. В Добычливых Водах тогда пираты-северяне с Внешних Островов не уступали дорогу никому, кроме военных судов, да и то не всегда. Патрули же, повстречав их в открытом море, предпочитали тоже не связываться, а ограничивались тем, чтоб проводить проклятое отродье нечистот морских по направлению к соседнему острову, надеясь, что на этот раз будут ограблены чужие, а не их берега. Но в тот день на патруле решили, что сытые, отяжелевшие «змеи» могут сами стать дичью, а не охотниками.
Им и вправду следовало думать побольше о том, чтоб сохранить свой груз, а не о том, чтобы проучить кайянцев за дерзость. Способ для этого был теперь только один — драться. Капитаны уже остервенели от подозрений и свар; а как у дружин их чесались руки, видел Силтайн-Гат и многие другие острова на пути. Возможности наброситься на кого-нибудь все обрадовались нехорошей радостью, и злость, копившуюся на все не отстающее от них невезение, довелось узнать на своей шкуре кайянскому патрулю. «Полон под палубу!» — и неважно, неважно, задохнется ли кто-нибудь из полоняников там, связанный, забитый втугую с другими в низкое подпалубное пространство, чтоб не пропал и не мешался под ногами; живы будем — вынем, не будем — смерть решит за нас. «Мачту в колыбель!» — а вот тут уже все куда осторожнее, и те, кто на лебедках, и те, кто подхватывает и укладывает, но здесь все точно и стремительно и делано бесчисленно раз, за шесть минут все снасти убраны по-боевому; а между тем уже надеваются доспехи, раздаются полные колчаны, капитан стоит на «боевой корме», от нетерпения притопывая ногой, и разговаривают между собой рога языком, непонятным для моряков на патрульном корабле, хоть и доносит до них этот разговор ветер, — темные полоски кораблей «мореглазых» заходят с ветра, по пиратской своей привычке.
Сложная вязь жизни на юге тогда северянам была невдомек. Их не интересовало то, что Кайяна купила себе (само собою, за взятки и подачки) часть здешнего побережья, дабы устроить здесь всепогодный порт; не касалось их и то, как и на каких условиях поставляет Хиджара своим союзникам «белый огонь» — конечно, понемногу, ибо союзников следует держать на короткой привязи. Единственное, что занимало их, — то, что на парусах патрульных галер был алый разлапистый дракон Кайяны.
Был — до того, как галеры спустили паруса. А Кайяна — хиджарский союзник. А патруль усиленный…
Все патрули тем летом в Гийт-Чанта-Гпйт ходили усиленными, и на воротах всех портов прибиты были «листки известий» со словами о том, что в море бродит Канмели Гэвин с целым флотом, и потому, к сведению почтенных купцов, выходить в море небезопасно, а владельцы всех судов требовали страховочной платы вдвое. Патруль был усиленный, и капитан огненосной «Пятиголовой Кобры», выдвигая свою галеру вперед (как всегда это делают огненосные суда, начиная бой), только усмехнулся. Эти чудовища с севера, как говорят, свои большие суда с гладкой обшивкой (позаимствовали такую обшивку и еще порядочно в наборе здесь, на юге) называют «змеями», и моя «Кобра» тоже змея, и сейчас я покажу им, какой она породы — той породы, что именуется «кобра-царь», с ее царственной привилегией питаться другими змеями.
Он был слишком неосторожен, этот капитан, и он допустил, чтобы «круглый» корабль Гэвина, именем «Черноокий», вышел на него с наветренной стороны, когда его галера разворачивалась уже бортом для залпа. И только немного спустя понял: вовсе не подставляется глупо под огненную гибель этот корабль, разгоняясь при полном ветре в высокую корму и взрывая пену своими черными веслами, — и понял, что случится, если сейчас его «Пятиголовая Кобра» плюнет «белым огнем» из одной из своих позолоченных голов, грозно распустивших капюшон.
Так что по «Черноокому» не стреляли — он вспыхнул сам, просмоленные корабли горят как трава, — люди посыпались с  него в седоголовые волны, и уже один, без команды, «Черноокий» полетел дальше, как камень из пращи, как перо на ветру, в последний свой путь.
А еще моряки с того патруля (кто уцелел) рассказывали будто бы хозяевам, которым они достались после рынка на острове Иллон: мол, капитан «Кобры» пытался увернуться, хоть и тяжеловесно чересчур его асфальтом покрытое чудовище, но и горящий корабль чуть-чуть свернул и все-таки врезался в него.
Только это уже легенды, не больше. Хоть и говорят про корабли северян: мол, они так построены, что почти живые — и почти собственной волей обладают, как люди…
(Чужой корабль Гэвин не мог бы послать на такое. И какую-нибудь из своих «змей» — тоже не смог. Был бы у них сейчас хоть какой корабль в добыче… Невезение. Опять и опять невезение.
— Постарайся сделать это раньше, чем она начнет нас поджаривать, — сказал Гэвин Пойгу, сыну Шолта, отсылая его на «Черноокого» с двумя десятками добавочных гребцов.
Тот почесал бороду, сказал тяжеловесно:
— Непросто будет. Но если с нами пойдет твоя удача, капитан…
Отказать втакой просьбе невозможно. И Гэвин проговорил все, как положено:
— Пусть мол филгья пойдет с вами дорогой моря и дорогой суши, дорогой меча и дорогой секиры, пока не кончится этот день, чем он ни кончится, или пока я не позову ее назад.
Корабль купцов из деревни на Капищном Фьорде, державшийся в стороне от схваток, как хозяевами приказано, выловил Пойга и других людей с «Черноокого», бултыхавшихся в волнах, а за пеленой жирного асфальтового дыма от «Пятиголовой Кобры» (что уносил к побережью ветер) дружины со всех других кораблей прорубали себе дорогу в скелы. Это был славный бой, и рассказывается о нем много. И каким бы ни был человеком Кормайс Баклан, сын Кормайса, ни один из рассказчиков не смолчит о галере, захваченной его людьми, на которой он тут же протаранил соседнюю, и о других в скелах повествуется много доброго, — о тех, кто остался жив, и о мертвых, — но скелы так уж устроены, что в них перечисляется каждый удар.
А еще говорят так: вечером в тот день, когда шла жеребьевка на захваченные паруса, Гэвину не досталось ни одного. Ни одного-единого.
Парус —  как меч, а лучше всего служит хозяину — это всем известно — меч, выкованный собственными руками; чуть похуже — по наследству доставшийся или взятый в бою (какой из двух верней — тут немного спорное дело); еще дальше — меч подаренный, потом — обмененный на другой меч, потом — взятый как вира, а купленный меч вовсе не помогает своему хозяину, равнодушный в руке, как палка. А у Гэвина запасные его паруса сгорели на «Чернооком», не говоря уже о добыче, некогда было разгружать, и у него теперь оставались только «волчьи» паруса, что стояли на кораблях, да еще пурпурные, которые годятся только для пышности, — их Гэвин никогда и никуда не отпускал со своей «змеи» в походе, и лежали они сейчас в рундуке на «Дубовом Борте». Ему паруса нужны были сильнее всех — и именно его-то и обошла удача.
Гэвин пришел на эту жеребьевку еще весь в саже от погребального костра, суровый и странно спокойный. В погребальном костре его дружины сгорел в тот день Дахни, сын Щербатого, один из тех нескольких человек, с которыми он все еще разговаривал в те дни. А еще Гэвин, когда костер уже разгорелся до неба, бросил туда Метку «Черноокого», почерневшую и обуглившуюся, когда сгорел ее корабль. Больше никто из кораблей его флотилии не погиб, хотя пострадали многие крепко.
«Все и всё предают», — думал Гэвин. Боги предают, потому что уходят. Они уходят дорогой, проложенной не ими и с которой они не могут свернуть, ведь нету среди Неизменяемых Временем никого, кто не был бы прежде человеком и у кого не было бы собственной филгьи… Так, во всяком случае, понял он свой сон. И люди предают тоже. Люди предают, потому что тоже уходят — в смерть, и равнодушие и сумерки подземных равнин Страны Мертвых, — и нету им дела больше до живых… Что остается?
Остаешься ты сам. И если еще и ты сам себя предашь, себя такого, каким был прежде, удачливого, беспечного Гэвина, тогда и вовсе конец…
— Да уж. Тебе, кажется, Гэвин, с платой за твой корабль тоже не повезло, — сказал ему Дейди, сын Рунейра, когда крутнули последний жребий на последний парус.
С какой стати он там был — неведомо. С тех пор как Гэвин вот так опозорил его на совете, люди даже не знали, как обращаться с Дейди — как с именитым человеком или нет, — а потому предпочитали не иметь с ним дела вовсе. Всем было ясно, что осенью, вернувшись из похода, найдет он себе не только шесть — хоть двенадцать свидетелей, но сейчас-то еще не дома. Один только Дьялвер обращался с ним уважительно, и никто не мог понять, с чего это Дьялвер с ним носится, и Дейди тоже не понимал и все больше злился на непрошеные благодеяния, за которые он не может отплатить, и даже сам Дьялвер не понимал и говорил порою, словно оправдываясь: «Да, а вот видели бы выего на корме того лесовоза…»
Дружинники обыкновенно считают себя обязанными разделять мнение своего капитана, но тут даже собственная дружина Дьялвера не понимала, и жилось среди них Дейди невесело. Северяне, бесспорно, уважают доблесть, но доблесть доблестью, а имя именем и удача удачей, а удача в Летнем Пути — это добыча, тут уж никуда не денешься. Но все-таки Дьялвер привел Дейди с собой на эту жеребьевку, где не положено быть по обычаю никому, кроме именитых людей. И еще хуже слов, которые сказал тогда Дейди, был голос, которым он их сказал, — голос злой радости, глядящей исподлобья, а еще хуже то, что Гэвин сказал в ответ.
— Я не буду требовать платы, — проговорил он спокойно и поглядел сверху вниз. — «Черноокого» сожгла огненоска. Все видели.
А все видели как раз противоположное. Раз уж Гэвин сказал, он слова свои менять не стал бы. И те, кто слышал их, — ахнули, потому что, когда человек отказывается от своей выгоды, это такая верная примета злой удачи, что просто и не бывает верней.
На совете Гэвин и вправду речь о плате не завел.
И именно после этого Йолмер, сын Йолмера, сказал:
— А мы-то ищем! А вот оно, прямо на глазах. Это же у Гэвина удача к нему переменилась — он же сам сказал Борлайсу! Ну и ну, во всяком другом походе перво-наперво про вождя бы подумали, а мы-то!
— Чушь, — сказал Рахт, сын Рахмера. — Ведь Пойг просил тогда у Гэвина в долг удачу. И что же, разве она ему не помогла?
Вот до чего дошли эти толки — даже Рахт заговорил с Йолмером, не смог удержаться… А Йолмер, сын Йолмера, к тому времени почувствовал себя уже настолько значительным человеком, оттого что впервые в жизни к нему прислушивались серьезные люди, капитаны, — у него на все находился ответ.
— Еще бы ей не помочь! — воскликнул он, прищурясь многозначительно и закладывая руки за пояс. — Еще бы ей не помочь — в таком-то деле! Как видно, у Гэвина теперь удача, которой н р а в и т с я жечь корабли…

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК ГЭВИН ЕЩЕ РАЗ ПОБЫВАЛ НА ИЛЛОНЕ, И ОБ ОСТРОВЕ КАЖВЕЛА, КОТОРЫЙ ИНАЧЕ ЗОВУТ ПТИЧИМ ОСТРОВОМ

Остров Иллон встречал их, как когда-то Дьялваша Морехода. по мнению северян, это было нелепостью. Ведь они же неудачники. Они совершают подвиги, но такие, от которых добычи никакой, или такие, от которых добыча много меньше, чем могла бы быть, и, с точки зрения купцов Иллона, это «много меньше» было достаточным куском мяса в их, иллонский, суп, ради которого стоило расстараться. «Первая сотня» предпочла сделать вид, что Канмели Гэвин — это не Канмели Гэвин, а «Дубовый Борт» — не «Дубовый Борт». И никакой второй дани три воды назад не было. В Бандитскую Гавань приехал лоцман из Тель-Кирията и, подойдя на своей лодчонке к борту, с преувеличенной любезностью стал объяснять, что в эту жалкую гавань они не поместятся (в то время как великолепно поместились же!), а на внутреннем рейде для них уже освободили место у второго (наилучшего) причала, и начальник порта самолично приказал выделить для их груза загон и склад — если доблестные капитаны захотят еще что-то сгружать.
По-видимому, здесь боялись, что Канмели уйдет на север и все, кроме рабов, продаст на Торговом острове.
По Гийт-Чанта-Гийт хаживали такие слухи. Говорили, что Канмели, мол, женится, и что берет он дочку не то у короля, не то у царя морского, не то у очень уж прижимистого тестя, потому что на вено для невесты устроил такую охоту, какой не видали в этих краях давно и надеются долго после не видать, и что он собирается уйти на север раньше обычного и уже либо распустил свои корабли, либо собирается распустить.
В части этих слухов, бесспорно, были повинны те корабли из Многокоровья, что и вправду уже ушли домой, по дороге заходя на остров Иллон или какое-нибудь место вроде него. Не то чтобы они врали, но молчали кое о чем так, что их молчание по-разному можно было толковать.
Город Милан, который корабельщики именуют Тель-Кириятом, гудел, будто пчельник. Капитанов обихаживали так, что одни только Кормайс, хоть и наливали в него здешнего тутового вина не меньше, чем во всех остальных, ухитрился все-таки потерять при продаже не больше восьмой части на каждой мере серебра. Дружинников завлекали подешевле, тутового вина вкруг них не разливали, но возле бортов непрестанно толклись лодчонки, с которых предлагали все, что угодно: девочек, «дымок», медовую водку, безделушки или хотя бы фрукты, от запаха которых сладко кружилась голова.
Гэвина приглашали в гости к начальнику порта — само собою, негласно, на женскую половину; жена начальника порта сводила его наедине с ней посмотреть росписи ширм в ее «комнате чтений об увлекательном», а сам начальник сказал, что он отнюдь не будет против, если какой-нибудь из здешних купцов возьмет внаем, якобы для себя, часть корабельных плотников его порта. Тель-Кирият был готов распахнуть перед ними свои верфи, свои прилавки, свои кабаки и свои «веселые дома».
— Как ты им всем по сердцу, пока у тебя есть деньги, — сказал Гэвин. — И уж они постараются не отпустить тебя раньше, чем вытянут из тебя все, кроме разве души!
Он очень хорошо помнил здешний «веселый дом» четыре воды назад, и как потом трещала голова и совершенно непонятно было, с какой стати объявилась на корабле женщина с белыми волосами. Но сказал он это только Йиррину, после того как вытащил его из лавчонки, где тот приценивался к какому-то платочку для Кетиль.
— В другой раз! — весело крикнул Йиррин в темную нишу лавки.
Когда они спускались по крутой виляющей улочке, на повороте бесстыжая служанка ухитрилась протиснуться между ними так, чтоб почувствовали ее оба. Йиррин захохотал и щелкнул ее по затылку. Глаза у него блестели.
— Ткань с Дальнего Юга, — сказал он. — Зря ты меня уволок. А можно было, — добавил он, — и два платка купить! Если два сразу, то дешевле.
Вот тут-то Гэвин и сказал ему насчет денег и души.
—  Не скажи, душу они тоже возьмут с охотой! — засмеялся Йиррин.. — Можно перекрасить и продать под видом полоняника…
По понятиям северян, душа у человека выглядит точь-в-точь как он сам. Только одноцветная: черное, белое, серое — и больше никаких цветов…
Потом Йиррин почти посерьезнел и добавил:
— Ты сам говорил: дрянное и хорошее — все здесь намешано. Зато хоть люди отдохнут. Залечиться успеют спокойно.
— Где ты здесь видел покой?
Начальник порта жил на самой горе, в богатом квартале. Дружинников Гэвин с собою не взял, и хорошо, что не взял: их оставили бы со слугами, а для гордых свободнорожденных северян это нестерпимо. А Йиррин, пока его побратим там развлекался, бродил по лавкам. Он и увязался-то с Гэвином для того, чтоб выбраться в город, не в привычные лавчонки вокруг порта, а в места подальше. Может быть, это в последний раз взыграл в нем веселый певец-сорвиголова.
Спускаясь, они вышли на такое место склона, откуда виден порт. Прямо под ногами, через низкую изгородь — чей-то сад, а дальше — за пыльной, тусклой зеленью — сразу оливково-ржавая вода далеко внизу. Влево изгибались причалы. Шестнадцать кораблей стояли на воде, как на блюде. Как только разгрузились, Гэвин приказал (именно приказал) отвести корабли на глубокую воду. И приказал (именно приказал) никому не высовывать носа на берег, кроме капитанов да еще полудюжины дружинников, которых те могут взять с собой. Само собою, в порту были и другие корабли, но Гэвин видел только эти.
Из облепивших их лодчонок одна, возле рыбацкой однодеревки, держалась слишком близко. Человек, что стоял в ней, размахивал руками, как делает здесь простонародье, когда разговаривает. Солнце освещало его сбоку, и разглядеть мужчину можно было очень хорошо. По борту над ним виднелось несколько голов. Но это еще ничего не значило: может, ругаются, объясняя, что не нужны тут, мол, твои шлюхи, а ты проваливай-ка и не бей нам обшивку. (Язык друг друга если и понимают, так еле-еле, объясняются жестами, и ругаться так можно долго, какое-никакое развлечение…) Человек в лодке сделал такое движение, как если б бросил что-то наверх. Не разобрать было, поймали или нет. Гэвин смотрел на это, и лицо у него постепенно становилось, как когда он смотрел на Хюсмеров корабль, слишком рано входящий в поворот.
— Всего-навсего фруктовщик, — сказал Йиррин. 
Гэвин в это мгновение и сам разглядел гору чего-то округлого, наваленную в носу лодки. Но он сказал, не оборачиваясь:
— Если фруктовщик, можно приказы не исполнять? 
Некоторое время спустя Йиррин, догнав его на спуске, сказал:
— Ты этого не видел.
— Что? — Гэвин остановился так, что в оказавшейся неподалеку еще одной лавке молодой приказчик, выступивший было наружу, нырнул в нишу, в самую тень.
«Хозяину легко говорить… — думал он, — легко говорить, что деньги есть деньги, хоть и от мореглазых. Пусть сам зазывает. Они же все бешеные. Ведь убьют, убьют и не оглянутся. И хозяин тоже убьет».
— Ты этого не видел, — сказал Йиррин. — И я этого не видел. Ты хоть понимаешь, что они по твоей милости две ночи подряд ночуют на кораблях, когда рядом можно выспаться куда уютнее, и не с досками в обнимку? Ты хоть понимаешь, что там парни, которые эту кертебе в жизни не пробовали?
— Э-э-э, если доблестные воители пожелают… — начал приказчик. «Что за злой дух вас тут поставил, возле нашей лавки! — думал он. — Прошли бы дальше на два десятка шагов».
— Может быть, ты тоже в ослушники захотел? — сказал Гэвин. Конечно, не молодому хейлату.
— Да не трогает никто твои приказы. Он им на пробу бросил, бесплатно. А ты покупать запретил. Так или не так?
— А потом, — сказал Гэвин, — кто-нибудь им бросит на пробу трубку с арьяком?
Но уже тише. Он и в самом деле не учел того, что в таком месте, как Тель-Кирият, могут предлагать и бесплатно что-нибудь. Это был последний раз, когда он позволил Йиррину в чем-то себя убедить.
— Трубку они не поймают, — спокойно сказал Йиррин. — А вообще-то, — качнул он головой, — капитана на них нет, что верно, то верно.
Исполняющий свой долг приказчик закричал опять, даже выбежал на улицу, осторожно (очень осторожно) пытаясь ухватить их за кушаки. Кончилось дело тем, что Йиррин все-таки купил в его лавке расписную шкатулку. Лаковую. Для Кетиль. Купить две сразу было бы дешевле, но Гэвин отказался наотрез. Шкатулка пахла так же, как час назад ширмы в «комнате чтений об увлекательном» жены начальника порта, и сама эта женщина тоже пахла каким-то лаком, непостижимо почему. У нее была блестящая прическа, а губы узкие, очень темные, будто застывшая кровь, потом оказалось, что это краска. От вкуса этой краски Гэвину все еще было муторно, а может быть, муторно было от съеденного за обедом у начальника порта. Блюда там были такие… но ведь не мог же он показать, что не знает, какое это мясо и мясо ли вообще, и как за него взяться. Что за обычай у них дурацкий — есть среди дня? Хорошо хоть при женщинах у них в приличных домах напиваться не принято.
И хорошо, что вкус краски отрезвил его вовремя. Вряд ли она поняла бы что-нибудь, а ведь слышала — наверняка слышала! — о свадьбе Канмели. «Извини, госпожа, но я не собираюсь портить свою Защиту», — вот это она поняла. «О-о. Но я ведь не буду колдовать против тебя, я не сильна в таком колдовстве…» «Какой забавный дикарь», — подумала она, но Гэвин этого не знал. — И совсем не опасный, — думала она дальше. — Да, пожалуй, это и впрямь было бы не очень интересно».
Приказчик, проводив «мореглазых» преувеличенно учтивыми (очень преувеличенно) поклонами, в избытке чувств остановился возле своего друга, такого же, как и он, молодого приказчика-хейлата из соседней лавки, что тоже пытался уговорить их на какую-никакую покупку, но меньше преуспел. Глядя, как спускаются по пыльной выщербленной улице две фигуры, одна в алом п. чаще, другая в зеленом, блестя золотом мечей и оплечий, — тот проговорил:
— Ну и ну. Так прямо и ходят по городу. Как люди. А послушаешь, что они в Чьянвене натворили… Ну и ну.
Улицы здесь, наверху, были почти пустыми, но это потому, что весь парод сбежался к порту, поглазеть.
Среди других новостей, услышанных Гэвином на обеде у начальника порта Тель-Кирията, как всегда полного новостей, была и такая: Зилет Бираг все еще держит осаду на монском монастыре.
Хранитель Кораблей великого города Хиджары якобы сказал: «В Гийт-Чанта-Гийт бродит Канмели Гэвин, и все мои корабли будут провожать хиджарские торговые караваны, а монахам пусть помогает их святой покровитель, если он и впрямь святой». А больше в этих краях не было тогда силы, которая пыталась бы навести порядок в чужих водах, хватит и своих. Но святой покровитель острова Мона, как видно, действительно помогал, потому что монахи и их ратники держались и даже отбили еще один штурм.
Зилет взял их в осаду по всем правилам. Среди капитанов, пошедших с ним, был один — по имени Толдейг, сын Толда, — которому случалось служить в войске гезитского князя, и во время войны Гезита с Аршебом на осаде Конаберы ему порядочно пришлось иметь дела с осадными машинами. Поэтому для такого похода он разыскал нужного человека на острове Гарз (где можно найти, если поискать, все, что угодно) и приволок его к Бирагу, выговорив себе за это в походе особые права. Человек, найденный им, выплывая временами из дыма арьяка, способен был говорить и давать указания, если от него потребуют, и даже яснее и точней, чем будь он в здравом рассудке. Он бродил вокруг строящихся по его словам машин точно во сне, подкручивая, примеряя, порой принимаясь ругаться тонким голосом, любовно поглаживая рукояти, — эти машины когда-то были его жизнью, а теперь — единственным из его жизни, что выплывало в распадающемся уме. А потом Толдейг уволакивал его на свой корабль и позволял надышаться опять зельем, и отправиться в шелковые чертоги, где поют неведомые птицы и остромордые черные звери встают на задние лапы, чтобы откусить краешек от солнца.
Но метательных машин он вокруг монастыря соорудил порядочно, целых семь штук, и самая большая катапульта бросала камнями в крепостную стену с западного, сильнее всего укрепленного конца монастыря, все в одно и то же место, день за днем, пока не сделала там пролом, и постепенно стала этот пролом от верха стены углублять все больше. А остальные вели поединок с метательными машинами монастыря, пытаясь помешать им разбить катапульту-гиганта. Время от времени хитромудрым монахам острова Мона удавалось повредить ее, и тогда снова арьякварт, злобно грозя в сторону монастырских стен высохшим кулаком, бродил вокруг нее и ощупывал повреждения. В середине этого дела часть нетерпеливых капитанов, пошедших с ним, Бирагом, заставила его полезть на стены еще раз; булавы монахов и секиры ратников отбросили их уже с самих стен, и снова равномерное «бух! бух!» камней пошло, как раньше… Таковы были последние новости на острове Иллон.
Вернувшись от начальника порта, Гэвин заявил, что Иллоном он уже сыт так, что обратно горлом лезет, и что чиниться они будут на острове Кажвела. Опять приказал. Как будто он теперь до конца похода намерен был обходиться без совета.
Кажвелу еще зовут Птичим островом, потому что каждую весну и осень огромное множество птиц отдыхает на нем, пролетая на теплые острова из холодных или на холодные из теплых, через полосу пустынного моря, на котором единственная суша — цепочка Дымящихся Островов, да еще вот Кажвела недалеко от ее конца.
Остров Кажвела, на котором много поколений спустя показывали место, где была стоянка Гэвина, — это всего-навсего песчаная коса, заросшая вечно шелестящим тростником, песчаная коса, точно оторвавшаяся неведомо когда от своего острова и заплывшая далеко в море. Люди там не живут, а пираты с Внешних Островов в то время любили это место и частенько тут останавливались, даже порой зимовали. Зимовать тут можно с удобствами, если осенью набить перелетных птиц.
О Кажвела! Вот рассказ наш вместе с кораблями и приплыл на твои берега.
Море было серым, словно дома. Умываясь пеной, «Дубовый Борт» рычал, как сытый зверь. Звук воды, бегущей по обшивке… Осенью он долго снится, пока не приходят ему на смену лесное безмолвие и стон ветвей на морозе.
Если бы на свете было только это — звук воды, бегущей по обшивке. И больше ничего…
— Кажвелу видно, — сказал Фаги, кормщик.
Они возвращались. Незачем всем стоять без дела, если чинится только половина судов. Вторая половина разбрелась и отдельный поиск наудачу. Особенной удачи «Дубовому Борту» не выпало. В виду Яйна-Кнлат, возле островка Певкина, они увидали лодки певкинийцев; те, разглядев, какой именно одинокий парус приближается к их берегам, тут же повернули назад, но было уж поздно. Гэвин озлился. «Я им покажу, кто здесь охотник», — сказал он. И «Дубовый Борт» разорил Певкину не хуже, чем хиджарские «чистильщики» в облаву восемь зим назад.
Сколько ни разоряй, все одно в те времена вновь и вновь объявлялись на Певкине беззаконные люди, сбежавшие отовсюду, откуда только возможно сбежать, с татуировкой вокруг глаз, какой метят в тех краях по приговору преступников, или с отметинами на плечах, изобличающими беглых рабов. Жестоко море вокруг Певкины, и жестока ее бесплодная земля, а еще жесточе — те, кто поселяется на ее берегах. Но взять с этих полунищих прибрежных грабителей было нечего, кроме только сундучка с серебром, который певкинийскпй предводитель припрятал от собственных же людей, и четырех женщин, ревевших от страха, — как ни худо жилось пленницам на Певкине, от перемены своей доли не ждали они ничего хорошего.
И вот теперь «Дубовый Борт» возвращался. Из туманов, которыми дарит ее холодное течение, Кажвела вставала впереди. Но почему-то Гэвин ответил кормщику:
—  Это еще не она. Это тучи.
— Кажвела, — спокойно возразил тот. И, снимая с крепления рулевое весло, прокричал протяжно, будто в небо: —  Луши-и-и эй! Посматрива-ай!
—  Нету еще ничего, — отвечал тот с мачты. 
—  Это тучи, — упрямо сказал Гэвин.
— Я хожу кормщиком на «Дубовом Борте», не на «Крепконосой», — миролюбиво проговорил Фаги, кормщик. — Или я перепутал?
«Крепконосая» — так называлась однодеревка Xюсмера.
— Это «Дубовый Борт», верно. А вот это, — Гэвин кивнул на горизонт под краем паруса, — тучи.
—  Слева-а! — крикнул Луши с мачты. (Гэвин невольно вскинул голову.) — Слева и вперед (и он указал расстояние так, как частенько делают моряки — в длинах своего корабля) на сорок!
Мели. Мели на подходе к Кажвеле.
Положено, чтобы капитан не перечил кормщику в таких вещах. Точно так же, как кормщик капитану — насчет того, как в бою с кораблем обходиться, а уж куда идти, тем более. Конечно, случается, что у капитана есть талант и к кораблевождению тоже, Корабельные Траппы все были из таких, и Гэвин был из таких. А Хюсмер, как он был рыбак и человек, к плаваниям привычный, покуда бродил среди своих родных островов, обходился сам и, только отправляясь в незнаемые южные моря, вынужден был взять кормщика, знакомого с ними. Делиться же, властью над своим кораблем с чужим, непривычным человеком он не сумел, отчего и пошли на «Крепконосой» ее беды.
Фаги, не отвечая больше ничего Гэвину, стал командовать смене, чтоб переносили парус, дозорщик с мачты выкрикивал еще направления и расстояния. Гэвин, стиснув зубы, стоял рядом.
А ведь ему всего лишь хотелось, чтоб покой одинокого плавания продолжался еще чуть-чуть.
Хотя что значит «всего лишь»? Ничего себе «всего лишь»! Неведомо для самого Гэвина это означало: он не хотел видеть в Кажвеле Кажвелу, как до самого мыса Хелиб боялся поглядеть на Метки Кораблей.
Птичий остров встречал их своими мелями. Гэвин все стоял на корме. Через некоторое время Фаги сказал ему:
«Дай-ка мне гребцов, капитан». Мог бы сказать прямо бортовому, но сказал Гэвину. Вдобавок к парусной смене усадили на весла три дюжины человек. Потом мачту и вовсе пришлось спустить и поставить на нос несколько человек с шестами, чтоб отталкивали «змею» от песка, как на речке. Гэвин прошел на нос, к ним, и некоторое время он и Фаги работали, как всегда, спокойно и слаженно. Как будто ничего не случилось.
«Имо рэйк киннит» — так это звучало на языке, на котором Гэвин повторял эти слова про себя. «Как бы ничего не было», «как ни в чем не бывало». Или еще так: «Притворимся, что ничего не было». Тоже правильный перевод. Но люди запомнили этот случай, и для Гэвина он выглядел совсем не хорошо.
Когда корабль подходил к берегу, чернохвостая крачка закружилась над ним. Если эта птица добралась уже сюда из страны своих гнезд, где летом не заходит, а зимою не всходит солнце, — осень и вправду катит по островам. И Звери, бредя ночами по Небесному Пути, говорили о том же. Через две дюжины ночей пора настанет поворачивать носы кораблей на север.
А Кажвела вся точно клонилась на ветру, наискось расчерчена была побуревшими тростниками. Синели Соленые озерца между рядами дюн, шатры надувало, как паруса, и только кое-где приземистые деревья со странно перекрученными узловатыми ветвями не шевелились, и жесткие их листья торчали наперекор наклону всего мира. Над плоскою Кажвелой возвышались мачты двух кораблей: еще одно судно южной постройки добавилось к килитте с корабельным лесом, которая так и не доплыла до острова Гийт-Кун, оттого что северяне в Добычливых Водах разживаются деревом для починки своих кораблей, так же как бараниной для своей похлебки.
От Йиррина Гэвин узнал, что это «Конь, приносящий золото» повстречал тарибн с пенькой; в другое время Сколтис на него бы не позарился, но тут привел с собою и теперь позволял каждому, у кого не хватало (или кому казалось, что не хватает), брать пеньку с этого корабля безо всякого расчета. «У нас хватило и так», — сказал Йиррин. Он был теперь единственным человеком, с которым Гэвин все еще мог разговаривать. А с остальными говорил Гэвин-с-Доброй-Удачей, которого он пытался удержать в себе так, будто бы само по себе это было делом достойным и хорошим, и совершенно искренне ухитряясь не замечать, что у него это не получается, да и не могло получаться, ибо нет сил на свете, способных вернуть прошлое.
Тот Гэвин — тот, что был еще хотя бы год назад — и не вздумал бы обращать внимания на этот тарибн. Точнее, на то, кто именно привел его. Тот Гэвин зашел бы к Сколтисам вгости, сказал бы: «Ну, хвалитесь — что у вас за обнова?», а выслушав, самолично отправился бы на суденышко — посмотреть, в каком оно виде, облазил бы его с кормы до носа (он любил корабли — всякие корабли, иногда даже южные), а потом сказал бы Сколтису — или Сколтену, — кто там отправился бы его проводить: «Хорош! Молодцы, что догадались». И было бы в этой похвале столько безотчетной самоуверенности и уверенности в своей власти, до которой Дому Всадников все одно не достать, что Сколтен подумал бы: вот так, наверное, хвалят короли своих удачливых латников. А Сколтис спросил бы себя уж в который раз, как же это он ухитрился на одном из пиров праздника Середины Зимы объявить, что отправится в Летний Путь с Гэвином вместе. На этих пирах всегда хвастаются будущими подвигами. А потом приходится исполнять сказанное и порою жалеть о том, что сорвалось с языка.
А нынешний Гэвин выслушал Йиррина и не сказал в ответ ни слова.
На берегу, искромсанном ветром, костровой с корабля рыбаков проговорил, возясь с непослушным пламенем: «Да что за непогода, гаснет и только». Парень, только что подтащивший ему еще охапку тростника, оглянулся в сторону «Дубового Борта». Это всегда само собою в таких случаях получается, и костровой оглянулся тоже. Или, может быть, наоборот, — сперва костровой поглядел, а потом и другому дружиннику (звали его Кьеми, сын Лоухи) голову просто-таки само собой развернуло вслед за его взглядом. «Дубовый Борт» не видно было за дюной, но оба они знали, что именно там он стал, придя с час назад. А шатер для Гэвина тогда еще не поставили, иначе эти двое взглянули бы на шатер.
— А ты слыхал, о чем Йолмер врет? — сказал костровой.
А второй, выслушав, что именно врет Йолмер, хмыкнул:
— Да уж. Этот может. Этот такое скажет, что и Знающая не разберет. Он ведь всех одновременно оговаривает — интересно, а сам он в какие свои верит слова?
Подошел еще кто-то третий — заметил:
— А в такие слова, которые ему осенью будут припоминать, — насчет дочки Борна!
Они засмеялись. Они были ребята молодые и отчаянные — они по-настоящему смеялись даже сейчас. На рыбацкой однодеревке народ большею частью такой и был — молодые и отчаянные, из-за своей отчаянности они и гибли больше всех…
А Йолмер среди прочих предположений какое-то время назад сказал вот что: мол, Гэвин попросту надорвался, с дочкою Борна шутил да перешутил. Когда до Борна, сына Норна Честного, дошли его слова, тот (он был человек скорее спокойного нрава, но в этом походе подпал под Ямхирово влияние) пришел к Йолмеру и сказал, что, мол, когда «мирная клятва» кончится, он с Йолмером поговорит по-серьезному. «Моя сестра не для твоих речей», — сказал он. Даже и заклады были сделаны, как полагается. Это с Йолмером-то, про которого раньше считали, что от него даже и вреда никакого не может быть!
В конце концов и до Гэвина дошло это — капитану любую новость должно сообщать, — и он осердился крепко. Не на Йолмера — на того он по-прежнему считал ниже себя обращать внимание. На Борна. 
— Это мое дело! — сказал ему тогда сын Гэвира и тот ответил:
— Это не твое дело! Если ты покупаешь женщину из дома Борнов, Гэвин, — это еще не значит, что ты уже купил весь дом Борнов до пятого колена!
Такой вот разговор был семь ночей назад. Перед тем, как «Дубовый Борт» отплыл от Кажвелы…
Третий потом ушел от костра, а Кьеми задержался. Его тянуло поговорить. Тянуло так, как тянет человека в огонь или в пропасть.
— Дурак врет, врет, да и правду соврет, — сказал он, помолчав.
Они с костровым были, как уж говорено, ребята молодые и с Зеленым Ветром в головах. Они сейчас испытывали почти благоговейное удивление перед дерзостью собственного ума. Потому что поверить в это было невозможно. Невозможно в такое поверить о человеке, чья удачливость вошла в поговорку в нескольких морях. Какой бы он там ни был и как бы ни становился с каждым днем хуже, — все одно это ведь был тот самый Гэвин, который провел их корабли н о ч ь ю от мыса Силт к острову Силтайн-Гат.
— Хорошо другим, — сказал костровой. — У других свои капитаны есть, а он — над капитанами. А мы — мы, получается, прямо Гэвиновы.
— И у него тоже с башни Катта один из троих живым вышел, — сказал Кьеми. Потом он помолчал еще немного. — И валгтан от слепой горячки у кого помер? У него. И «Черноокий» сгорел у него.
Костровой заругался опять, подталкивая к костру пищу. Все время поправлять приходится, а ведь, кажется, и от ветра худо-бедно, прикрыты, да и к ветру он приноровился уже, — и все одно с костром неладно, с тех пор как пришел «Дубовый Борт». В нем сейчас, как влага с огнем в тростинке, боролись какие-то мысли, какие — он не мог разобрать.
— А Рункорм как же? — сказал он наконец, сопротивляясь.
— Рункорм? — Кьеми вдруг присел рядом на корточки, глаза у пего заблестели. — А это «Дубового Борта» была судьба. Ты вспомни: она как раз к лесовозу пробивалась, тут галера… — он показал руками, как охранная галера вдвинулась, перехватив на себя «Дубовый Борт», — а на «Вепре» проскочили.
— Как я могу это вспомнить? — сказал костровой. — Я что — это видел? Или ты видел? Небось там же, где я, сидел.
Сидели они оба тогда на веслах. А это и вправду не лучшее место, чтоб оглядываться по сторонам.
— Ну… — сказал Кьеми, — неважно. Мне ведь потом рассказали. А она небось так уже разохотилась — ну и ударила, кого могла. Филгья.
— Да не может она — кто подвернется! — воскликнул костровой. — Она может — кого назначено…
— Может, — сказал Кьеми. Память сама раскрывалась там, куда онникогда бы и не заглянул, — слишком уж он хотел ясности, хоть какой-нибудь ясности в этом походе, где всем уже надоело ничего не понимать, а в молодости люди любят простоту, неважно какую… — Кто ее знает, а может, она бродячая. Вроде бродячей лошади.
Что такое бродячая лошадь, они оба знали, хоть и рыбаки. В прошлом году на сходе разбиралось дело, когда бродячую лошадь не вернули, и шуму было много с этим делом, и ругани. Двух человек из-за этой лошади успели убить, вот какое было дело.
Когда пасут коней в горах, бывает — какая-нибудь лошадь уйдет из своего табуна в соседний. Просто ей на тех угодьях трава больше нравится, а косячный жеребец не уследил. Потом назад приходит. А не приходит — пастухи возвращают в конце концов. По закону так и называется — бродячая лошадь. Поэтому и не положено возмущаться, найдя свою лошадь на летовье в чужом табуне. А вот если к тому времени, когда гонят скот назад с летовий, не вернуть — тогда она уже не бродячая, тогда ворованная. Но обычно возвращают. Вот так и бродят они от летовья к летовью — шатуны, бродячие лошади. У коней тоже разный характер.
— Да нет, не бывает такого, — сказал костровой. — Если бы было, я бы знал.
— Что бродячие кони бывают, я вон той осенью узнал! — откликнулся Кьеми. — А мне вот бабка говорила, а я не верил…
«Посвоевольничай у меня! Пащенок ты с бродячей филгьей, и больше ничего!» — вот что, по правде сказать, говорила бабка Тайро со скрипучим голосом и суковатым посошком, от которого лучше было держаться подальше. Ругаться она была не мастерица, больше шипела и стучала посохом. Кьеми в то время возился на полу, как всякий малолетка, которого к столу еще не допускают, — никто на него не обращал внимания, кроме бабки. С упорством мальца он делал ей пакости, одновременно дрожа от страха, а бабка отвечала ему тем же с не меньшим увлечением, только не боясь.
Эта война старого и малого была единственным ее занятием. А для Кьеми она заслонила собою весь непознанный еще мир. Неведомая бродячая филгья, которой его попрекают, казалась ему чем-то жутким и окончательным, как судебный приговор. Временами, посмеиваясь, бабка начинала ему объяснять и другие обстоятельства его судьбы и характера. Потом она умерла. Обыкновенно человек, отрастив себе бороду, такие детские вещи забывает начисто…
— Твоя-то бабка?! — воскликнул костровой. Деревня — это не хутора, там все друг про друга всё знают. А старую Тайро, Тайро-Кликушу, знали и тем более. — Да она и говорить-то еле могла…
— А вот могла! — сказал Кьеми. В другое время костровой стал бы возражать, но его тоже втягивало в разговор.
— Все равно — сказал он. — У Рункорма тоже, чай, судьба была.
— И у нас с тобой есть, — сказал Кьеми. — А все под Гэвиновой ходим. Чтоб быть бродячей, филгья, наверное, и должна быть такой — чтоб все другие пересиливала.
Он выдумывал на ходу, но ему уже казалось, что бабка и вправду говорила ему все это, а он забыл. В конце концов, бабка Тайро была полусумасшедшая старуха, а ему тогда немного набежало зим от роду. Мало ли что она говорила.
Ведь в то, чтоб это могло и в самом деле относиться к Гэвину, он все равно не верил. Потому-то так легко было произносить это вслух, и легко было слушать. Легко и страшно.
Головокружительная игра ума на краю Тьма знает чего. Как все равно лезешь за птенцами бакланов на скалу возле Трайнова Фьорда, и даже не просто лезешь, а ощущаешь вот то мгновение, когда, полувися, полустоя на скале, думаешь: а что, если отпустить веревку?
Тут как раз подошел к костру, перевалив через дюну, Ритби, «старшин носа» на их корабле и вообще человек, достойный уважения. По годам-то он был старше их всего на шесть зим, но когда в этих зимах на три заморских похода больше, чем у них, уважение получается само собой. Потому, хоть им начальником Ритби и не был, Кьеми, сын Лоухи, тут же припомнил, что его дело — топливо подавать, а не разговоры разговаривать, и встал, оглядываясь — уходить ему или нет.
— Греетесь? — сказал Ритби. Щелкнул по доскам, сушившимся над костром, — звук был все еще слишком мягкий, и повторил, усмехнувшись: — Греетесь.
— Гореть-то оно горит, — сказал костровой. — И дыма почти что пет. А жар слабоват.
— А я-то только думал спросить, что ж такое, почему не готово. — Ритби и сам не замечал, что получается почти похоже на его бывшего капитана. — А мы-то уже опруги стянули.
Опруги — это ребра. Рыбаки кое-какие вещи по-своему называют. Странный они народ, как много раз уж говорено.
— Ритби, — сказал костровой, — я тебя не учу, как рубиться! Нельзя сильней. Жару больше не будет, а только дым пойдет. Разве что кому копченая палуба нужна позарез.
—  А, ладно, — вдруг зло сказал тот. — Для Погоды-с-Неудачей и так сойдет! — С такими словами и ушел.
«Мальки, — думал он. — Ничего не понимают, и не надо им понимать, куда уж». Он переменил корабль этой весной оттого, что старший носа был нужен вот этой однодеревке, рыбаки ведь всегда заодно. А позавчера Интби Ледник — друг называется! И еще почти тезка! — сказал ему: «Есть такие люди, наверное, — у них чутье. Как у Борлайса. Кто умеет о чести подумать — ушел тогда, когда еще получалось: он попросту с предводителем рассорился, и остальные, кого увел, — тоже рассорились, да и только». — «Я ни с кем не ссорился, — сказал на это Ритби. — Вы меня отпустили честь честью». — «Отпустили, — согласился тот. — А будь у тебя совесть, ты б сейчас обратно пришел. Капитана-то у вас нет — тебе даже и уходить не от кого». — «Совесть?! — возмутился Ритби. — У меня мальки на шее!» — «А может, у тебя не на шее, а на уме должность „старшего носа"?!» — сказал тот.
До чего дошло уже в этом походе — такие вот друзья расходились, словно и не стояли никогда их щиты рядом на носу «Дубового Борта», прикрывая своего хозяина и его левого соседа —  левого, потому что место им было на левой скуле корабля. «А мальки пусть думают, что хотят», — говорил себе Ритби. Еще утром позавчерашнего дня он за Гэвина глотку мог перегрызть любому. А сейчас он тоже мог перегрызть глотку, но уже не понимал, за кого.
Кьеми, что в некоторой растерянности так и не пошел за тростником, сказал удивленно:
— Так чего — торопит он пли нет? 
Костровой толкнул приятеля в бок, проговорил сурово: «Давай работай… бабушкин внук». «А хоть бы и торопил, — подумал он. — Костер — мое дело». Огонь уже занял привычное место в его душе и привычно требовал жратвы и заботы. Но расходились они — он и Кьеми, сын Лоухи, — все-таки с таким чувством, точно они знают что-то особенное, другим недоступное, — а чувство это хитрое, им почему-то всегда хочется поделиться. Или похвастаться. Словом, пустить его дальше. Но они не успели пустить его слишком далеко.
Был еще только вечер того дня, когда пристала к Кажвеле «змея», над которой кружила одинокая крачка. Был вечер, и Гэвину казалось, что мачта тарибна с пенькой, который привел Сколтис, видна отовсюду с острова, даже если повернуться к ней спиной. Ночью на Кажвелу пала стая куличков-побережников. Крошечные птицы, тройка которых поместятся на ладони, опускались на корабли, людям на плечи. «Пиит! Пиит!» — звенело в ушах, остров стал черен, а когда они улетели — бел от их помета. Потом прошел дождь и смыл все это в море, Кажвела промокла насквозь, шатры, отталкивая воду, блестели, как серебряные.
Рахт зашел к Гэвину в гости. Говорили о том, о сем, о чем достойно вести капитанам беседу между собой. Усмехаясь, Гэвин рассказал про лодки певкинийцев и то, что из этого вышло. Рахт в ответ — о плавании «Остроглазой», которая вернулась утром, ограбив чье-то поместье на берегу острова Кайяна. Поместье было богатое, вот разве только рабы такие, что — по словам Хилса — «только и оставалось махнуть рукой, пусть спокойно помирают». Впрочем, на лишайниковых плантациях никто ведь и не ожидает найти хороших рабов.
Лишайник дорогой товар, но умелых рук он не требует — соскребай, да и все, — а рабы дешевы. Хозяин лучше будет менять их каждые три месяца.
А дешевых рабов доставляют северяне. Так что, можно сказать, Гэвин чуть ли не сам добывал лишайник для знаменитой кайяны — краски из кайянского лишайника, которой алел его плащ.
Потом Рахт перешел к собственным делам. Пожаловался на раздоры своих людей с Кормайсовыми.
— Всякий раз ведь к источнику приходится через их лагерь ходить, — сказал он. — Обронено словечко, и начинается.
— Разбей кому-нибудь голову, — посоветовал Гэвин. — И пообещай, что и дальше так будет. Если, мол, кому-то не терпится стать наковальней, я ее сам из него сделаю, вперед Кормайсовых людей. А еще лучше, — добавил он — нет, не он, а Гэвин-с-Доброй-Удачей, — давай-ка я прямо у вас под ногами такую сладкую воду выкопаю — все уж к вам за водой ходить начнут.
— Не надо, — сказал Рахт только наполовину в шутку. — Все будут ходить затем, зачем мои к Кормайсу, — чтоб было с кем сцепиться…
Гэвин засмеялся. Он смеялся смешком долго для Гэвина-с-Доброй-Удачей, но так уж запутался в собственных поступках — куда ему было это заметить. Но родичи говорили не одни — нашлось кому примечать. Ведь шатер капитана — не для него одного, тут и сколько-то ближних дружинников ночует, и та полудюжина людей, с которой пришел в гости Рахт, тоже была здесь.
— Гэвин, — сказал он. — А может, вправду — отправимся уж домой? Неохота мне никому из своих разбивать головы, да и тебе, я думаю, неохота.
Гэвин продолжал смеяться. А Йиррин (конечно, он тоже был тут) сказал:
— Мы с ним об этом уже второй день говорим. То есть я говорю, а он молчит.
— А по-вашему, — сказал Гэвин, — отвечать нужно на такой вздор?
— Ты знаешь, — спросил тогда Рахт, потому что разговор, как он видел, пошел прямой, — что говорит один такой человек по имени Йолмер, которого я тоже рад бы не слушать?
— А как я могу не знать? — сказал Гэвин. — Докладывают.
Рахт запнулся.
Он думал, что начать этот разговор будет легче. Сейчас он почему-то очень ясно чувствовал, что — как ни смотри, — это его первая вода в заморском походе, а у Гэвина — восьмая…
— Чего ж вы теперь не начинаете охоту с трещотками? — насмешливо спросил Гэвин. — В Силтайн-Гате не дорешали — можно дорешать.
— Попозорились — хватит, — сказал Рахт. — С Кормайсом можно справиться. И с Йолмером можно справиться. Хотя… — Он вдруг закрутил головой.
Йиррин тоже хмыкнул.
— В первый раз в жизни человек наткнулся на слова, — заметил он, — из-за которых его слушают, как вроде он не Йолмер, а что-то такое, стоящее внимания. Он же всю жизнь только и хотел, чтоб на него посмотрел кто-нибудь. Он теперь от этих слов не отступится, помрет — и то привидением ходить будет, чтоб липший раз покрасоваться…
— Не в том дело, что он говорит, — сказал Рахт. — Дело в том, что повторяют, и повторяют — из-за того, что недовольны. Тобой недовольны, Гэвин.
— Кто мне это говорит, — сказал тот. — Певец, который давным-давно забыл, что он певец, — новых песен я от него с Силтайн-Гата не слышал. И мальчик, которого бабка еле-еле решилась отпустить от своей юбки…
Но Рахт недаром все-таки был внук Якко Мудрой — он сдержался.
— Вот и подумай, Гэвин, — сказал он, —  как случилось, что говорим это тебе только мы двое. А те, с кем тебе, конечно, достойнее было бы совещаться, — те не приходят сюда.
— Это почему они достойней? — сразу сказал Гэвин. — Оттого, что пеньку щедро раздают?
— Лучше быть щедрым на пеньку, чем на насмешки! — заметил на это Йиррин, потому что даже у него терпение кончалось.
Потом эти слона стали пословицей, что означает — даже скупец лучше, чем насмешник. (Хотя Сколтиса-то ведь скупцом никто не мог назвать.) Самая первая книга, которую записали много-много зим спустя на Внешних Островах. — «Книга пословиц», и эта пословица там тоже есть.
А после этого Рахт очень удивился — потому что хозяин шатра вдруг опять захохотал, и дружинники обоих, те, что тоже были в этом шатре и сейчас просто-таки не знали, браться им за оружие или нет, — может быть, их капитаны вовсе и не ссорятся, ведь не могут же люди ссориться, когда у них такие глаза? — решили, что кровопролития здесь, пожалуй, не будет. Но, кроме Гэвина, не засмеялся никто, — а прежде у него такой всегда был смех, который и мертвому хотелось подхватить…
— Сколтису, сыну Сколтиса, — сказал наконец Гэвин, — лестно будет услышать эти слова.
Короче говоря, Рахт понял, что от Гэвина все равно не будет проку, даже если бы тот искренне старался хотя бы не улаживать чужие раздоры. Ему самому бы только поладить с теми, кому уже успел не понравиться; даже если бы искренне старался, все равно быне смог. А потому он качнул головой и повторил, что никто не будет против, потому что никто уже не верит, чтоб за оставшееся время чистой воды им что-нибудь перепало в добычу стоящее, — никто не будет против, если они уйдут на север прямо сейчас и покончат со всею путаницей разом. «Потому что, — добавил Рахт, — если нам даже начнет с сегодняшнего дня везти, как заговоренным, — в это теперь просто-таки никто не поверит».
— Уходите, коли охота, — сказал Гэвин, — сами. Я уйду домой тогда, когда собирался, не раньше и не позже.
Он уже забыл, как после Чьянвены ему все казалось безразличным, хоть прямо сразу плыть домой.
Йиррин, уже отойдя немного, сказал, что сам здесь никто не уйдет, тут остались не Борлайсы. Это люди из других округ, просто в море с Гэвином повстречались да поплыли вместе, а те корабли, что стоят нынче вДо-Кажвела, уходили вместе с «Дубовым Бортом» из Капищного Фьорда, и прощальную чашу их капитаны пили одну с Гэвином — не так легко им уйти. Ведь они знают, что такое честь.
— Не говори про всех, — хмыкнул Гэвин.
— Уйдут Кормайсы — нам же лучше, — сказал вдруг Рахт. Он был рассудительный человек и никогда не припоминал тропу возле Осыпного Склона. Но одно дело — не припоминать, а другое — забыть.
— Так чего ты хочешь, — сказал Гэвин, — чтоб они ушли или мы?
Вот этак оно и шло. Их было двое, а Гэвин один, но убедить они его так и не смогли. Невозможно ведь убедить человека, который даже не слушает. От Рахта он не мог отделываться молчанием — именитый человек как-никак, — поэтому отделывался язвительностью. Все, чего они тогда от Гэвина добились, — так это слов: «Чтоб Тьма забрала меня, если сверну на север раньше, чем в последний день Рыси!» — и это уже был конец. После таких слов не то что Гэвин — ни один капитан на свете решения менять не будет.
И после них Рахт, как ни странно, почувствовал даже почти облегчение. Тем более что уйти на север — тоже не лучший выход. Благоразумный — да. Но было в нем что-то такое…
И он еще подумал, что надо бы спросить у Йиррина, не почувствовал ли тот тоже облегчения. Они очень хорошо сошлись в это лето — Йиррин с Рахтом, — а особенно в те несколько дней на Кажвеле, пока чинились рядом. Не так сошлись, как друзья, а как люди, что знают — судьбы их проходят рядом, но порознь, и все-таки по сердцу друг другу. Рахт по уму и характеру был тогда старше своих лет, так что обычно с Йиррином он себя чувствовал на равных. В тогдашнем разговоре Гэвин заметил это впервые. В ту минуту его вовсе не волновало, что его побратим смеет принадлежать не целиком ему одному. Но только в ту минуту.
И ушли Рахт с Йиррином вместе. У сына Ранзи, поскольку он теперь был имовалгтан, стоял свой шатер — тот, в котором он жил эти семь ночей. Рядом стоял, но свой. От Элхейва достался, как бы в наследство. Перед тем, как уйти, Йиррин сказал:
— А новая песня у меня есть. Дождь кончился — я ее нынче, после вечерней еды, скажу. Позавчера закончил. Гинхьота. О нашем походе.
— Только гинхьоты нам не хватало, — сказал недовольно Гэвин.
Но здесь уже он ничего не мог поделать. У певцов есть свои права.
— Скажу, — повторил Йиррин, качнув головой. Когда они с Рахтом вышли в мокреть Кажвелы, сбоку от которой прорвалось на минуту вечернее солнце, Йиррин проговорил:
— Кажется, хорошая гинхьота. Приходи слушать.
— Обязательно, — согласился Рахт. 
Потом Йиррин опять качнул головой.
— Не надо было мне злиться, — сказал он. Если переводить совсем уж правильно, то будет так: «Не надо мне было поддаваться злому желанию». — Не надо было.
— Он любого доведет, — вздохнул Рахт.
— Все равно, — сказал Йиррин.

Страх вступает в кровь
Хладом, жаром — злость,
Огорченье — горьким пеплом,
Похоть — терпкой мглой.
Столько желаний!
Все они хотят
Решать вместо человека,
Лишь поддайся им.

Они оба видели, что бывает, когда поддаются. Пример был у них за спиной, в шатре предводителя. Ни одному из таких желаний ни позволишь решать вместо себя — все они губительны.
— Мало того, что он Гэвин, — сказал Рахт, сын Рахмера, — он еще и Рахт вдобавок. Иногда с этим трудно справляться. По себе знаю.
— Недавно узнал небось, — улыбнулся Йиррин.
— Верно.
Гинхьота, которую в тот вечер у костра Гэвиновой дружины сказал Йиррин, раздергана на кусочки во всех скелах о Злом Походе. Это была настоящая гинхьота, «напоминание», написанная очень точно, по правилам. Всякая гинхьота —  это перечисление, обыкновенно довольно скучное, поколений знатного семейства, или мест, где похоронены родичи, или событий какой-то зимы, или ремесел, которые знает автор, или еще чего-нибудь. В этой перечислялось все то, что они совершилив этом походе с начала и до острова Кажвела, на который пришли чиниться; всего в ней сорок два семистишия, не считая зачина. Зачин в ней такой, если передавать смысл и, худо-бедно, форму:

Войску и дружине
Слушать не зазорно
Речи человек,
Ищущего славы
Заодно со всеми.
Горе в тиши громче —
Слышны будьте, струны!

Поэтому ее называют обычно «Войску и дружине». А про караван возле острова Джертад там сказано так:

Жирных уток стая
Подоспела к пиру
В горле Ват-пролива,
С пастухами вместе.
Растеклось обильно
Там лицо сражений
В перебранке жаркой.
Горе в тиши громче —
Слышны будьте, струны!
Славно угощенье
Серебром звенящим,
Подарили морю
Дань хозяев леса.

Дар еще дороже —
Рункорм нынче пышно
Под водой пирует.
Горе в тиши громче.
Слышны будьте, струны!
Рядом с ним дружина
Поднимает чаши,

Гордые, при гордом.
Честь — делить отважно
Долю капитана.
Нет бесславней дела —
От нее бежати.
Горе в тиши громче.
Слышны будьте, струны!

Он ничем больше не мог помочь Гэвину — как друг. Он ничего не мог сделать с этим походом — как капитан. Но певцом-то он оставался, и как певец он был — сам Йиррин, сын Ранзи, а не имовалгтан на чужом корабле, пересевший в первый круг на советах всего два месяца назад. И как певец он сделал все, что мог, — вставил в эту гинхьоту две нужные строчки…
И все-таки — честно говоря — он сам удивился тому, что происходило, пока он пел, —  то есть полупел, полуприговаривал под ритм струн, — звук струн был и вправду звонкий, арфу Йиррин всегда так берег во всяком походе, как ничто больше, — кроме разве что капитана. (А капитана обычно дружинники прикрывают — как это говорится — «от всего, кроме судьбы», случается — и собственным телом вместо щита заступят от лихой стрелы, если не найдется другого способа. Поэтому-то капитаны и гибнут реже.)
Он пел, а в это время к костру, заслышав звук струн, подваливал люд с других сторон; некоторые, постояв, потом бежали к своим, если там остался приятель, — мол, пойдем, послушай — не пожалеешь. Когда Йиррин закончил, его попросили повторить, чтоб запомнить слова получше и чтобы услышали те, кто только что подошел.
— Повторить? — спросил Йиррин.
— Отчего бы нет, — сказал Гэвин.
Гинхьота — не «воодушевление дружины». Если ее нужно повторять — это в похвалу, а не в укор. Йиррин сказал ее еще раз. Потом еще раз. К тому времени не было корабля из тех, что стояли тогда на Кажвеле, от которого не оказалось бы вокруг этого костра самое малое с десяток человек. Йиррин редко врал, а в стихах не врал никогда — в его гинхьоте были честно перечислены все победы и все потери. Но никогда раньше он, как и Гэвин, не был в Походе-с-Неудачей и не знал, что в том, чтобы упрямо пройти его до самого конца, требуется, может быть, больше достоинства, чем втаком походе, где не приходится надрываться, удирая от тайфунов, и драться с патрулями. Он был северянин, такой же, как все, — он этого не понимал. Но слова, которые он подобрал для своей гинхьоты, это понимали. И впервые победы и потери, отлично известные всем и так, заставили людей уважать себя. А людям нужно самоуважение.
Оказывается, они не только цапались между собою на стоянках и грызлись в совете. Оказывается, они не только дошли до раскола на Силтайн-Гате, помнили старые обиды и наживали новые. Если бы даже они захотели теперь сделать, чтоб было иначе, — все равно ночи и ветры совместного плавания объединяли их, — гинхьота-то была обо всех. И это она значила тоже. Но тут уж был четвертый ее смысл, и его вовсе не замечали ни певец, ни его слушатели, а заметила только людская память много времени спустя.
И единственный был у того костра человек, который ничего не расслышал, — Гэвин. Его душа была занята тем, что пыталась понять, что подарил бы Йиррину за такую песню Гэвин-с-Доброй-Удачей. То есть ему-то казалось, что он слушает. Но мало ли что человеку кажется. На самом-то деле он даже не замечал, что Гэвин-с-Доброй-Удачей никогда о таких вещах не задумывался — дарил, что под руку попадется, только и всего.
Сказано: на четвертой варке брага киснет. Поэтому повторить в четвертый раз Йиррина никто не попросил, хотя (честно говоря) с охотой бы послушали. Костровой уГэвина был хороший — он всегда гордился тем, что у него лучшие в округе мастера. Поэтому даже на мокрой Кажвеле костер горел ровно, не слишком дымил и не забивал голос певца, а словно пел, повторяя за ним, и столб света стоял так, как будто кроме этого костра, и котла над ним, и людей, сидящих вокруг, и людей за ними, стоящих вокруг, ничего больше нет на свете.

— Всех даров ценней, —

сказал Гэвин словами старой песни, -

Дары от певца.
Чтоб их возвращать достойно,
Короли бедны…

— А моим ответным даром тебе будет, Йиррин, сын Ранзи, не золото и не серебро, а та вещь, которой добывают и серебро, и золото.
«Меч», — подумали люди. Но Гэвин продолжал:
— Имя у нее звериное, но другу она может быть верна, как человек. Ее знают уже демоны во многих морях, а если ты, Йиррин, окажешься для нее человеком, которого она достойна, — я думаю, узнают и во многих других тоже. Штевни у нее тверды, как рог, киль скользит водою так легко, как лыжа по пасту, а какая обшивка — это Йиррин знает, сам ее укреплял.
Подарок полагается хвалить как следует, поэтому Гэвин еще много добрых слов сказал о «Лосе». Потом Йиррин поблагодарил, как полагается. Он покраснел, но надеялся, что в свете костра это не заметно.
Дар был княжеский. Нельзя даже сказать, что королевский, — короли никогда такого не дарили на людской памяти. Вот торговые корабли, нагруженные товарами, короли даривали своим певцам, это верно.
В деньгах «Лось» стоил одиннадцать мер серебром. А ведь цена боевых кораблей, измеряется не только деньгами…
Потом расщедрились и многие другие из тех, кто там был, — трудно им было удержаться. Рахт (пришел, как обещал) сказал так:
— Корабль у тебя уже есть; а найдется и у меня для тебя такая вещь, которой добывают и серебро, и золото.
Меч. Меч Рахта Проливного. Йиррин покраснел еще больше.
— Я уменьшаю твой дар, Рахт, — сказал он, — прости, но я не могу оставить тебя без меча.
И отдал Рахту свой. Сам по себе его меч был не хуже. Но славой…
А впрочем, меч, которым обменялся с ним Йиррин Певец, Рахт, сын Рахмера, достаточно прославил потом. А поскольку это был «морской» меч, то на Горе Поворота, где он погиб, Рахт сломал другой клинок, а этот перешел к его сыну. Во всяком случае, так утверждается в скелах об Йолмурфарас, а не верить им нет причин.
Короче говоря, Йиррина в тот вечер задарили со всех сторон. Но с самым первым подарком — с «Лосем» — ничто, конечно, не могло сравниться.
Какое там сравниться! Этого никто даже и понять не мог.
А на следующее утро на горизонте, промытом дочиста вчерашним дождем, объявилась еще одна «змея». Люди, смотревшие, как она пробирается между мелями, не знали, что с собою она везет судьбу.
Был это корабль Долфа Увальня. Что жедо добычи, то ему подвернулось почтовое суденышко — и вести в умах у корабельщиков с этой фандуки.
Не так уж далеко от них, на острове Мона, человек, потерявший даже свое имя где-то в дыму арьяка, зашел слишком далеко в шелковые чертоги, чтобы найти дорогу обратно. Ему все еще казалось, что он бродит среди поющих дождей, раздвигая руками багряные облака, и под ногами у него шевелятся города и страны, — а в это время душа его уже входила в узкие двери Страны Мертвых, где не бывает ни облаков, ни дождей. В очередной раз остановившиеся катапульты починить было некому.
Потерявшие на двух бесполезных штурмах уже достаточно людей капитаны смотрели друг на друга, как волки из разных стай. В том, что произошло, винить они могли двоих; последующие события довольно трудно понять, и очень может быть, что сами они их не понимали, — но в конце концов в живых остался Бираг Зилет, а Толдейг, сын Толда, отправился догонять арьякварта, за которым он не уследил; и, как утверждают, отправился от Бираговой руки. Поединком это не было, а чем было — неизвестно. После этого Бираг завязал с монахами Моны переговоры. Он требовал выкуп за то, чтоб пираты ушли, в противном случае угрожая еще одним штурмом, которого якобы требуют от него его капитаны.
Монахи в ответ заявляли, что в конце концов, если дойдет до такой беды, они вынуждены будут прибегнуть к тем средствам из древних знаний, хранящихся в монастыре, которыми невозможно пользоваться, не губя свои надежды на чистоту и слияние с чистотой, не только посвящаемым Трижды Царственному, но и никакому человеку, ибо изобрел эти средства наверняка не кто иной, как Лжец — отец всякой грязи и непогоды, зла и порождений его, любящий разрушения и смерть.
В попытках представить себе, с одной стороны, что такое средства из древних знаний, превосходящие все то, чем до сих пор отбивались монахи Моны, а с другой стороны, что такое штурм пиратов с севера, доведенных до забвения всего на свете, включая собственную жизнь и смерть, — стороны торговались довольно долго. Монахи упирали на то, что подношения в последние годы стали реже и монастырь приходит в запустение, а Бираг — на то, что у каждого из его молодцов есть глотка для того, чтобы жрать, и две руки для того, чтобы добывать себе то, за что жратву покупают, и если на каждого выйдет меньше, чем по десять мер серебром, они его просто не поймут. В конце концов сговорились на восьми на каждого.
Бираг Зилет ушел, а Мона осталась — разоренная только на треть этим выкупом (молва утверждала, что и меньше), с рядами ратников, запасами смолы, камней и всего прочего, опустошенными двумя штурмами, с охранными заклинаниями вокруг, часть из которых поломал Бираг смертями тех монахов, что их держали, часть легко можно было преодолеть по его следам, а часть распалась сама за пять месяцев осады, и наверняка монахи не успели их восстановить; с проломом в западной стене, доведенным почти до половины, и со славой, которая ждала всякого, кто посмотрит на стены неприступной Моны с внутренней стороны.
Долфу Увальню из всего этого было известно только то, что Бираг ушел, получив выкуп, а Мона осталась. Долф считал, что «можно попробовать». Во всяком случае, так передал Гэвину Ауши, сын Дейди, эту новость, а именно он передал ее потому, что у него были на корабле Долфа свойственники, и, когда вернулась Долфова «змея», Ауши, конечно же, пошел к ним в гости. Впрочем, Долф и сам эту новость не скрывал и охотно делился ею со всеми, как не скрывал и своего мнения.
Что же до Гэвина, то он на это сказал, усмехнувшись:
— Объедки Бирага я подбирать не буду.
От такой выгоды отказываются только очень неудачливые люди. Очень.
Самое удивительное, может быть, то, что никому не вздумалось сказать, будто Гэвин сробел перед монскими стенами. Даже Йолмеру, сыну Йолмера. Точно так же, как Гэвин позволял себе ездить в некрашеных одеждах, не допуская и мысли, что кому-то покажется, будто он не богатый человек, так и здесь — даже ему самому такой мысли не пришло. С первого взгляда было очевидно, что это — бессмысленный каприз. Блажь. Короче говоря, невезение.
— Гэвин, — сказал сразу Йиррии. Переубеждать тут было поздно, но хоть что-то спасти… — Когда ты сказал, что хиджарский караван с Шелковых Островов — слишком мешкотно, это еще так-сяк было понятно. Когда ты сказал про Плаю… Ладно. Но вот это! Это уже совсем никто не сможет понять.
Гэвин только посмотрел на него.
— Если не смогут, — заметил он, — им же хуже.
— Чтобы это понять, — не отступил Йиррин, — нужно быть Гэвином, сыном Гэвира, которого Бираг обманул три воды назад!
— Он меня не обманул, — сказал Гэвин. — Он меня н е обманул. В том-то все и дело.

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК СЛУЧИЛСЯ СОВЕТ НА КАЖВЕЛЕ

А вот о том, почему случилось, что слова эти стали известны на всех кораблях, придется поговорить особо. Само собой, дружинники Гэвина никому о них не сказали. Мало ли что может слететь с языка. Может, он еще передумает. Никогда в жизни не передумывал, а тут — кто его знает — вдруг возьмет да передумает. Неужели люди не имеют права надеяться на чудо, в конце концов?
Но среди полонянок, все не перестававших всхлипывать с самого острова Певкина, была одна, язык чьих причитаний между всхлипываниями оказалось можно разобрать, если прислушаться. Охая и вздыхая, она повторяла проклятия тому дню и часу, когда ее муж нанялся кормщиком на «Бурую корову» и взял с собою в плавание молодую жену, как частенько делают это кормщики на торговых кораблях.
«Бурая корова» не закончила свое плавание, повстречавшись в море князю города Гэзита, который— если служба ему позволяла — любил пошаливать со своими «змеями» в Гийт-Гаод, оттого что северянин останется северянином, какой городни нанимает его и его дружину, а вот почему и как после рабского рынка в Гэзите занесло молодую жену кормщика на остров Певкина, уже и она сама не могла сказать, столько было по пути кораблей, морей и мужчин. На «Дубовом Борте» она по жребию досталась дружиннику по имени Снейти, сын Айми. Ну что ж, полонянка так полонянка, добыча не хуже других. На Торговом острове дадут меру серебра, здесь, в Гийт-Чанта-Гийт, — поменьше.
А вечером того дня, когда вернулась Долфова «змея», и даже не вечером, а в третьем дневном часу Снейти с горя пошел играть в «вертушку» к людям с корабля Дьялвера, сына Дьялвера. Судьба, не иначе, подталкивала заостренную палочку в ямке, выкопанной в песке, так что она, повертевшись, останавливалась заостренным концом в сторону кого угодно, но не Снейти. Так он проиграл всю добычу до последней монетки, доставшейся ему в этом походе, и, когда проиграл эту самую последнюю монетку, почувствовал непостижимое себе самому облегчение, как будто только того и хотел.
Он был честным человеком, поэтому проигранное раздал тем, кому оно предназначалось, в тот же вечер. И полонянку тоже привел за руку и отдал Тбиди Холодному, дружиннику со «змеи» Долфа Увальня. А тот, приметив по ее светлым волосам и светлым глазам, что это не иначе как женщина из народа йертан, принялся расспрашивать ее о том, не знает ли она, какие дела творятся на корабле у Гэвина и отчего у Снейти такой вид, будто у них там покойник? А бывшая молодая жена кормщика отвечала, что ей откуда знать? Откуда она может знать что-нибудь еще, кроме того, что жизнь ее пропала, А теперь, даже если продадут ее в какой-нибудь приличный дом на севере, наконец-то среди людей, а не среди южан, неведомо на каком языке бормочущих, то все равно остается только одно после острова Певкина — проклинать тот день и час, когда… Откуда она может знать что-то еще? Разве только то, что все у них там, на «Дубовом Борте», или молчат, или ругаются из-за того, что их капитан не желает подбирать чьи-то объедки. Бирага какого-то. Словом, непонятные люди.
А потом, посмотрев на лицо Тбпди Холодного — каким оно стало после ее слов, — женщина подумала, что эти северяне, которые уплыли и живут на Внешних Островах, все люди одинаково непонятные, и опять заплакала, проклиная и день, и час, и «Бурую Корову» до последней ее доски.
Сколтис сказал сразу:
— Да сколько же он будет вертеть нами, как захочет тот Зеленый Ветер, который нынче у него вместо ума?!
— А что ему еще остается, — сказал рассудительный Сколтен. — Судьба его прижала, а он нас прижимает. Надо же ему как-то себя уважать.
— Худое это уважение! — сказал Сколтис. 
Дьялвер сказал вот что:
— Я — как Сколтис.
А Ганейг, который был хоть и молодой человек, но никогда не забывал: он — не кто-нибудь, а внук Сколтиса Серебряного, добавил:
— Есть ведь, в конце концов, и другие капитаны, не только в Доме Щитов!
Что у одного на уме, как говорится, — у другого на языке. Если бы Сколтис хотел развалить этот поход и увести с собою часть кораблей, вроде Борлайса, он давным-давно уже мог бы это сделать. Но он этого не хотел. Емуказалось, что он желает поступать честно по отношению к Гэвину. Ведь, в самом деле, «Конь, приносящий золото» уходил из одного фьорда с «Дубовым Бортом», и прощальная чаша вправду была одна. Если у него была мысль о том, чтоб к возвращению кораблей домой обернулось все так, чтобы люди вспоминали этот поход как поход Сколтиса, а не поход Гэвина, — то пряталась эта мысль так глубоко, что сам он ее не замечал.
И Сколтен, конечно, не замечал тоже. Вот у него таких мыслей не было, и рассказчики скел подозрениями на этот счет не грешат, хотя и любят видеть умысел там, где его, может, и не было. У Сколтена по-другому было повернуто честолюбие.
Ямхир сказал:
— Я сложа руки сидеть не буду. Я говорил, — добавил он, — или не говорил?
— Говорил, — согласился Борн. — Еще на Берегу Красной Воды говорил. Ты умный человек, Ямхир, и я всякому это повторю.
А Ямхир до того уже был горяч, что на слова больше и не тратился, а просто вскочил и пошел наружу из шатра — отдавать распоряжения дружине, как будто бы они нынче уже уходили с Кажвелы.
А был, надобно сказать, уже следующий день, опять ветер, и опять несчетное число птиц летело над Кажвелой. Только теперь это были дикие гуси, и сил у них было много, и потому они пролетали не останавливаясь — так высоко, что слышен был только их гортанный клик. А вести бродили от одного шатра к другому и от одного лагеря к другому, как всегда это бывает, — со скоростью пешехода.
Хюсмер сказал:
— Почтенные люди так считают, именитые, не один я. Что сказал Йолмер, повторять не стоит. Впрочем, никуда не денешься, придется ведь повторить.
— Мой нюх, — сказал он нескольким людям из своей дружины, — никогда не подводит. Где бы они все были, если бы не мой нюх! А вот будет совет — ха, а пусть он попробует совет не созвать! Хотя может и не созвать ведь, с него станется! — и я первый тогда скажу. Дураки мы были все, когда оказались в этом походе; но вдвое будем дураки, если так и не плюнем кое-кому в бесстыжие глаза!
Бедный Йолмер! Он и вправду разрывался до самого недавнего времени между предположениями; но самый большой интерес у людей вызывали слова насчет Гэвина, и незаметно для себя самого он подстроил свои мысли под эти слова. Бедный Йолмер! А видел бы кто, что сделалось с ним в те дни от всеобщего внимания, как он пыжился, и задирал нос, и поддергивал перевязь с мечом, и говорил звучным голосом, пытаясь (бессознательно) перенять повадки Гэвина — те самые повадки, которые он же и крыл вовсю…
На корабле рыбаков говорить за всех было некому. Капитана там не было. Зато был, как это у них называлось, «старшой». И еще был Ритбп, «старший носа», который сидел тут же и грозно подался вперед, услыхав новости.
— Так прямо и сказал? — переспросил он. — Так прямо и сказал? Так и сказал, да?
— Ну а я что могу поделать, — развел руками парень, принесший эту весть. И что-то в душе у Ритби лопнуло, как перетянутая тетива.
— Пусть говорит что хочет, — выдохнул он, сузив глаза. — А я посмотрю на стены монского монастыря и снаружи, и изнутри, как смотрел на степы Чьянвены с обеих сторон. Если мы такое смогли через его неудачу, — добавил, — что тогда, значит, можем сами по себе — без нее!
А сказав это, подхватился и вышел, отшвырнув полог шатра, так что принесший новости рыбак шагнул в сторону, хоть и не был у него на пути.
— Настоящий «старший носа», — проговорил медленно «старшой». — Рубит сплеча. А вообще-то, — добавил он, — он прав, вот в чем дело.
Вот что натворил Йиррин своей гинхьотой. Людям нужно самоуважение. И сейчас они — лучшие из них — пытались доказать сами себе, что могут то, за что хотели бы себя уважать.
А Корммер сказал:
— Надоело мне встряхивать пустые железные ларцы! Ха! Это же надо быть такими дураками — уйти, выкупа им, видите ли, хватило! А впрочем, хорошо, что они дураки, — нам больше осталось. Во имя Открывательницы, другие не пойдут — я один туда пойду!
Такие они люди, эти Кормайсы. Светлую Деву, Водительницу, призывать в свидетели по подобному делу! А скажи ему кто — Корммер удивился бы даже: а что?
— Нет, одним там все-таки нам делать нечего, — заметил Кормайс. — Хочешь — не хочешь, а придется.
Он был проницателен насчет добычи, поэтому братья ему верили. Корммер хмыкнул, а Кормид сказал, пожав плечами:
— Придется так придется.
V него вообще всегда такой был вид там, где не было драки, как будто он слегка скучает, — этот красавчик Кормид с его нахальными и яркими ястребиными глазами. Как королевский ястреб, который ждет, когда сокольничие напустят его на дичь. Долф Увалень ничего не говорил. Он свое мнение уже имел, а если такой человек, как Долф Увалень, который очень неспешно раскачается на какое-нибудь дело, все-таки успел разохотиться, — с этого его не собьют ни предводители, ни неудачи, ни сама Тьма, стоящая за плечами. «Можно попробовать» — это он сказал с самого начала. А ничьим угодником он никогда в жизни не был, Долф, сын Фольви из дома Иолмов, по прозвищу Долф Увалень.
А Хилс сказал так:
— Ведь такой случай бывает один раз в жизни. Понимаешь, родич? Один раз!
— Тогда нам придется идти на Мону без Гэвина, — сказал Рахт.
Вот кто всегда разговаривал прямо.
— А то как же, — откликнулся Хилс. — Конечно. Кто же тащит с собою неудачника.
Рахт помолчал.
— Нельзя так, — сказал он.
— А как? — ответил Хилс. — Если бы он хотел взять штурмом Хиджару, а мы не хотели, — еще бы мы хотели себе погибели! — вот тогда для меня было бы честью пойти с ним туда, куда гонит его злая судьба, раз уж он мой капитан. Но одно дело делить опасность, а другое — безопасность.
Потом эти слова тоже стали пословицей. Говорят, дураку все просто; но Хилс вовсе не был дураком — и все-таки для него на свете не было вопроса, на который не существовал бы ответ. Впрочем, может быть, дело в том, что он тогда тоже был молодым. И Рахт был еще молодым человеком, и сопротивляться обаянию Хилса у него просто не было сил.
— Мы об этом пожалеем, — сказал он.
— Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал, — ответил Хилс.
Право, эти слова ничуть не меньше годились бы, чтоб стать пословицей, — но им почему-то не повезло.
Вот так и случилось, что, когда Гэвин в третьем дневном часу того дня созвал совет, — каждый пришел на этот совет уже со своим решением.
А с неба летел клик диких гусей. И казалось, что Анх — Дикий Гусь — где-то здесь, рядом. Анх, путешествовавший по Царству Мертвых, Анх — Победитель Метоба, а ведь черный бог Метоб уже был богом, когда Анх одолел его. Говорят, Анх был оборотнем, и, когда он одевался перьями гордого и сильного дикого гуся, подобной ему могучей птицы не бывало под небесами. Анх, что принес людям народа йертан руны, которыми вырезают мудрые стихи и заговорные слова на дереве и камнях… Если бы он был там… Но это лишь казалось.
Мудрость не была с ними в тот день.
И, может быть, поэтому до последней минуты, хотя все знали, что должно произойти, каждому не верилось в это, а верилось, что будет как-то иначе. О, эти яблоки, неисповедимо делящиеся на три половины в душах людских! Все, кроме Гэвина, полагали, что он передумает и те решения, которых хозяева их в глубине души побаивались, так и останутся не нужны. А Гэвин полагал, что его все-таки поймут. Ведь ему-то самому его правота казалась настолько очевидной, что не требовала даже объяснений. В конце концов, никто ведь не удивился три года назад, когда он предпочел утопить эту шайти, а не подстеречь Бирага немного попозже и отбить ее всю целиком!
Человек, что обходил по приказанию Гэвина лагеря, созывая на совет, вернулся (Гэвин кивнул ему молча: садись) и, превратившись из вестника в обычного дружинника, вдруг сразу почувствовал, что этот день ему невмоготу. Просто невмоготу, и все. Вот если бы одеться перьями дикого гуся, как Анх, и рвануть прямо на юг, — туда, куда летят гусиные стаи, — к Моне. Если бы было можно. Прямо сейчас.
«Каанг! Каанг!» — звало с небес.
Дружины и капитаны подходили молча. Рассаживались. Ветер рвался, как будто приглашал подставить ему паруса. Как раз нужный ветер, с севера. Кажвела такая плоская, что невысокие дюны кажутся на ней огромными, как горы. Особенно если сидишь и смотришь на них снизу. И с одной стороны были заросшие тростником дюны, огромные как горы, с другой — серо-зеленое море, а посредине берег, вылизанный штормами, и они.
— … в знак того, что мы здесь собрались по правилам, и того, что будет решено здесь, никто не сможет отменить, — закончил Гэвин положенные слова.
— Если позволят те, кто именитее и старше меня и кому надлежит позволять, я начну вот о чем, — сказал Долф Увалень. Он привез эту новость. Ему и следовало начинать о ней.
— Начинай, — сказал Гэвин.
— Начинай, — сказал Сколтис.
— Конечно, — сказал Сколтен.
— Начинай, — сказал Рахт.
— Давай, — сказал Кормайс. Кормид кивнул.
— Кто же против, — сказал Корммер.
Долф встал, чтоб его дальше было слышно, — неторопливо, как он делал почти все, — и стал рассказывать. Рассказ его был степенный и даже долгий. На самом-то деле ему не следовало пропускать Кормайсов вперед себя — они были более имениты по рождению, зато Долф был старше и домохозяин. Но они постоянно влезали со своим всегдашним нахальством, а Долф пропускал — из-за вечного своего благодушия. Он рассказал все по порядку — как встретилась его «змее» почтовая фандука, как люди с этой фандуки предпочли пойти распоясанными на берег, какую добычу он там взял и какую новость узнал от кормщика и его помощника, с которыми поговорил, прежде чем отпустить. Потом он сказал, что половину этой добычи с отдельного поиска он отдает в общий котел, как и положено, «но это, — добавил он — малый кусок, а с Моны нам может быть кусок куда больше, если мы его не упустим». Потом он неторопливо сел, умостившись поудобнее и подвернув теплый плащ, и из-за этого между его словами и Гэвиновыми прошло чуть-чуть больше времени. 
— Объедки Бирага я подбирать не буду, — сказал Гэвин.
Только на этот раз он не усмехнулся.
И как вы думаете, что сказал после этого Йолмер? Правильно. Он ничего не сказал. Даже он.
Все молчали. Никто не шелохнулся. У них на глазах только что умерла легенда — легенда об Удаче Гэвина. Только ветер свистел, клоня тростники, и еще в вышине, не видные с земли, с ясным величавым криком пролетали на юг дикие гуси, среди которых не было ни одного мудрого оборотня.
«Каанг!»
— Такими объедками, — сказал Сколтис, — можно накормить три округи, и еще останется.
— А вы, небось, уже и ложки приготовили, — проговорил спокойно Гэвин.
И опять все молчали. А потом Корммер усмехнулся.
— А почему бы нет?
— Длинные должны быть ложки, — сказал Гэвин.
И встал. Просто встал, подхватил свой щит, повернулся и пошел прочь между сидящими дружинниками — в ту сторону, где стоял его шатер.
Но тут Борн, сын Борна Честного, вскочил тоже, бросился за ним, перепрыгнул через чьи-то ноги, оказавшиеся на пути, и встал перед Гэвином.
— Так, значит, не ведешь нас на Мону? — выдохнул он.
Он был спокойный человек, а когда спокойный человек начинает совершать бурные поступки, он превзойдет в этом всех задир из дома Ямеров и из какого угодно дома. Потому что горячий человек вроде Ямхира уже кое-как привык к своей горячности, а с непривычки люди как раз и вытворяют такое, чего сами от себя не могли ожидать и перед чем остановится даже Гэвин, уходящий с совета.
— Борн, — сказал он, — я не покупал Дом Боярышника до пятого колена, это верно. Но и Дом Боярышника не покупал права требовать от меня работы как от наемника, — тем более на Моне, где и мне, и вам делать нечего!
— Тогда… — сказал Борн едва не сорвавшимся голосом, — между нашими домами не будет вовсе никаких покупок! — И когда корабли вернулись домой, эти слова, уж конечно, пересказали Хюдор вперед всех. Потому что они означали — не будет у Гэвина свадьбы. А Гэвин тоже уже озлился.
— Не бывать такому, чтобы женщина оказалась мне дороже моей чести! — сказал он.
И эти слова, конечно же, тоже пересказали Хюдор. На худое всегда найдется столько вестников — и откуда так богат ими становится белый свет!
А Гэвин пошел дальше. Для этого ему пришлось обогнуть Борна, потому что тот стоял, словно врос в песок, как каменный, — будто Заклинание Неподвижности на него поставили. Он стоял, все еще вскинув голову, как будто все еще смотрел на Гэвина, — которого перед ним уже не было.
—  Ну вот, кто тебя просил! — сказал Сколтис. — Он ушел бы, ничего не сказавши. Он так бы и ушел. Ну вот, кто тебя просил, Борн!
— Это ничего не значит, — сказал Рахт. Он уже понял, что произойдет, если получится, что этими вот словами Гэвин только что закрыл им дорогу на Мону. Худо тогда придется Дому Щитов и всякому, кто стоит за Дом Щитов, осенью… а впрочем, какое там осенью! Прямо сейчас, когда пройдет у людей это их изумление. Гэвин все еще шел, пробираясь между сидящими, они на него недоуменно оглядывались, до задних рядов наверняка еще не дошли слова, прозвучавшие в середине, —  там успели увидеть только то, как Борн вскочил. Если бы Рахт успел додумать до конца — о том, что худо тогда придется и ему тоже, оттого что он Гэвинов родич и обязан будет вступиться за Дом Щитов, — может быть, его это бы и остановило. Но времени на это совершенно не было, думать нужно было быстро и говорить нужно было быстро. — Это ничего не значит, — громко сказал Рахт, вставая. — Мы можем начать новое обсуждение.
На севере человек старается знать законы и обычаи для того, чтоб уметь их обойти, и уж Рахт-то — все так про него думали к тому времени — знает законы и обычаи лучше их.
— Мы можем начать новое обсуждение, — повторил Рахт, а потом повернулся и поглядел на Сколтиса. Ничего не говорил, — просто смотрел. Может быть, поэтому Сколтис помедлил со словами какую-то секунду, а его брат, сидевший рядом, в эту самую секунду подумал, что надо вмешаться, а может быть, и не подумал, а просто сообразил, что Рахт прав насчет нового обсуждения, — а может быть, и то и другое вместе, такое с людьми тоже бывает, когда надо быстро решать.
— Верно, Рахт, — сказал Сколтен тем успокаивающим голосом, каким заговаривал, оказываясь неподалеку, чтоб помирить и уладить. — Можем начать, это ты хорошо придумал.
У него немного по-другому повернуто было честолюбие. Его интересовала просто Мона.
А двое старших Сколтисов — во всяком случае, в глазах людей — всегда были как один. Всегда. Нынче зимой Сколтис, сын Сколтиса Широкого Пира, похвастался на пиру, что пойдет с Гэвином в поход, как мог бы похвастаться, что ограбит курган Айзраша Завоевателя. Как говорится, «была речиста брага с задором пополам».
И Сколтен тоже оказался в этом походе — ни словом, ни взглядом не показав, что это было не его решение. Между ними такие вещи получались без объяснений. И какие-то — оставшиеся неизвестными — слова Сколтиса умерли на том совете, не родившись.
— Что ты там стоишь, Борн, сын Борна, — сказал он спокойно, — садись. Капитанам полагается сидеть в первом кругу совета, а не стоять в шестом.
Тот вздохнул, оглядываясь, — как проснулся. И вот тут как раз взорвался Йолмер.
—  Ну так я был прав или нет?! — завопил он радостно. — Прав я был, а?!
— Вот и держи свою правоту у себя между ног покрепче, чтоб не оторвалась!!! — рявкнул Борн.
И все-таки случилось бы на этом совете кровопролитие, если бы Йолмер не остался, как и был, человеком, от которого дыму много, а огня мало, — даже теперь, в лучшие свои времена.
— Это будет еще одна вещь, Борн, — сказал он звучным голосом, — еще одна вещь, о которой мы с тобой поговорим осенью на Скальном Мысу.
— О-бя-зательно, — ласково пообещал ему Ямхир.
А вот кому первому это показалось очень смешным, и он согнулся, разрываемый хохотом, — не могут определить даже рассказчики в скелах, очень любящие точность. Напряжение должно было прорваться чем-нибудь — и прорвалось. Это был грубый, жестокий хохот, от которого шарахаются лошади и демоны, но язык не поворачивается за него осудить. Гэвину этот смех, конечно же, тоже был слышен. Сын Гэвира все еще пробирался между задними кругами людей из своей дружины; эти люди, которые по большей части на советах попросту болтают между собой, только стараясь, чтоб вышло потише, и вспоминают про то, что от них нужен голос, лишь тогда, когда «кричат согласие» вместе с теми, кто в середине, узнавая, о чем кричали (не всегда, но случается), уже после совета, — эти люди сейчас отдали бы очень многое за то, чтобы море шумело потише и ветер не так свистел в тростниках. Но какое там! Даже Гэвин, с его волчьим слухом, не мог разобрать, что говорится в середине, — что там было сказано после восторженного вопля Йолмера, — и взрыв хохота был ему понятен не больше, чем остальным. Но ему-то, конечно, показалось, что смеются над ним. Для него на свете не было вещей, которые не относились бы к Гэвину, сыну Гэвира, конечно, если уж он их замечал.
«Каанг!»
В высоком небе серокрылые клинья, казалось, торили им дорогу к Моне.
«Каанг! Каанг!»
— У меня есть что предложить совету, — сказал Сколтис. Ему не у кого было здесь просить позволения. — Корабли, которые стоят тут, на Кажвеле, кроме тех, кто не захочет, могли бы пойти к острову Мона, потому что с тамошнего монастыря может быть богатая добыча.
В первом кругу не было Гэвина, который еще раз сказал бы «нет». Мало ли кто уйдет с совета — костровой, дружинник в сторожу, капитан по делу или без дела. Совету нужно только то, чтоб никто не сказал, что он против.
— Я согласен, — сказал Сколтен.
— Я тоже, — сказал Рахт.
— Хорошее дело. Быстрое, — сказал Кормайс. — Если не будем очень возиться, времени как раз хватит сходить на Мону, а там уже можно и домой. Ты как, Рмид?
— Да что тут говорить, — сказал Кормид и пожал плечами.
А Корммер заметил:
—  Тут некоторые, может, думают, что мы им с Моны половину в общий котел привезем, — нечего!
И смотрел он при этом прямо перед собой, где рядом с опустевшим местом Гэвина сидел Йиррин, сын Ранзи.
— Корммер, — сказал Долф Увалень — так громко, как бывает, когда кит зашумит, — делят потом, а сперва добывают!
И ведь он не кричал. Просто говорил громким голосом.
— Сперва давайте добудем эту Мону, — повторил Долф.
— Верно, — сказал Дьялвер. Дьялвис кивнул, а Ганейг (из второго круга) добавил вдруг:
— А славу и вовсе никто не делит!
— Слава и добыча, — сказал Хилс. — «Остроглазая» полетит на Мону, как ласточка.
— Меня, конечно, никто тут не слушает, — заворчал Йолмер. — Еще бы. А ведь это я вам всем глаза раскрыл. Я, конечно, пойду на эту Мону, все идут, так чего же я не пойду. А только вы могли бы…
— Ты ведь уже сказал, что идешь, что еще? — проговорил резко Борн. — Ну и я тоже иду.
—  Наша «Зеленовласая» тоже умеет летать, как ласточка, — сказал Ямхир. И даже улыбнулся.
А Йиррин, сын Ранзи, посмотрел на Рахта. Он понимал, зачем Рахт сделал то, что сделал, и зачем делает то, что делает сейчас, он все понимал, но это ничего не меняло. Подходила его очередь высказываться, и он мог сейчас сказать «нет» и все-таки увидеть, как все взорвется смертями, и он мог сказать «да» и предать Гэвина, хотя более дурацкого решения, чем сегодня, он от своего капитана никогда в жизни не видел и не ожидал, что увидит, и он мог сказать, как Гэвин в Силтайн-Гате: «Я в таких делах не помощник, не советчик и не отказчик»; и он мог попытаться убедить всех, что на Мону им все-таки ходить не стоит, зная наперед, что ничего из этого не выйдет, оттого что невозможно кого-то убедить, когда сам думаешь наоборот.
Если бы у Гэвина было хоть немного совести, он не ставил бы в такое положение своих друзей. «Хотя унего, наверное, и нет друзей, — подумал вдруг Йиррин, отлично понимая, что никогда не простит себе эту мысль. — Кто я для него? Певец, своим сумасшедшим подарком которому можно заткнуть за пояс по щедрости королей и особенно Дом Всадников. И чьи советы можно просто не слушать. А если это так — зачем тогда было морочить мне голову и делать вид, что я для него что-то большее? Зачем было резать дерн на берегу и зваться побратимами, и учить меня, как понимать место в море по Зверям на Небесной Дороге? Зачем?» 
Он встал.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Не на Мону, а просто пойду. Решайте без меня.
«Все посчитают, что я просто хожу за Гэвином как тень, а без него ничего даже решить не могу — там, где должен решать как валгтан, — подумал он. — И пускай». И многие, кстати, так и посчитали. Но все-таки это были не злые мысли, во всяком случае, у большинства из тех, у кого эти мысли все-таки были. Йиррин по-прежнему ухитрялся ладить со всеми, и даже все то худое, что думали про Гэвина, на его певца не распространялось. У Хилса, например, в этих мыслях оказалось даже немного сочувствия. Певцам хорошо судить или хвалить из второго круга. А вот посмотри-ка на это, приятель, из первого. Отец ему когда-то (давно) однажды сказал: «Во имя Девы, когда я был дружинником — какие это были легкие походы. Хотя, конечно, молодой тогда был. Молодым все легко». А в большинстве своем людям некогда было тогда думать про Йиррина, оттого что души их были полны Моной, Гэвином и всеми собственными бурями, что разбудили в них эти две так странно столкнувшиеся вещи — остров Мона и Гэвин, сын Гэвина.
— Я согласен, Сколтис, — сказал Хюсмер. — Мона нам нужна. Да еще, пожалуй, нам спешить придется, чтоб поспеть туда раньше остальных. Не к одним нам приходят новости.
Йиррин слышал эти слова, когда уходил.
Собственно, от него так и ожидали, что он не посмеет — один против всех. Он был устроен по-другому — ему хотелось быть как все, но не в стихах, конечно.
Следом за Йиррином встал Пойг, сын Шолта. Только он ничего не сказал — пошел прочь молча, и уж после него они все ушли, люди из дружины Гэвина, один за другим. Каждый из них мог бы тоже своим запретом поломать любое решение этого совета, но им хотелось совсем другого — им хотелось бы сейчас лететь к Моне, туда, куда ветер, туда, куда дикие гуси, туда, куда остальные. А обсуждение продолжалось так, как это положено, — не замечая, что кто-то уходит, — имо рэйк киинит.
— Я не слыхал, чтоб, кроме нас, этим летом в Добычливых Водах бродила стая больше, чем в десять мачт, — сказал «старшой» с корабля рыбаков по имени Сигли, сын Эйби. — Ну, Бираг еще. Конечно, может кто-то и объединиться для такого дела; но им ведь еще время будет надобно. Нет, возле Моны мы во всяком разе будем вперед всех.
И еще, в то время как Йиррин уходил прочь, случилась такая вещь, которую никто тогда и не заметил. На песке посредине круга лежал здешний демон, лежал себе в виде ракушки какой-то, никто и не замечал, что это демон. И, когда эта ракушка высунула вдруг из себя ноги и побежала боком по песку, никто тоже внимания не обратил. Демоны — вещь обыкновенная, сколько их в песке копошится, в любом дожде и в любом пригорке, —  жизни не хватит на всех внимание обращать. И Йиррин тоже не заметил, как маленький краб вцепился ему в плащ и как потом побежал по плащу выше. Ему нынче было не до прибрежных демонов с их шалостями.
— Согласен, — сказал Белен Приговорный, кормщик с купеческого корабля.
— Есть кто-нибудь, кто хотел бы запретить это решение? — спросил Сколтис.
Обычно это делает предводитель. То есть что значит «обычно»? Всегда. До этого дня и этого совета, честно говоря, никто из тех, кто собрался здесь, не мог и подумать, что когда-нибудь они настолько всерьез воспримут формулу «капитан среди капитанов, а не капитан для капитанов».
Сколтис повторил слова решения. Это тоже делает предводитель.
И совет прокричал свое согласие.
А Гэвин снимал плащ в это время. И снимал он его долго, очень долго, оттого что не расстегивать застежки ему хотелось, а выдрать их, о чем молвится — «как траву из земли», рванув плащ через голову.
Он для этого дня и для этого совета выковал себе броню такую, что —  казалось ему — ничто не пробьет. Потому что не меньше других он понимал, до чего губительно поддаваться ярости, — просто у него не получалось не поддаваться, и с каждым разом не получалось все горше и горше. А он знал, на что способна Гэвировская ярость. Гэвин всю жизнь надеялся, что уж его-то эта ярость обойдет стороной.
И еще надобно сказать, что распри и побоища, когда приходится проливать кровь людей, говорящих с тобою на одном языке, из Хюдагбо, — а уж тем более из одной с тобой округи, — ему никогда не нравились. Больше чем не нравились. Так ненавидеть это занятие может только человек, который целый год проползал на брюхе, выслеживая Локхиров и приверженцев Локхиров, точно охотник.
Но его броня расплывалась сейчас, как смола на солнце в жаркий день, и Гэвин в этой смоле двигался медленно, будто завязнувшая муха.
На «крик согласия», повторенный три раза, по обычаю, он подумал, что это закрывается совет, и не удивился.
В шатре было темно и ни одной, кроме него, живой души.
А еще какое-то время спустя вошел в шатер Йиррин, сын Ранзи, и сразу, еще в то время, пока полог падал у него за плечами, сказал так:
— Наперед, когда открывать совет будет Гэвин, сын Гэвира, — если он еще хоть когда-нибудь будет открывать советы! — надо, чтоб он был стреножен, как конь!

Уже и в путах, —

сказал Гэвин, -

Хотят увидеть
Эти людишки своего
Предводителя;
А потом, верно,
Под седлом, в узде,
Покорного наезднику,
И себя — верхом!

В скелах утверждают, что это был единственный раз, когда Гэвин вот так, с ходу, сказал стихи. Хотя вообще-то он был обучен благородным ремеслам, сложению стихов в том числе, как всякий именитый человек.
— Как же, — сказал Йиррин, — позволит себя оседлать такая брыкливая лошадь!
— Лошадь, — сказал еще кто-то.
А это был демон. Он сидел себе у Йиррина на плече, на серебряной застежке, которая притянула его, оттого что он отчасти был водяного рода, ведь это был демон из прибрежной полосы, куда заплескивают своими волнами штормы. А земляная часть его природы сказывалась в том, что он любил замирать неподвижно при всякой возможности, — вот и сейчас застыл, ни дать ни взять крабик возле своей норки, и никого не трогал.
Песчаный берег — место тихое и для людей не опасное. Во всяком случае, в хорошую погоду.
Поэтому демоны, которые там водятся, тоже тихие и для людей не опасные. Во всяком случае, в хорошую погоду.
Но он был уже не совсем дикий демон. Люди на здешнем берегу не жили, но пираты с севера частенько останавливались. А сейчас на этом совете вокруг него было столько людского — оружия, слов, горечи и страстей, а еще он угодил в этот шатер, где людского было далее больше, — и еще вдобавок стихи. Ни одному демону не снести такого.
Бедняга стал очеловечиваться прямо на глазах.
У каждого демона это бывает — если бывает — по-своему. Но все они перенимают какие-то людские вещи, то есть начинают перенимать.
Этот перенимал слова.
То, что он сказал, на слова покамест было мало похоже. А были это какой-то хрип, свист, щелчки и треск. Но на его старания никто, конечно, опять внимания не обратил.
— Или ты, — добавил Йиррин, — забыл, для чего совет?
— Я-то, — сказал Гэвин, — из правил Эрбора ничего не забываю.
Намек в его словах был очень зловещий. Но Йиррин не понял, да и привык он уже к тому, что у его капитана замечания, которых не поймет не то что Хюсмер, сын Круда, а вообще ни один человек.
А вот насчет правил Эрбора — это как раз была правда. Если молчаливый однорукий бог, лучше всех на свете знающий обычаи войны и поединков, взирал когда-нибудь на Гэвина, сына Гэвира, то не мог быть недоволен. Даже близ острова Сува. Помогать тому, с кем не было наперед уговора, — это не из правил Эрбора. Однорукий Воин вмешивается только там, где е с т ь уговор.
Можно, конечно, сказать и так: мол, Гэвин принял эти правила для себя оттого, что по ним выходило — он многое может, а против него могут немногое. Они предоставляли много возможностей сыну Гэвира и полному Гэвиру, старшему мужчине в роду и домохозяину. Гэвину еще только предстояло показать, как относится он к этим правилам, если они — против него.
— Я им сказал свое мнение так, — проговорил он все еще холодным голосом. — Потом я сказал свое мнение на совете. Они хотели совет — они его получили. Может, они хотят еще что-нибудь?!
— Ничего не забываю, — сказал демон.
На этот раз получилось уже куда увереннее. Он даже зашевелил клешнями от удовольствия: как это, оказывается, интересно — произносить людские слова. И, главное, просто, и шевелиться почти не надо: дрожи себе чуть-чуть верхней пластинкой панциря, и все.
А потом на совете еще раз закричали согласие.
Это даже не столько крик, сколько гул от ударов ножнами по щитам. Нестройный звук кажется грозным, как рычание горы Толоф, и взмывает к небу, а потом ложится тишина, и не надо волчьего слуха, чтобы ее расслышать.
Потом отдаленное «гр-р-р» возгласа согласия прозвучало снова, и в третий раз — последний.
Полог откинулся опять, и теперь это были Пойг, сын Шолта, и еще несколько человек, что за ним подтягивались. Пойг стоял, не столько впуская свет в шатер, сколько загораживая его своими плечами, но вместе с ним и светом снова ворвались сила, ветер, берег с темными пятнами плащей и клик гусей на пролете.
— О чем? — спросил у него Гэвин.
— Нет, Пойг, — сказал Йиррин. — Меня первого спросили. Меня спросили, чего они хотят. Так я отвечу. Они не хотят ссориться с тобой сейчас, Гэвин. Одним это не нужно, потому что им сейчас нужны только статуи с глазами из рубинов, другие больше были б рады драться на твоей стороне, чем против тебя, третьи не уверены, было бы это красиво и честно, четвертые… четвертые просто думают всерьез. Они-то понимают — четвертые, — что такие вещи легко начинаются и трудно кончаются, как охота с трещотками. И если начнется — кончится не раньше, пока кто из нас жив, нас — людей «Дубового Борта» и «Лося», а мы им дорого обойдемся — трое за одного.
Как смыкаются порою людские слова! На крошечном островке к юго-западу от Сувы Йиррин говорил когда-то: «Да нет, он на нас не полезет. Нельзя нападать сам-на-трое, но тот, кто держит оборону, забирает три жизни за свою одну». — «Я это тоже знаю, как по-твоему, а, побратим? — хмыкнул тогда Гэвин, — а лишняя стража все-таки не помешает…»
— С глазами из рубинов, — сказал демон.
— Они сейчас все хотят быть под стенами, на которые не взошел Бираг Зилет. По меньшей мере сейчас это для них главное — нашлись умные люди, расстарались для тебя… Они хотят просто Мону, а не твою голову, и они не хотят ничего нарушать. А ты им сам дал такую возможность. Я уж понимаю, — добавил Йиррин, — что ты никак не собирался ее давать! А получилось то, что получилось.
— Пойг, — твердо сказал Гэвин.
— Ну, — сказал тот, — сейчас там кричали согласие о том, чтоб закрывался совет. Да ты глянь, капитан, — сам увидишь.
Увидеть это и вправду было можно — темное пятно на берегу, далеко впереди, заколыхалось, распадаясь.
А Пойг, сын Шолта, был немолодой уже человек — и своему капитану, и его певцу (что был тремя годами капитана старше) он в отцы годился. И он был предан Дому Щитов слишком давно и прочно, и он тоже знал, что такое гэвировская ярость, и был в том походе, когда отец Гэвина, — Гэвир Поединщик, — после того как старейшины заставили оговорить мир с Локхирами, а из пятерых сыновей в доме Гэвиров в живых остался один, — отправился на восток, на материк — в Королевство, и ярости в том походе было больше, чем нужно, как будто он стремился к истреблению, а не к добыче. И больше всего Пойг сейчас боялся, что гэвировская ярость опять потребует от Пойга, сына Шолта, того, что потребовала девять зим назад в последнем походе Гэвира Поединщика, — потому что, если Гэвин потребует, то ничего уже не поделаешь…
«Было бы три решения, — подумал Гэвин. — Сперва обо мне, потом — кто новый предводитель, потом закрыть совет».
— Значит, — подумал он вслух, — они идут на Мону. Без меня.
— Все корабли, кроме тех, кто не захочет, — уточнил Пойг.
— Без меня, — сказал демон голосом Гэвина. И только теперь все услышали, что рядом с ними одна из сил, исходящих от стихий, пусть даже и невзрачная. Один только Гэвин не вздрогнул и, казалось, не оглянулся.
— А вы где были, — сказал он, обводя глазами всех, — вы…
— А мы ушли, — сказал Рогри, сын Баки, который тоже оказался тут. Он был человек «Лося» и один из тех, кто вышел из башни Катта живым, хоть и не невредимым, и вообще он при Йиррине — имовалгтане Йиррине — стал превращаться уже в такого человека, каким сам Йиррин был при Гэвине. И сейчас в душе у Рогри старая преданность капитану из Дома Щитов и нарождающаяся преданность капитану из никакого вовсе дома впервые вступили между собою в спор, и ничего он так не желал, как того, чтоб этот спор прекратился.
— Так, — сказал Гэвин.
Дружины уже расходились с совета. Нескольким из них идти к своим лагерям было на юг, мимо лагеря Гэвина, по берегу, так вот — слушайте! — они свернули и пошли в обход. Через песчаный гребень, за которым прячется путаница дюн, в глубь острова. Берег здесь, где стояли шатры Гэвина, конечно, выгибался, как выгибается и посейчас, но если вы побываете на Кажвеле, то уж, верно, поймете, что по ровному песку всегда ближе, чем по этой ряби склонов и тростника.
А все-таки они пошли в обход.
— Вот что, сотоварищи, — сказал Гэвин. — Пусть будет над головой не крыша, так хотя бы полотно, и вы мне все расскажете, что было, по порядку.
И уже в шатре ему рассказали все по порядку — говорил-то по-настоящему Пойг, сын Шолта, время от времени оглядываясь, чтоб его поправили, если что не так. А потом Гэвин, выслушав, сказал, что он обо всем этом думает; и каждое слово его было как удар, но поскольку это и были те слова, на какие они могли рассчитывать, оставалось только терпеть.
В шатре, само собой, оказалась почти одна ближняя дружина, но говорил Гэвин как будто всем.
Он никак не ожидал, сказал он, оказаться капитаном у такой дружины, которая обращается со своим предводителем как с пустым местом, а потом говорит, что это для его же блага. Что они там думали — их дело. Но сообщить, что совет продолжается, — это они должны были. А уж тогда он, Гэвин, сам решал бы, что ему делать.
— Мы должны были? — спросил Пойг у Йиррина.
— Конечно, должны, — сказал тот. И добавил: — Ну и что? Это всего только наше имя.
В их языке «имя», «честь», «слава» — для всего этого слово было одно. Но сейчас, скорее всего, оно значило — «честь».
— Ваше имя — это мое имя, — сказал Гэвин. — И не ваше дело решать, дошло бы там до драки или нет.
—  Ваше имя — это мое имя, — сказал демон. Теперь его уже хватало на целые фразы.
— Убери отсюда этого повторяльщика! — приказал Гэвин.
— Как я его уберу?
— Если он тебя выбрал — знаешь, как, — сказал Гэвин. И добавил: — Демонишко-то, видно, не зря за плащ певца уцепился, — на слова горазд!
Так вот вышло, что и Гэвин на этом берегу сказал кое-что, из чего сделали пословицу.
А еще это прозвучало так, что, мол, Йиррин ни на что не горазд, кроме слов. Лучше Гэвина никто не умел голосом выразить такие вещи. Точнее, ко времени Кажвелы он уже в этом наловчился.
— Я знаю только один способ, как его убрать, — сказал Йиррин. — Вместе со мной.
— А если знаешь, — медленно проговорил Гэвин, — чего сидишь?
И тогда Йиррин действительно ушел. А вскоре разошлись ивсе остальные. Собственно, «разошлись» — это означало только, что ушли люди с «Лося» и в шатре у Гэвина стало обыкновенно — вроде бы просто вечер. Имо рэйк киннит.
А еще какое-то время спустя Рогри подошел к Йиррину, сыну Ранзи, стоящему возле своего шатра, там, где шатер его прикрывал от ветра; перед Йиррином на песке сидел демон, все еще нежась на серебряной кованой маске-застежке и вращая глазами-стебельками, а сын Ранзи смотрел на этого сына Земли и Воды прямо-таки с интересом.
Демон трещал вовсю. Он проговаривал речи нескольких человек одновременно, и оттого невозможно было что-нибудь понять.
— Полюбуйся, — сказал Йиррин. — Я бы на его месте удирал от нас без оглядки, а он сидит. Незачем тебе очеловечиваться, — обратился он к демону. — У человека довольно паршивая жизнь.

Уже и в путах
Хотят увидеть, —

сообщил демон голосом Гэвина, -

Эти людишки своего…

— Заткнись! — рявкнул на него Йиррин. А демон, как видно, дошел уже до того, что не только повторял слова, но и понимал их отчасти, — потому что действительно заткнулся.
Если бы эти стихи стали известны, — они бы уж точно помешали людям на До-Кажвела помнить, что они не хотят ссориться с Гэвином. «Насмешливые стихи» — это для северян тогда было очень серьезно.
— Что он говорит? — выдохнул Рогри. — Он ведь все повторяет, верно?
— Рогри, — сказал Йиррии, — как по-твоему, почему в суде свидетельства от демона не принимаются?
— Потому что они не люди, — ответил Рогри.
— Потому что они все путают. Они не понимают людских вещей, потому и путают, и этот уж тем более — в нем похоже на человека всего чуть-чуть.
— М-да, — с сомнением сказал Рогри.
Демон приподнялся на лапках, как бы в задумчивости, и побежал по песку, волоча застежку, как добычу, за собой. А Йиррин, сын Ранзи, смотрел на него. В самом деле, на совете, где прицепилась к нему эта кроха, вокруг было полным-полно всякого другого серебра.
— Берег выбирает меня, — сказал Йиррин, точно, произнеся вслух, закреплял эти слова в воздухе. — Берег, а не море. Ты тоже считаешь, что никогда мне не быть капитаном?! — добавил он.
— Подумаешь! — сказал Рогри и даже плечами пожал для убедительности. — Ты ж сам сказал — они все путают. Великое дело — демон.
Что же до демона, то застежка ему вскоре надоела. Посидев возле нее немного и повращав еще глазами, он перекинулся на сухой круглый комок водорослей, и ветер тотчас покатил его по песку. В конце концов он зацепился за распорку какого-то шатра да там и остался. Это тоже было неплохое место, где можно замереть в неподвижности.

Наперед, когда, —

произнес он, -

Открывать совет
Будет Гэвин, сын Гэвира, —
Если он еще
Хоть когда-нибудь
Будет открывать
Советы! — надо, чтоб он был
Стреножен, как конь!

Потом внутри у демона что-то зашелестело и зафыркало. Это он учился смеяться.
Смеяться не так, как бездумно хохочут демоны — просто потому, что им радостно существовать на свете, — а по-людски.
Странным был этот вечер на Кажвеле. И странной — ночь. Если стража возле кораблей у каждой из дружин стояла не больше положенного, то это не означает, что все остальные не спали вполуха и вполглаза. А еще — рассказывают в скелах — после вечерней еды к Сколтисам в шатер собралось несколько человек; даже и Кормайс Баклан пришел, хоть вид у него и был нахально-настороженный; на совете-то ведь они не успели по-настоящему обсудить, что станут делать теперь, потому что торопились закрыть совет — непонятно было еще, что ждать от Гэвина; да и теперь всю ночь за лагерем хозяина «Дубового Борта» следили со всех сторон.
Утром туда пришел Сколтис; казалось, поступать так, как будто ничего особенного не происходит, сделалось тут для всех прямо делом чести, но это — это уже было «имо рэйк киннит» такое, что страшно становилось. Но очень может быть, что Сколтис при этом чувствовал себя как его дед, когда нырял в Водопад Коня, и понимал, что найдутся люди, которые посмотрят на это так же.
— Я должен еще что-то сказать? — спросил Гэвин. 
А ведь Сколтис знал, что один его вид уже действует на Гэвина, будто на коня слепень. Тьма его разберет, этого человека по имени Сколтис, сын Сколтиса, прозванного Камень-на-Плече, по любимой его застежке с самоцветом.
— Место сбора, —  сказал он.
— У меня есть ваши Метки. У вас — Метки «Дубового Борта». Не потеряемся как-нибудь, — сказал Гэвин.
— Хорошо, — сказал Сколтис. Только и было всего разговору. Гэвин вышел из своего шатра уже пополудни, когда на берегу остались кострища и следы от шатров, а у берега стояли одни только «Лось» и «Дубовый Борт». Даже килитту — уже без корабельного леса — они увели с собой, а ведь это была общая добыча, вместе ее загоняли. Впрочем, Кормайс на нее с самого начала глаз положил, утверждая, что у него есть знакомый купец, которому выгоднее всего продавать корабли.
На следующее утро и эти две «змеи», последние из оставшихся на Кажвеле, тоже ушли в море и через некоторое время подняли черные «волчьи» паруса.
Гэвин вел «Дубовый Борт» на юг. Его приказов теперь уж вовсе никто не понимал, может быть — и он сам. Внешне это выглядело так, что они охотятся как шесть ночей назад. Имо рэйк киннит.
Гэвин с Йиррином теперь больше не разговаривали. Потому что с Йиррином теперь тоже разговаривал только Гэвин-с-Доброй-Удачей, Канмели Гэвин, Гэвин Морское Сердце, Гэвин Обманщик и сколько там еще прозвищ, — не подпускающий к своей душе никого не то что на десять — на сто шагов. А с Гэвином разговаривал имовалгтан Йиррин Залтейгд. И, кроме того, о чем положено разговаривать капитанам между собой, они не произносили ни полсловечка.
Кое-кому на этих кораблях под черными «волчьими» парусами — особенно Рогри, сыну Ваки, — от этого хотелось просто-таки выть по-волчьи. А Пойг, сын Шолта, все время думал о том, что они ведь не охотятся — они просто спускаются на юг, вслед ушедшим кораблям.
На второй день плавания впереди вынырнуло кайянское побережье. Море было пустым, словно выметенное. Они свернули на запад и на следующий день прошли мимо Певкины, где теперь уже никто не поджидал на своих лодках одинокие корабли. Серые и розовые скалы торчали из моря, как зубы. С юга, куда дул ветер, серые тучи поднимались в небо, заставляя Фаги качать головой.
Назавтра, незадолго до бухты Кора, где лежит второй из портов Кайяны, Тель-Кора, Гэвин приказал ворочать мористее, и целый день они на полном ходу путались между островками Кайнум, при ветре в правый борт. «Ветер меняется», — сказал Фаги. Поэтому следующий день две «змеи» провели на стоянке под берегом одного из островков.
Утром на другой стороне пролива девочка пасла десяток коз. Девочке чужие корабли, стоящие далеко внизу, без парусов и мачт, казались чем-то невероятным и совершенно непохожим на все, связанное с козами и козлятами. В этих скалах горцы могут прятаться хоть всю жизнь, а нравы у них жесткие, как и здешние камни, да и луки их с накладками из козьих рогов годятся кое на что. И когда разбивается на здешних скалах корабль — для них счастье, вон сколько добра привалило, а несчастье, когда приезжает достойный плантатор и ликтор с Кайяны, который невесть почему считает эти островишки своим владением, несчастье, потому что нужно ему устраивать прием, угощать козьими сырами и выпроваживать обратно, надеясь, что он в свои владения больше не явится. Жили себе с управляющим, ладили мирно-тихо — и дальше будем жить.
А в первом дневном часу по верхушкам скал поползли тучи, девочка, кутаясь в кожушок, погнала коз в загон, и когда она закрывала плетеную дверь загона, на кожушке ее и на нечесаных волосах уже плотно лежали водяные капли. Потом сорвался шторм, и якоря «змей» стонали на скалистом дне.
На следующее утро не так уж далеко от пролива с « Дубового Борта» приметили впереди слева парус. Впрочем, с «Лося» его приметили тоже. Крохотное суденышко бежало впереди них. Для спасения от пиратов есть только два способа: отправлять торговые корабли хорошо охраняемыми караванами или наоборот — перевозить грузы и пассажиров понемногу, россыпью крох с быстрыми треугольными парусами, надеясь, что на все эти фандуки, дарды и кангии северных «змей» попросту не хватит. Какая-то часть проскочит, а какая-то — что ж поделать — нет.
«Дубовый Борт» и «Лось» сразу стали расходиться в разные стороны, захватывая кангий в клещи.
Точнее сказать, они попросту показали, что деваться ему некуда — при желании его запрут с легкостью. Кормщик на кангий не поверил и попытался свернуть к берегу, но тут же «Дубовый Борт» встал ему поперек курса. Это была игра лисицы с мышью. Все это понимали. Правда, на «Дубовом Борте» «старший носа» получил приказ держать своих людей наготове, но эти доспехи и щиты были так — для устрашения.
Корабельщики на кангии обреченно спустили парус. После чего, уж как водится, начались переговоры. Гэвину не понравилось то, что мышь пыталась удрать, а с другой стороны, ему это понравилось, — возможно, мышь была богата.
— Что у вас? — крикнул он. — И смотри, кормщик, не ври, — все равно ведь я твою утку перепотрошу до последней досочки.
— Ничего у меня нет, — сказал тот. — Путника везем. Путники у меня люди богатые, они вам заплатят. — Потом он вдруг сплюнул и рявкнул: — А, забирайте хоть и меня с душой вместе! Говорила тамошняя колдунья — не выходи, под Балли-Кри чужие корабли вечор видали! Ах ты ж… — и дальше следовала ругань, понятная даже тому, кого не обучали «языку корабельщиков» при помощи недлинного, простенького южного заклинания, которое северянам, правда, в то время все равно не нравилось, — после него полчаса в голове шумит, как будто мысли всех людей вокруг подцепил.
Путник и вправду был богатый. Достойный плантатор и ликтор возвращался к себе на Кайяну, домой.
Он перешел на «Дубовый борт» внешне так же спокойно, как если бы это было еще одно судно, подрядившееся довезти его. Из его свиты Гэвин взял только одного человека. Этот человек стоял возле плантатора и ликтора так прочно, как будто бы имел к плантаторовой фигуре отношение такое же, как дорожный плащ или шляпа — довольно странная шляпа, что-то вроде берета с наушниками на меху. Чего только не носят эти люди на юге!
Стоящий на корме кангия плантатор (достойный путник вышел туда, когда подходила лодка с «Дубового Борта») поглядел на Гэвина, на «Дубовый Борт», на «Лося», виднеющегося в отдалении, на кормщика, а потом сказал:
— Возможно, я был неправ, когда побуждал вас торопиться с выходом в нынешнее утро, но теперь уже ничего не поделаешь.
«Я выжму из него четыреста сотен серебром», — подумал Гэвин.
Вероятно, все это было именно так. А может быть, и не так.
Во всяком случае, так это должно было быть у Гэвина-с-Доброй-Удачей, и он уж постарался не отступить в сторону ни на шаг.
Насмешливые стихи — это в то время для северян было очень серьезно.
Конечно, составлять их не перестали. Однако в открытую… Либо для совсем уж врага, либо лучше после этого сразу засесть у себя в доме, сложить поближе все оружие, какое под рукой есть, и созвать туда с собою друзей и родичей.
Обычно же изобретали какие-нибудь обходные способы. Самым простым было, конечно, не назваться. Вот насчет той пряди в восемь строк, которую рассказывали остроумные люди о схватке на Плоском Мысу, где погиб дед Хилса Йолмурфара, и которая в нашей повести сказана тоже, — так и не нашли автора, хотя рассказывали ее все охотно.
Подумывали в свое время сразу на трех разных любителей такие стихи прилаживать; каждый из них был шутник либо злоречивец, однако все трое отговаривались и утверждали убедительно, что в первый раз сами услышали от того-то и того-то, а затем дальше передавали, отчего бы нет; словом, так это дело и не выяснилось. Будь что-нибудь, кроме подозрений, Хилс, сын Моди, так бы это не оставил, да и кроме его отца в той схватке погибли либо побывали некоторые состоятельные люди, отчего назваться никто не посмел. Одни из обходных способов изобрел сам Йиррин: эти вот восхвалительные с насмешкой песни-споры, где автор делает вид, что с восхвалнтелем он во всем заодно, а насчет хулителей удивляется: откуда только могут браться на свете напраслинники и злоречивцы? — да и то, не мирволь к нему так Гэвин, а побольше досадуй, да поменьше смейся Кетиль, котopoй выпала сомнительная честь стать героиней первой «йирринэзалт» на свете, — сыну Ранзи это тоже бы так просто не сошло.
Ну а способ подревней и в то время почаще применяемый, тем более что подходил и для совсем коротких стихов, но и почитался как требующий искусства, — это сложить стихи так, чтоб можно было их истолковать на обе стороны: и на восхвалительиую, и на хулительную. Вот те стихи, которые в начале нынешнего лета заказал сложить певцу в своей дружине — не Палли Каше, а другому — насчет Йиррина Сколтиг, сын Сколтиса, были именно из таких: 

Будь у Гэвина
«Змей» и побольше,
Ему ведь для каждой из них
Легко отыскать
Князя волн, что б смог
Почитать себя
Уж наверняка
Первым из
Своего рода.

Здесь восхваление нарочито велико, а пышное «князь волн» — одна из замен слов «морской князь», как зовут капитанов порой, — как бы прикрывает, а на деле подчеркивает то, что певец Йиррина не называет ни «имовалгтан», ни, напротив, «валгтан».
Сколтиг некоторое время охотно повторял эти стихи и приятели его тоже. Возможно, он считал, что ему, раз он сын Сколтиса Широкий Пир,  не говоря уж о его братьях, ничего не посмеет сделать ни Гэвин, который был там назван по имени, ни Йиррин, который не назван. Что же до Гэвина, то он или предпочел истолковать их как хвалу, или одна Чьянвена у него тогда была на уме, или он полагал, что Йиррину не нужно напоминать, как на такое отвечают, — или все это вместе. А Йиррин, уж конечно, не затруднился бы подыскать слова для подобных же стихов в ответ, ибо искусства унего на это хватало, — но именно в то время он полагал, что теперь должен отвечать на такие вещи не как певец, а как капитан.
И что единственный ответ — это добиться как можно скорее того, чтобы ни у кого раздумий не возникало, как его называть, капитаном или как бы капитаном.
Возможно, он считал бы иначе потом, когда сделался бы более зрелым человеком. Очень может быть.
А мы, пожалуй, вернемся к словам о том, чем были для тогдашних люден насмешливые стихи.
Кроме повода для войны, и распрь, и убийств, они бывали еще и весной, проращивающей травы и дающей овцам руно и скоту приплод. На весенних плясках, на праздниках компания парней и компания девушек обменивались в веселой перебранке такими четверостишиями, что иные из них, скажи их не на праздник и не в стихах, а просто так, были б прямо возмутительны; но это ведь вы можете услышать в любой деревне в это время и до сих пор. Попробуйте-ка, встаньте против них! Чего только не наговорят вам веселые девчонки: и лысый, и хромой, и дурак, и не ходи к нам на круг, все одно не дадим тебе ни одной, самой неказистой, не про вас такие, как мы, красавицы, а подайте нам молодого да кудрявого! И если вы такой же молодой и кудрявый, каким был Йиррин, когда ему говорили все это две тысячи лет назад, то отвечайте смело:

Красавицам ведь
Краса не на век,
Пожелтеете, как брюква,
Да раскаетесь!..

А если нет, тогда, конечно, лучше не ходить туда… А еще они бывали преступлением.
Кялгья, хулительная песня, сделанная в надлежащем размере и правильно исполненная, — за это можно было судить на сходе, но обычно до схода не дотягивали, а разбирались по-свойски, но при этом и побаивались — в таких песнях есть что-то, похожее на колдовство и на Темное колдовство.
Насмешливые же стихи, написанные в любом размере и хоть в две строки, но о людях, живущих в одном доме (не одни лишь родичи), если никто из них не проезжий гость, — это тоже ужебыло преступление. Так, можно, хотя это и дурно, обрюхатить троюродную сестру, — но не родную.
Это было не для схода. По закону это было подсудно домохозяину, кроме всей прочей власти над домочадцами, что у него есть, а в его воле было поступить как угодно — до смертоубийства самому или кому он повелит. Община-округа отдавала это дело ему, а дальше не вмешивалась. Возможно, потому, что это считалось не самым важным преступлением, а возможно, потому, что слишком междустенным, внутренним, своим.
Не знаю уж, право, — так ли часто это бывало, но наши предки любили в законах все предусмотреть, — так вот, не знаю, в скольких краях всего, но и в Хюдагбо, и в Эльясебо был закон, где говорилось, что после ни наказанному, ни его родне не полагается требовать и брать виры ни за смерть, ни за увечья.
Чтоб подтвердить это, нужно было только присягнуть с двумя (в Эльясебо с четырьмя) соприсяжниками при четырех домохозяевах-соседях, что все именно так и случилось, а стихи можно было и не приводить. Но присягали, конечно, еще реже. Только если родичи работника, или дружинника, жившего в кормлении, или мужа, если он жил (иль живет) у жениной родни, учиняли шум и домогательства, и пытались подать в суд за «незаконное нападение»… и так далее, и надобно было им заткнуть рот. У Йиррина не было родственников. Во всяком случае, родственников, которые стали бы учинять шум.

ПОВЕСТЬ О СИДАЛАНЕ

По утрам бани Эзехез работал у себя дома: Рият знала это и торопилась, чтобы застать главу могущественной семьи Претави, заправляющей Малым Советом (увы, не всею Кайяной), прежде чем он отправится куда-нибудь по делам или для встреч. Паланкин Прибрежной Колдуньи приостановился на выстуженной ветром-горняком улице, в то время как один из двух ее скороходов изъяснялся в арке ворот с незримым во тьме окошка привратником, прося гостеприимства и доступа в первый двор для паланкинщиков и свиты своей госпожи и сообщения почтенному казначею Малого Совета (одному из двух казначеев) о том, что Рият, кустодитор побережий, желала бы разговора с ним.
Возможно, — подумала Рият, — лучше было бы обойтись без слова «кустодитор» и привкуса, который оно придает ее посещению. С другой стороны, она приехала именно как кустодитор. Она волновалась, и любая мелочь в предстоящем разговоре казалась ей способной все решить. Тем более что на свете есть слова, которые нельзя считать мелочью.
В последние три года со словами стали обращаться очень осторожно, если эти слова (и должности, что ими звались) пришли из Хиджары. Кустодитора, если ж требовала служба, многие нынче предпочитали звать Прибрежной Колдуньей. Сама-то Рият была чужестранкой здесь, для нее оба слова были одинаково чужими, но, поживши в столичном Сидалане, начинаешь понимать привкус слов. Бани Эзехез был в своей зимней «комнате бдений» и не вставал с возвышения, на котором уютно сидел, скрестив ноги и закутавшись в теплый халат; но зато его писец (человек ловкий, знающий и часто незаменимый), отложивши ради этого доску и прибор для туши, почтительно ввел Рият через плотные мягкие занавеси, постелил для нее покрывало на возвышении и придвинул вторую жаровню так, чтобы к ней шло тепло, — покуда почтенный хозяин и гостья обменивались первыми словами.
— Как пламенеют твои щеки, — поприветствовал бани Эзехез колдунью модным комплиментом. — У тебя столь здоровый вид, что они ярки, как две свечи.
— Колдуньи всегда хорошо выглядят, — отклонила комплимент Рият, как это положено по правилам учтивости, — но достойно удивления то, как свеж и бодр ты, обремененный столь многими заботами. Дела не портят цвета твоих щек, бани Эзехез.
Бесшумно ступая, писец уже ушел, и за ним сомкнулись теплые занавеси.
— Какое там, — отвечал бани Эзехез, — они иссушили меня, и лицом я стал желт, как цвет шафрана. Это свет от жаровни льстит мне. А дело, с которым ты пришла, должно быть, сроднит мое лицо с шафраном еще больше.
— Некоторое число дней назад, — проговорила Рият, — ты просил меня проследить за поездкой человека из семьи Кайнуви, отправляющегося на острова Кайнум, что носят с его семьей одно имя.
Такая просьба не обрадовала ее. «Он хиджарез, — сказала она тогда, — он совершено явный хиджарез, но этих его воззрений на то ведь только и хватает, чтобы купить себе должность ликтора». Эта чужеродная и непонятная, скопированная некогда без никакой к тому надобности вещь превратилась на Кайяне в почетную ненужность, которую исполняли, не выезжая из своих поместий; а потом вот сделалась поводом для выражения политических симпатий.
— Весь его характер можно уложить в два слова: «высокомерная лень»; лень не даст ему участвовать в чем-нибудь, а высокомерие — позволить, чтобы его деньгами или именем воспользовался кто-то другой. И мне было бы очень горько, если бы человек столь почтенного родства, не обиженный деньгами и умом, оказался замешай в чем-то недобром. Он безопасен — это кажется очевидным. Однако, — значительно проговорил бани Эзехез, — я могу ошибаться, как ошибается всякий человек, пытаясь оценить другого. А очевидные вещи могут быть нарочно сделаны столь очевидными.
Рият могла только мысленно вздохнуть. Где в бани Эзехезе заканчиваются истинные подозрения и начинаются чувства казначея, ему самому трудно было бы определить.
Конфискации тоже кормят казну.
А казна в то время непрестанно бывала голодна. Будущий порт в бухте Сиалоа приносил пока одни расходы; серебра в кайянской серебряной монете становилось все меньше, а меди все больше, но это, временно помогая, приносило новые сложности. Способы, какими добывало деньги казначейство, становились необыкновенными.
С другой стороны Малый Совет осаждали тревожные вести со всех концов, а единственным войском, на какое он мог положиться при любых обстоятельствах, оставалась наемная дружина «мореглазых».
— Благоразумные люди предпочитают сейчас быть дома, а не мерить морскую глубь, — продолжал бани Эзехез.
— О намерении отправиться осенью взглянуть на свои острова он заговаривал еще зимою; но, если бы дело шло о том лишь, чтобы увидать, как там нищенствуют горцы на его островах, можно было бы и отложить поездку до более безопасных времен.
Сама Рият полагала, что бани Вилийасу просто лень было менять однажды принятое решение о поездке. Но она согласилась.
— Я помню это, достойная Рият. И те, — продолжал бани Эзехез, — несколько мимолетных слов, которыми мы обменялись позавчера, повстречавшись в доме друзей, меня не утешили.
«Встреча в доме друзей» — так именовались приемы, что давали у себя в Сидалане видные сановники.
— О нет, совсем не утешили. «Пока нет ничего подозрительного» — это неправильные слова.
Это был давнишний разговор, и Рият не хотелось его возобновлять.
— О бани Эзехез, — вздохнула она, — чья мудрость равна лишь занятости делами, из-за которых невозможно отвлекать свою память для моих неважных разъяснений. Методы, которыми я выбираю время для наблюдений, конечно, не совершенны. Но они самые надежные из тех, которые я знаю. Четыре против одного, что сотвори этот человек что-нибудь недоброе, я ничего не смогу сделать, потому что следить за ним от одного заката до другого я не могу. У меня еще четырнадцать человек, за которыми ты тоже просил приглядывать, и восемьдесят шесть Мест на побережье.
— По крайней мере ночью, когда ты не можешь следить за Местами…
— А ночью он спит. Не знаю, что еще можно делать в темноте, а ночью в зеркале оказывается видна одна темнота.
— Ты горячишься, о Прибрежная Колдунья.
— Для меня ровным счетом ничего не значит то, что это бани Вилийас, а не бани Тевез, бани Павез или лодочник из порта, — возразила Рият. — Ты ведь знаешь, бани, что я не становлюсь добрей к человеку оттого, что оказывалась вблизи от него.
— Добрая Рият, после того как ты сказала мне, что тебе просто нужно было мое семя, — ибо семя мужчины почти так же, как его свежая кровь, годится для вычисления его Имени-в-Волшебстве, — я не сомневался бы больше в этом, если бы даже прежде испытывал сомнения.
— Это было не совсем так, — сказала Рият, мягко соскальзывая с «гостевого места с возвышением», и улыбнулась. — Это было не только ради Имени-в-Волшебстве. А если я горячусь, то сейчас ты, может быть, и сам увидишь, за чего. — Зеркало было уже настроено, и ей оставалось только вынуть его из изящного лакового чехла; Рият полагала, что вода найдется где-нибудь прямо здесь, в комнате, и точно — в оставленном писцом приборе для туши стояла чистая вода, предназначенная для смывания неверно написанных знаков с табличек. Продолжая рассказывать, она выплеснула на зеркало почти полгоршочка. Бронза потемнела, втянув в себя отражение лица Прибрежной Колдуньи и шерстяной обивки стены у нее за плечом; в следующее мгновение бессловесная нить приказа вздрогнула между Рият и зеркалом, и отражение исчезло, сменяясь толстыми темными досками и фигурой человека в дорожном плаще, что виднелась над ними по пояс.
Человек смотрел вниз, вцепившись руками в доски фальшборта, и на лице его, которое плотно обтягивала своими наушниками теплая акрима на меху, напряженно застыло выражение благодушного внимания к бегу волн, проносящихся у него перед глазами. Потом Рият приказала изображению немного отодвинуться, и теперь в нем появился еще и доверенный раб бани Вилийаса, как всегда, стоящий от него по левую руку, и с другой стороны — закрепленное вспомогательное рулевое весло, то есть его рукоять, часть кормовой палубы и несколько человек на ней, видных только мельком. Потом корабль, который видела в зеркале Рият, отодвинулся еще дальше: над ним выгибался черный треугольный парус острым концом вниз; и парус, и длинный низкий корпус почти сливались с темными волнами.
Рият передала зеркало бани Эзехезу, повторив для него те же ракурсы в той же последовательности, но помедленнее, чтоб он мог рассмотреть. (Бани Эзехез утверждал, что годы и знаки, выписанные тушью, испортили ему зрение. Но Рият знала, что на самом деле видит он превосходно.) Попутно она объясняла казначею кое-что из того, что проходило перед его глазами; на корме «змеи» за это время почти ничего не переменилось. Чтобы отдать зеркало бани Эзехезу, ей пришлось придвинуться довольно близко — не снимать же зеркало с серебряной цепочки, которой оно прикреплено к поясу.
— Итак, ты видела только то, как его перевозили в эту… «змею» в открытом море.
— И тогда я стала наблюдать уже почти непрерывно. Но здесь — ты видишь — ничего не происходит, они идут на юг, только и всего.
— А достойный бани Вилийас взирает на бег волн с кормы, как гость. И это, — добавил Эзехез, — ты называешь «не подозрительно», добрая Рият?
— Если его не тащат за кормой на веревке, чтоб был сговорчивей насчет выкупа, — это еще не значит, что он не пленник, бани. И ты ведь видел вымпелы. Позволь, я покажу еще раз.
Чтобы разговаривать было удобнее, она уже присела на край возвышения рядом с казначеем. Подумав, Рият развернула слегка изображение — фигура бани Вилийаса по-прежнему была в середине, да и не могла она оказаться нигде в ином месте, но теперь вымпелы над верхней кормовой палубой стали видны полностью, так как их разворачивал ветер.
— Он идет под своими знаками, — проговорила Рият. — Они все всегда ходят под своими знаками. Если бы он не ушел в каюту, я бы и его самого тебе показала. Но вымпелы — вот эти два прямоугольника, — и есть щиты, белый и черный. Это так же надежно, как если бы на корабле был парус из пурпурной мисской парчи. Может, они когда-нибудь и поднимают чужие вымпелы, но я такого не слыхала, бани Эзехез.
— По-твоему, из-за этого опасаться следует м е н ь ш е?
— Бани! — качнула она головой. — «Мореглазый» будет служить любому, кто заплатит достаточно, но нанять Канмели — на это не хватит серебра Вилийаса и всех хиджарез вместе. Нет, дело просто в случайности и в выкупе.
— Ты хочешь, чтобы и я был в этом уверен? — сказал бани Эзехез.
— Да.
Одновременно Рият отодвигала изображение так, что в бронзовой рамке теперь были видны две «змеи», идущие одним курсом, но довольно широко разойдясь друг от друга, — чтобы был больше обзор у дозорщиков, выглядывающих добычу.
— Потому что от этого зависит то, что ты хочешь попросить?
— О бани, как ты мудр, — выдохнула Рият.
Изображение вдруг пошло зеленовато-радужными кольцами, в верхней части зеркала пропало, и эта светлая матовая поверхность отшлифованной бронзы стала стремительно расходиться дальше.
— Вода почти высохла, — проговорила Рият. — Как тут жарко! — Но она не поднялась, чтобы смочить зеркало заново. Бани Эзехез все еще держал зеркало у себя. А Прибрежная Колдунья уже придвинулась к нему совсем близко.
— Как много ты хочешь просить, Рият? — сказал бани Эзехез.
— Это ведь будут деньги не из твоей казны, а от Светлой и Могущественной. — Хиджару в то время многие, и не только на острове Алого Дракона, избегали называть по имени самого города. — Быть может, ты думаешь, она не заплатит? Заплатит. Зря разве Светлая и Могущественная, Владеющая Двумя Мечами, объявляла об этом во всех портах? Им просто придется теперь платить. А я отдам из этих денег в казну сколько ты захочешь — треть… половину… ну, может быть, даже две трети.
— Я хочу знать все, а не часть.
— Всего две «змеи». Они идут на юг, вдоль нашего побережья. Да я буду следить, куда они идут. Вилийас на борту «Бирглит», значит, глядя на него, я смогу смотреть на «Бирглит», вот как сейчас. Все остальное придется отложить, — продолжала Рият, — но дело того стоит. Я не знаю, почему теперь он всего с двумя мачтами и надолго ли это, так что надобно спешить, пока их не стало больше. А если успеем — может быть, Светлой и Могущественной придется даже платить ту награду, что в пять раз больше, чем за мертвого! Я могу выехать сегодня, сразу — и тогда на том берегу, в Тель-Претве, буду завтра около полудня.
— Ночью, — сказал бани Эзехез. — Через горы. Ты хочешь, чтобы тамошние дороги и разбойники лишили Алого Дракона его Прибрежной Колдуньи.
— Бани, я выслушаю все, что тебе не нравится, но пусть это будет все сразу, когда ты дослушаешь.
Он дослушал. Рият знала, что на самом деле бани Эзехез вовсе не осторожный человек. Осторожный не был бы сейчас казначеем, не был бы владельцем бухты Сиалоа и вообще не был бы Претави, а постарался бы укрыться в тихом уголке, в поместье с зимним и летним домами и фонтанами во внутреннем дворе, а впрочем, можно и без фонтанов. Кроме того, она знала, что бани Эзехез — когда приходится принимать решения — нередко просто делает вид, что ему нужно посоветоваться с другими членами семьи, а сейчас и вовсе перед ним было предложение, где без остальных Претави можно обойтись.
— Я знал, что ты колдунья, Рият, — сказал он, — но я не знал, что ты еще и сказочница. Военные галеры выйдут в море по приказу кустодитора, даже если им придется оторваться чересчур от берега. Здесь тебе не нужно ничего от меня. Корабль — допустим, я действительно отправлю послание в нашу контору в Тель-Претве, и тебе выделят, скажем, «Девчонку из Синтры». Но корабельщиков я не смогу выделить. Где ты найдешь корабельщиков, достойная Рият, согласных играть в эту игру? В море нечасто ходят самоубийцы.
— Увы, — сказала Рият, — там и вправду нужны будут матросы и кормщик, чтобы старались за совесть, а не за страх. Но ведь ты знаешь, — еще более вкрадчиво продолжала она, — что меня слушаются все три заклинания из Триады Сиаджа. Сколько человек на «Девчонке из Синтры», о бани Эзехез?
— Семь, — отвечал тот. Чтобы рассказать все о любом из своих кораблей, своих предприятий и своих сделок, ему не надо было заглядывать в таблички.
— Стало быть, ты уступишь мне трех демонов, и корабельщики у меня будут. Заметь, — добавила она, — я ведь тоже скупаю очеловечившихся демонов, только мне это труднее — у меня же нет стольких агентов, и торговых контор тоже нет. Но четырех я возьму своих — это все, что у меня есть, иначе я бы не просила, бани Эзехез.
— Ты увидела это в зеркале, — сказал он.
— Я увидела это в зеркале, — согласилась Рият.
— Ты и впрямь составляешь надежные выборки, достойная Рият, — сказал бани Эзехез.
— Да, я опасна. Ты ведь тоже опасен для меня. Ты очень опасен для меня, бани Эзехез. Ты особенно опасен вот сейчас, когда держишь мое зеркало в руках, а я — точно невольница, которая отдала господину свою цепь и власть над собой, ты очень опасен, поверь. — Ее голос едва заметно изменился. И теперь слово «опасен» означало уже совсем другое.
— Чем может быть опасен старый, дряхлый причальный брус для быстроходной дарды, которая забросила на него свою цепь на то время, пока она стоит у причала?
—  Хотя бы тем, что он не такой уж и дряхлый, — негромко засмеялась Рият.
При всей своей искушенности она была весьма простодушна в отношении своих женских чар, а заодно и того, чем можно польстить мужчине лучше всего. И, может быть, ошибалась в силу этого простодушия; а может быть, и нет.
— Ты становишься тоже все опаснее, Рият, — сказал он. Рият не отодвигалась. Только ее голос опять стал деловитым.
— Когда тебе понадобились бы двойники, ты меня позвал бы, кого же еще? Просто я узнала бы в последний момент. А так я знаю заранее. Только и всего.
— А если какой-нибудь случай, из-за которого мне понадобится сырье для двойников, придет завтра? И не хватит как раз тех трех, которых ты заберешь?
— На это можно ставить десять тысяч против одного, — вздохнула Рият. — И я, конечно, заплачу за них.
— Заплати, — согласился бани Эзехез.
— Зато представь себе, что можно выиграть. Шестьдесят тысяч — хорошо, пусть даже двенадцать! И к тому же…
Алый Дракон еще не осмеливался открыто противостоять хиджарским Двум Мечам или хотя бы требовать пересмотра союзнических договоров. Но семья Претави (точнее — бани Эзехез клича Претави и бани Симлуз клича Претави) приобрела кусок побережья в проливе Аалбай, где торговцы из Кайяны появлялись все чаще и добивались влияния и сделок в столицах тамошних государей все больше, пользуясь тем, что эта внутренняя и не очень выгодная торговля была оставлена Светлой и Могущественной в небрежении. Затем оказалось, что Кайянская республика строит там порт, оправдывая это в глазах верховенствующей союзницы нуждами своего хлебного ввоза, — порт, в который могли бы заходить зерновозы с наибольшей осадкой и курсировать напрямую между бухтой Сиалоа и Тель-Мусватом — портом Сидалана. То, что в подобный порт должен потом хлынуть вывоз со всего региона, вслух не произносилось.
Затем вблизи Сиалоа стали патрулировать в море военные корабли с алым драконом на парусах, хоть и без опознавательных знаков Кайяны. И если Сидалан использовал панику, рожденную кораблями Канмели Гэвина в Гийт-Чанта-Гийт, для того, чтобы галеры салым драконом оказались столь далеко от кайянского побережья, — то недавнюю встречу этих галер с чернопарусными «змеями» вблизи от будущего Тель-Сиалоа, окончившуюся для них столь печально, Хиджара использовала, чтобы ее официарий в Сидалане спросил бани Эзехеза, не кажется ли тому, что разумнее и безопасней будет поставить охрану его владений в бухте Сиалоа под контроль обеих стран-союзниц.
Это было позавчера, на той же самой «встрече в доме друзей».
Бани Эзехез уклонился от ответа и перевел разговор на свою непомерную занятость делами казначейства.
Голова Канмели была бы неплохим ответом на вопрос, прозвучавший два дня назад, ответом, впечатлений от которого хватило бы на несколько недель. Но, с другой стороны, такой ответ мог быть воспринят как открытый вызов.
— Ты отличная сказочница, Рият, — сказал бани Эзехез. — А ведь все это ты извлекла из того, что наблюдала за вещами вот в этом зеркале за время, которого хватит, чтоб в часах утекло на два пальца воды. — Затем он добавил, возвращая ей зеркало: — А что будет, если ты понаблюдаешь еще на один палец? Может быть, увидишь такое, что поломает всю сказку.
«Ему все-таки кажется, что я отношусь к этому делу не просто так, что для меня тут чересчур много личного, — подумала Рият. — И он ведь прав; только толкует он это личное наверняка неверно. А если я повторю еще раз, что бани Вилийас тут ни при чем, он мне еще больше не поверит».
— Я хочу рассказать, что мне приходится обычно видеть, — проговорила она медленно, далее с затаенной угрозой или, может быть, яростью. — И если уж точно говорить — то н е видеть. Потому что, когда на таком вот корабле с черными парусами решают ограбить наши берега, они пристают в темную ночь, такую темную — разве что сумасшедший рыбак выйдет в море менять сети; а потом все, кто бы мог сообщить о нападении, оказываются перебиты прежде, чем заметят где шевеление, — иногда прямо у себя в постелях. Потом на берегу все переворачивают вверх дном и уходят — еще до рассвета, а когда я их вижу, они уже в море — и вот тогда я смотрю, как они ныряют за горизонт, с этими своими нахальными вымпелами над кормой!
— И я начинаю, — добавила она, — думать: все, что я делаю как Прибрежная Колдунья, бессмысленно, и только на то я здесь и нужна, чтоб подглядывать за заговорщиками. Конечно, бывает, я их давлю: или патруль поспеет-таки вовремя, или еще что-нибудь. Это их разве останавливает? Не останавливало никогда, и не остановит. Только и меняется, что они лезут опять, в тех же местах, но с новыми уловками, или в новых местах со старыми уловками, а мы за ними не поспеваем и не будем поспевать, потому что никого нельзя догнать, если бежать за ним следом. И знаешь, что нужно, чтоб поспевать за ними?
Обнаружилось вдруг, что Рият уже давно не сидит, а стоя выговаривает все это не то бани Эзехезу, не то стене за ним.
— Чтобы научиться что-то с ними делать — и не только с ними, — может быть, я и ошибаюсь, бани, но просто-напросто нужно научиться быть такими, как они. Сумасшедшими, быстрыми и безжалостными. Очень сумасшедшими, очень быстрыми и очень безжалостными. А пока, все останется, как сейчас, — я буду смотреть, как они уходят от берегов, за охрану которых мне платят, между прочим, — и хохочут — и я знаю, над кем они хохочут: надо мной!!!
— Ты это говоришь, — негромко спросил бани Эзехез, — о «мореглазых»? Или обо всех пиратах?
— Какие могут быть ещепираты? Они истребили всех остальных. — Это было преувеличение, конечно; но в Гийт-Чанта-Гийт это было не очень большое преувеличение. — Они не любят соперников. Как и Хиджара.
— Быть может, ты все же взглянешь на то, что происходит сейчас на этой самой «Бирглит», достойная?
Рият послушно повернулась, не забыв при этом, что движения ее должны оставаться плавными и гибкими, как у двадцатилетней. Но все-таки в то мгновение, когда она, подойдя к подстилке писца, нагибалась за водой, ей показалось вдруг, что весь напор, пригнавший ее сегодня с утра в этот дом, где почтенный казначей утром — обычно — работает, принимая посещения только в необыкновенных случаях, напор, рожденный счастливой идеей и стечением счастливых обстоятельств, иссяк вместе с этой последней вспышкой — и теперь, если бани Эзехез, почтенный и многомудрый, не согласится с ее предложением, она будет ему благодарна и признает, что это благоразумно. Но она этого ему никогда не простит.
Рият выплеснула на зеркало остаток воды из горшочка, не заботясь о том, что большая часть проливается на пол.
Две «змеи» по-прежнему шли на юг.
— Мне придется послать с тобой Дэге, — проговорил бани Эзехез, не глядя на нее. Дэге — так звали писца.
Потом он объяснил, поморщившись страдальчески:
— Мне ведь нужно нынче после полудня быть на нашей верфи в Тель-Мусвате — а нынче такой ветер!
— Дэге отдаст тебе троих, которых выберет он, — добавил еще бани Эзехез.
— Я.
— Достойная Рият, — возразил казначей, — он их знает, а ты их увидишь в первый раз. И я хочу, — сказал он еще, — чтобы ты помнила собственные слова: «Мы должны научиться быть безжалостными».
Он чувствовал себя старым, очень старым. А ведь Рият была из таких женщин, рядом с которыми поневоле человек делается моложе. Но некоторое время назад она произносила слова, которых не ожидаешь от женщины, ибо политика на языке, каким говорят люди на острове Алого Дракона, зовется пи-апиш — «дело мужей».
— Вилийас из клича Кайнуви? — спросила Рият. — Ты о нем?
— О ком бы то ни было.
«Я была дурой, что спросила вслух», — подумала Рият.

ПОВЕСТЬ О МОРЕ, ЧТО МЕЖДУ ДОЙАС-КАЙНУМ И ЗАПАДНЫМ ПОБЕРЕЖЬЕМ ДО-КАЙЯНА

Четыреста сотен серебром — это много. Тут надобно сказать, что собственных денег в те времена даже и в Королевстве почти не чеканили. А уж на Внешних Островах и вовсе оказывались монеты со всего света. Но больше всего попадались там хиджарские серебряные хелки или какие-нибудь монеты, отчеканенные им в подражание. На меру серебра их идет тридцать шесть или тридцать семь. Стало быть, сотня серебром — это три меры или чуть поменьше.
Сильного раба можно было купить на Торговом острове за полторы меры серебра. А вот виру за смерть свободного человека платили — одну сотню серебром, за свободнорожденного — две сотни, за свободнорожденного и именитого человека — четыре сотни. Так и в законах говорится.
И почему у Гэвина на уме были именно сотни сейчас — определяйте, если вам хочется присматриваться к тому, как бродят в человеке мысли, которых лучше бы не было. А еще надобно сказать, что все хозяйство, скажем, Ранзи, Йирринова отца, едва дотягивало по цене, если б кто вздумал купить его, до девяти мер серебром — мер, а не сотен. Правда, этот Ранзи был совсем бедным человеком — у него не было ни единого раба. А Сколтисы, которые почитались несусветными богачами у себя в краях, стоили — говоря по-южному — где-то этак под четыре тысячи мер серебра, если обратить в деньги и Серебряный Явор и все, что только можно. Гэвин, сын Гэвира, у себя в краях тоже считался несусветным богачом.
А все-таки, каким бы богатым человеком ты ни был и сколько бы издольщиков у тебя на землях ни сидело, — все одно земли на Внешних Островах так скудны, что с них можно разве что только прокормиться. Чтобы жить так, как они живут, и не просто задавать пиры всей округе, а раздаривать на них сокровища и кормить у себя в доме странников, и дружинников, и всякого, кто захочет, — именитые люди просто-таки поневоле должны становиться капитанами и отправляться за море — в торговую поездку, или в Королевство за рабами, или на юг — за хелками, красиво отчеканенными из серебра.
И если так посмотреть, то Гэвин, отправляясь в этот поход и затратив на то, чтоб снарядить его (опять-таки деньгами считая), триста двадцать мер серебра и ни единой монеткой меньше, — и вправду выскреб, честно сказать, все, что только мог. Даже знаменитые и таинственные сундуки на Щитовом Хуторе опустели больше чем наполовину. Могло быть не триста двадцать, а на треть полегче, но очень многие из общих расходов — тех, на которые обычно складываются, — он взял на себя. И вот этих денег Гэвин, сын Гэвира, до сих пор и не вернул. Так что — поскольку удача в Летнем Пути меряется добычей — для него это вправду был Злой Поход.
Давайте представим себе, что это поход как поход и ничего в нем не происходит особенного. Тогда, стало быть, половину денег надо будет отдать в общий котел, где их поделят на всех, на «Дубовом Борте» и «Лосе» ничего почти от них и не увидят; и после того, как отделены будут капитанам по десять долей за корабль и по две доли капитанам и кормщикам — за то, что они капитаны и кормщики, — и припомнено будет, кто пришел со своим оружием, а кому полдоли, потому что для него капитан расстарался на секиру, и шлем, и доспехи, — получится каждому в крайнем случае по мере серебра, а большею частью по две.
Получается — все равно это очень большие деньги. Гэвин пока о своих видах на пленника не обмолвился ни словом. Но с ним плавали люди и без того искушенные и способные оценить любого южанина на вес — на вес серебра, конечно. Кто-то из них предполагал себе в уме дороже, кто-то дешевле, но все где-то вокруг этих денег да около.
Что ж, нежданной удаче никто не обрадовался? То есть поначалу радость-то была. Но она словно бы и закончилась, после того как Гэвин, выспросив у кормщика о его пассажире все, что можно, сказал своим: «А ну, ребята, спустите-ка этих двоих в лодку — а то они, чего доброго, — тут он усмехнулся, — сами не сумеют — мимо борта промахнутся!» — и вернулся на «Дубовый Борт». Кангий отправился дальше, в Тель-Кору, — чего уж мелочиться, если такой куш, — а две «змеи» в другую сторону: пиратский капитан отдал несколько приказаний, непонятных бани Вилийасу, и независимо поднялся вслед за ним на корму; дверь каюты скрипнула, впустила Гэвина и закрылась, и всякую радость на корме «Дубового борта» как ножом отрезало.
Потому что из щели над дверью очень вскоре потянул теплый запах жира из зажженного светильника.
Каюта капитана — это не совсем каюта, как и шатер — уж никак не только его шатер. Обыкновенно получается из нее попросту склад самых ценных вещей на корабле, и, если подолгу не наведываться в гости к скупщикам, что помогают перевести эти ценности в серебро, поменьше занимающее места, —  бывает она до того забита, что и не протиснешься. Но в этом походе то ли вещей одновременно и ценных, и объемистых не попадалось, то ли Гэвин их нарочно на «Лося» и «Черноногого» отдавал, — но у него всегда была возможность хотя бы войти туда. А уж тем более теперь, когда «Дубовый Борт» недавно побывал на Иллоне.
Но ведь мог же он, если уж не хотел вынести этот ларец с Метками на палубу, под дневное солнышко, хотя бы дверь открыть и впустить себе света! Ан нет. Он сидел там тратя жир и ветошь и отгородившись от всех.
Не так давно было время, когда Гэвин к этому ларцу старался не притрагиваться, оттого что ожидал увидеть худое и боялся увидеть худое. Теперь, с первого дня, как ушла за кормой под горизонт Кажвела, он заходил в каюту и раскрывал ларец всякий раз, когда удавалось улучить время, в час по разу, самое меньшее. Ему не надо было проверять, куда идут корабли четырнадцати Меток из шестнадцати, что были там, он и без того знал — куда. Поэтому он просто смотрел. Когда на палубе он не был нужен, он уходил в каюту и сидел часами над раскрытым ларцом, закаменев.
Почти весь вчерашний день ветер выгибал волну, ливень молотил с разных сторон, люди на «Дубовом Борте» разложили даже костер впереди мачты и, затянув корабль чуть ли не от носа до кормы одним — вроде бы — сплошным шатром, грелись как могли, а Гэвин был в каюте, и из щели над ее дверью тянул чуть заметный горячий запашок, уже ненавистный на «змее» всем и каждому.
Раза два случалось, что в такие минуты в каюту заходили, чтоб позвать его по какой-нибудь надобности. Гэвин не удивлялся и не злился; но в третий раз сигнальщик — звали его Агли, — когда ему пришлось делать это, предпочел крикнуть через дверь. Смотреть на это страшнобыло, вот что. Так вот, бани Вилийас этого запаха, конечно же, не почувствовал. Однако почувствовал его Фаги, кормщик, и сигнальщик Агли, спускаясь с «боевой кормы» после того, как вышвырнул в небо несколько возгласов рога («Лось» был достаточно далеко, чтоб переговариваться голосом). Учуяв этот запах, едва сумел не выругаться и мгновение спустя, мимоходом, одарил бани Вилийаса таким взглядом, который едва не пробил неколебимую стену его уверенности в том, что ничего очень уж плохого случиться с ним не может.
Эта уверенность не была особенно разумной или осознанной. И с ним не могло случиться ч е г о — н и б у д ь даже не потому, что ничего не случается с плантаторами и ликторами — увы, случается, тем более с ликторами, купившими эту должность в нынешние времена. И не потому, что ничего не случается с людьми из клича Кайнуви — скажем, год назад один из его родичей, двоюродный брат и одновременно свояк, оказался вызван в столицу, как это нынче делается: рескрипт «Земледельческим общинам и горестным жалобам их внимая…», и обвиняют тебя в захвате земли у общин под лишайниковые плантации. А как ее не захватывать? Плантации расширять надо или нет? Дерут с тебя штраф, и потом пользуешься этой землей уже вроде бы и по закону.
Но с родичем бани Вилийаса получилось другое. То ли у Претави зуб на него имелся, то ли подозрения — в обвинении выскочила захваченная земля какого-то деревенского храма, а стало быть, — тоже так, как это обычно нынче делается, — нарушение уже Священных законов, суд, четвертование, конфискация. Влияние и могущество партии «хиджарез» могут помочь против многого, но не против Священных законов и воющей толпы, которая ненавидит всех плантаторов разом и хохочет от радости, когда Претави швыряют ей на головы.
Бани Вилийас купил себе звание диктора восемь лет назад, и как раз, когда семилетний срок вышел, семья Кайнуви получила отказ на требование о выдаче тела родственника и надела траур.  И бани Вилийас заплатил за ликторство еще на семь лет, оттого что считал бы себя трусом, если б не заплатил.
Из чего сразу видно, что он был за человек. Уверенность, с которой он смотрел на свое прошедшее, настоящее и будущее, была точь-в-точь как уверенность ребенка в том, что он бессмертен. Или, скажем, уверенность дикого демона, что он делает именно то, что должен делать, и не может делать ничего другого.
Поэтому, натолкнувшись на взгляд Агли, достойный бани Вилийас довольно быстро оправился и сказал себе, что это просто у него разыгралось воображение.
Ничего удивительного — эти странные, непостижимые светлые глаза северян на всякого обычного человека наводят жуть, и поскольку говорил он все это себе, имея перед очами серо-зеленые холодные гребни волн, к которым, содрогнувшись в душе от взгляда северянина, отвернулся, — то поверить было гораздо легче.
В самом деле, даже самый образованный человек не может удержать свое воображение, когда оно принимается подсовывать ему всякие старушечьи басни. Мол, каждая досочка на этих кораблях пропитана кровью, и паруса на них сотканы не из льна, а из человеческих кишок, мертвецы, разрубленные на куски, здесь оживают, срастаются на глазах и снова берут в руки страшные свои секиры, а кое-кто говорил, мол, на этих кораблях и плавают одни лишь мертвецы.
Бани Вилийас в простоте души почитал себя образованным человеком, между тем как он лишь иной раз почитывал что-нибудь от скуки. Сейчас он припоминал все «описания путешествий», которые держал в руках когда-нибудь, хотя и прежде сомневался, не думали ли авторы их больше о занимательности, нежели о том, чтоб их пираты, течения, кораблекрушения и дикарские острова похожи были на настоящие; и, однако же, в любом случае там повествовалось о путниках, которым удавалось в конце концов пройти через все эти опасности, и бани Вилийас предпочел убедить свое воображение, что россказни досужих писак ближе к истине, чем россказни досужих болтунов, тем более что ни одного ожившего мертвеца он пока здесь не видел. Это было не слишком сложно — воображение у бани Вилийаса было небогатое. И все-таки он не стремился оборачиваться и воспринимать реальность пиратской палубы у себя за спиной.
— Обчистят они нас, господин, ох и обчистят, — вздохнул его раб, тоже глядя на море, только на море с другой стороны палубы, оглядываясь через плечо. Там бежал в Тель-Кору крошечный кангий. Это уж понятно — чего ждать, коли пираты не хотят мелочиться.
Как у многих таких рабов, чересчур привыкших отождествлять себя с хозяином, у него была привычка говорить про деньги своего господина «наши деньги».
А на носовой палубе «Дубового Борта» в это время «старший носа», по имени Деши, сказал:
— Ладно, сотоварищи, все; веселья нынче не будет. 
Деши этот был, надобно сказать, человек, подходивший к тому, чтоб стоять старшиной на носу, как втулка к корабельному днищу. Может быть, был он человек не особенно умный и предприимчивый; может быть, выполняя приказ, он никогда не задавал себе вопроса, а что случится оттого, что он приказ выполнит; но даже сейчас, на этом несчастливом корабле, где запах горячего жира из светильника в капитанской каюте вскоре стали чувствовать все, хотя бы и зная твердо, что стоят в таких местах, куда запаху этому добраться никак невозможно, — даже и сейчас, распустив своих, Деши тут жесказал:
— Гьюви, а ты это куда наметился?
— А куда я наметился? — отвечал на это Гьюви, сын Отхмера.
— Ну-ну. А далеко ты не уходи, — сказал «старший носа». — Ты сейчас дозорщиком стоять будешь.
И о том, что не его очередь, Гьюви не обмолвился ни словечком.
Он был, этот Гьюви, сын Отхмера, из чужаков в Гэвиновой дружине, — родом из совсем далеких краев, не с острова Одолень, До-Айми, откуда Гэвин, а с соседнего. Именитый человек он был, как говорится, с одной руки, а вот мечник очень хороший с обеих рук.
Нрава он был совсем не доброго, а часто вздорного, и дома у Гэвина, поскольку Гьюви у него жил в кормлении, случались из-за него неприятности. Гэвин его подцепил себе в дружину на Торговом острове два года назад, а почему и как — это уж отдельная история. И южан, какими бы они ни были и откуда бы они ни были, Гьюви отчего-то не любил, и все тут, а что может натворить человек с горя? Игрок вроде Снейти пойдет и проиграет все до последней монетки, а Гьюви, сын Отхмера… Мало ли что. И руби ему потом голову, и — раз! — нету на носу «Дубового Борта» сразу двух мечей, и очень хороших мечей, один в левой руке, другой в правой, если случится щита лишиться в бою.
Однако время проходит; все проходит на свете. Понимаете, дело вот в чем: Гэвин ведь ничего не приказал насчет того, куда девать теперь пленника, и бани Вилийас рассматривал волны — поскольку совершенно не представлял себе, что бы он мог еще сейчас делать такого, чтоб не уронить себя в собственных глазах; а те, кто оказывался вблизи него, только лишь мимоходом приглядывали, чтоб не бормотал себе под нос чего-нибудь, — а то еще наколдует недоброе кораблю.
Деши надеялся, что за это время что-то произойдет — Гэвин вспомнит о пленнике, уберут его с кормы, чтоб не торчал перед глазами, не вводил в искушение. Но этого не случилось.
А дольше часа в дозорщиках человеку стоять нельзя — попробуйте вглядываться в путаницу волн подолгу, сами поймете. Ежели слишком долго смотреть, эта путаница начинает существовать в глазах сама по себе — а настоящее море само по себе, и не то что парус на горизонте — бурун под самым бортом можно не заметить честно и без всякого умысла.
Гьюви сменился в конце концов. А выдумывать работу на пустом месте Деши не умел, у него было не очень шибко своображением, не то что у Гэвина, который, случалось, даже приказывал выскрести палубу ножами, как столы к празднику. Правда, и то сказать, — такое ни с чем не сообразное приказание человек вроде Гьюви, да и не только вроде него, может только от своего капитана принять, а уж никак не от «старшего носа». И то, что происходить стало потом, выглядело даже смешно, честно говоря.
— Послушай-ка, Гьюви… — заметил «старший носа».
— А тебе, — сказал тот, — не говорили, что ты мне не надсмотрщик, а я тебе не работник в поле?..
— Ну, давай. Давай, — ответил на это Деши. — То-то им будет радости. Капитаны, мол, — добавил он, — ссорятся, дружинники блазят, — конечно, что ж еще может быть в дружине неудачника… — Гьюви, едва не закусив губы, — а впрочем, это все равно было бы незаметно в бороде, бородами все за время плавания, кроме нескольких щеголей, заросли по уши, — стоял молча, сказать бы «неподвижно», но неподвижного ничего не бывает на корабле, танцующем от ударов волн.
— Клянусь Луром, — сказал он наконец, — нечего тебе, Деши, ко мне цепляться. От меня им ничего для разговоров не перепадет.
Хотелось бы ему верить. Но Гьюви, сын Отхмера, чувствовал себя униженным, особенно униженным оттого, что подозревали его — как ему казалось — несправедливо; что ж он, хуже других знает золотое пиратское правило: обращаться хорошо с полоняниками, которые за это хорошо могут заплатить? Он же попросту хотел оказаться рядом, потому что никак не помешает, если за южанами будет приглядывать пара лишних глаз. Сколько бы глаз за ними ни приглядывало — лишними они не будут, всякий человек на этом поганом юге такая тварь, от которой неизвестно, чего и ожидать. Это ж вконец испорченные места, тут даже убивать человека колдовством, почитают за дело такое же порядочное, как мечом в бою, и ни чести нету у здешних жителей, ни совести, одни уловки да коварство. А уж тем более — человек с такого острова, как Кайяна.
И вот посмотрите, что дальше: Гьюви понесло по кораблю, из одного места в другое. Сперва он постоял возле людей, сидевших впереди мачты кружком, вставил там несколько словечек — злых по обыкновению (он всегда так шутил); потом пошел дальше, где, умостившись под гребными скамьями, не то спали, не то пытались спать, кто занимался делом, был совсем уж неразговорчив; заслужил парочку нелестных слов от Сиейти, сына Айми, зашивавшего кожаным ремешком себе сапог, — от Снейти, которому он заметил: «Ну что — может, сыграем на твою будущую долю?»; потом подошел к пятерым из парусной смены, сидевшим в ожидании, если понадобятся, — но эти люди оказались еще мрачнее, чем даже и сам Гьюви. А там и до кормы было уже совсем недалеко.
Достойный бани Вилийас из клича Кайиуви как раз начал понимать, что обманчиво-ясное солнышко не отменяет ветров, вынимающих душу из человека над этими проклятыми морями. Конечно, на доставшемся ему нынче от судьбы корабле кормщик вряд ли уступит свою каюту состоятельному путнику. Однако же воображение бани Вилийаса пришло в равновесие с его обычной ленивой невозмутимостью; а хоть пиратское судно, хоть не пиратское, «но должен же тут быть, — осторожно рассуждал он — по крайней мере мягкий ковер для удобства восседания в путешествии». И как ни странно, он ведь был чуть ли не прав.
Пиратские корабли по части роскоши во все времена были таковы, что скромным торговцам подобное и не снилось. И уж можете мне поверить — когда «Дубовый Борт» наряжался по-праздничному, в нем все выстелено было шелками от носа до кормы, на шатрах золотая бахрома свисала фестонами, флюгеры над боевой кормой горели, как два солнышка, а ужпаруса! Парчовые паруса были как занавеси в царских дворцах, как куски заката, хоть сейчас бери и заворачивай в них вечернюю звезду.
Но теперь — в море и в походе — ничего этого не было и близко. «Дубовый Борт» нес только грозную роскошь вывешенных по бортам щитов.
Да еще оружие не прятало своих наверший — сияющего наряда, в который мастер-кузнец, по вкусу своих заказчиков, обрядил его, как невесту для свадьбы.
Пированья на этой свадьбе уже были и уже закончились, наряды порыжели от пролитого вина и, отчищенные, засияли заново, и для многих дружек чересчур крепко оказалось то вино, что подносят в здешних краях, — уронили они головы на стол, и не разбудить их больше ни на следующий день, ни вовеки. Гэвин, Гэвин, если женихом на этой свадьбе была слава, а невестою добрые клинки, — ибо оружие, «эрна», женского рода в том языке, которым говорят люди народа йертан, а слава, и честь, и имя, «лэй» — мужского, — что ж, Гэвин, дружкам, гулявшим на этой свадьбе, так горько теперь, когда приходит время разъезжаться с нее домой?
Итак, бани Вилийас обернулся, чтоб поглядеть, не представляет ли палуба «Дубового Борта» каких-никаких удобств состоятельному путнику. И наткнулся на взгляд Гьюви, сына Отхмера.
Попробуйте себе это представить. Гьюви, длиннорукий, коренастый, снявший шлем, но не подшлемник, в кожаной куртке, какую надевают под доспехи, — куртке, которая на нем сама по себе сидела как доспех, Гьюви, ухватившийся одною рукой за штаг мачты, словно собираясь уже подняться на корму, Гьюви с его двумя мечами, из-за каких прицепилось к нему прозвище Гьюви Хиджара, на которое он (при всем своем к южанам отношении) в драку не лез, а только мрачно усмехался…
Нет, бесполезное вовсе занятие. Не получится у вас это представить — ведь вы же запертыми с тигром в одной клетке не бывали никогда.
И даже совсем это неправильно — тигр. Обычный тигр никогда так не смотрит на людей. Но бывает порой, что уходит полосатое чудовище от неумелого охотника, унося копье в боку и ненависть в сердце, — и становится людоедом; и вот рядом с таким тигром-людоедом почувствовал себя бани Вилийас из клича Кайнуви, и сердце у него заныло где-то под горлом, а сам он отвернулся опять к волнам, которые все-таки менее свирепы, хотя и так же вечно голодны.
— Ох, ежели такой принимается из человека деньги выжимать… — вздохнул у него под боком раб. — Господин да позволено будет мне сказать: давайте-ка я с ними буду говорить, я «язык корабельщиков» знаю, и этот их — главарь — тоже знает, кажется. Сколько там запросят — пусть берут, пусть подавятся.
— Это т е б е лучше знать — сколько я могу достать сейчас, — коротко ответил бани Вилийас.
Как это ни прискорбно, в его денежных делах доверенный раб разбирался больше своего господина. Впрочем, это был очень хороший раб, из местных, и бани Вилийас, по крайней мере, не разорялся — а что еще нужно человеку?
А в нынешнее время бани Вилийасу казалось, что нужно ему только одно: чтоб ему перестали сверлить спину глазами. Ему чудилось, что смотрят только на него одного, хотя Гьюви честно делил внимание между обоими.
Уже и Гэвин вышел к рулю; оглянулся — чтобы понять, где находится корабль, многого не нужно, если солнце стоит почти в ясном небе и знаешь, что вот та полоска гор на западе — острова Кайнум; оглянулся и сказал (отчего-то именно Гьюви, сыну Отхмера):
— Покличь-ка мне бортового.
Тот кивнул; через минуту пришел бортовой, ожидающе глянул на Гэвина снизу вверх.
— Пусть люди сидят на веслах, — сказал ему Гэвин. — На всякий случай. Все-таки Кайяна недалеко.
Потом он подошел к Фаги, постоял рядом немного.
— Чисто, как в амбаре после голодной зимы, — вздохнул тот. — Я такого в жизни не видел.
— М-да, — отвечал Гэвин.
Западное кайянское побережье — это, конечно, не восточное, где корабли так и шныряют. Но и здесь, на перегоне между Кора и Тель-Претвой, в обычную осень они б уже увидели пару-другую мачт. А ведь только бы и ходить по морю, когда оставшийся после шторма ветер-трудяга гудит ровно настолько, чтоб надувать паруса и не нагонять даже барашки на макушках волн.
— Может, отдохнешь пока? — сказал Гэвин.
— Можно и отдохнуть, — согласился Фаги.
Эти слова у них были как бы обычай. Как бы — потому, что уж никак не положено, чтобы капитан был у себя на корабле еще и вроде учеником кормщика вдобавок. Ну да об этом говорено уже.
А на пленника, стоявшего тут же, рядом, в каком-то десятке шагов, Гэвин даже и не посмотрел. Точно забыть успел о нем.
Зато Гьюви, сын Отхмера, — нет. За бортовым-то он сходил, но потом его словно бы само собой притащило назад. Да, это было смешно.
«Дубовый Борт» подходил к побережью Кайяны, чтобы увидеть Ферейские горы и потом уже ориентироваться по ним; где-то на здешнем берегу лежало одно из поместий бани Вилийаса, и тот не мог не думать об этом.
В конце концов, он уже замерз здесь, как собака.
Но повернуться бани не мог. У него было такое чувство, что если он повернется, шевельнется, сделает хоть что-нибудь, то попадет прямо в пасть этого тигра-людоеда, выжидающего там, неподалеку, заранее облизывая его жадными глазами.
В этот момент дозорщик крикнул:
— Парус! Вперед и влево, на шестьсот! 
Видимость была не очень-то хорошая, кстати. Острова Кайнум, до которых сейчас было около тысячи длин «Дубового Борта», уже терялись в дымке.
Ничего не переменилось. Парус — значит, один корабль, не патруль, и удирать незачем. А в виду берега здесь — и есть еще несколько таких берегов и островов — никто не останавливает купеческие корабли. Другое дело потом — если парус и впрямь купеческий — спустить мачту и прокрасться незаметно следом, высмотрев, где встанут на ночевку: на двухдневном переходе от Тель-Коры до Тель-Претвы нужно ведь кораблям где-то ночевать. А дальше уж — дело известное; и главное — уйти до рассвета.
— Черный! — крикнул дозорщик некоторое время спустя, когда «Дубовый Борт», идя прежним курсом, сблизился с парусом еще немного.
С «Лося» этот парус пока вообще не могли увидеть.
— Чья-то «змея», — фыркнул дозорщик с мачты. — Тоже охотятся. Рисковые люди, а?
«Смотри как следует», — хотел было сказать Гэвин. И не успел.
— Ах ты, собака! А ты чего ожидал! Ну?! — заорал вдруг Гьюви, сын Отхмера. И заорал не дозорщику, и даже не бани Вилийасу, — а его рабу, который, услыхав слово «хилса» — «змея», — что успело уже к тому времени войти в «язык корабельщиков», не удержался от того, чтобы облегченно вздохнуть, не зная, что за ним наблюдает пара слишком внимательных глаз.
И к тому же глаз, слишком плохо разбирающихся в выражениях лиц южан, чтобы понять, что это был именно вздох облегчения.
Гьюви взлетел на кормовую палубу и встряхнул раба за шиворот так, что у того клацнули зубы, едва успев прихватить за краешек душу, чуть было не вылетевшую прочь от испуга.
Он не знал языка северян, но не надобно никакого языка, чтобы понять, когда вот в такой форме тебя обвиняют в чем-то нехорошем.
— Я ничего не знаю! — завопил он на «языке корабельщиков». — Я ничего дурного не делал!
А для Гьюви, не знавшего «языка корабельщиков», это тоже было полною невнятицей. Но, по крайней мере, не для Гэвина. А столько крику на корме своей «змеи» Гэвин, даже нынешний Гэвин, не вспоминая о Гэвине Счастливчике, не мог допустить.
— Гьюви! — сказал он.
— Эта тварь точно ожидала совсем другой какой-то корабль, капитан, — сказал тот.
— Хорошо, — ответил Гэвин. — А теперь — давай на нос.
Гьюви отпустил шиворот пленника, отчего тот сразу (корабль как раз нырнул вбок с  волны) плюхнулся на палубу.
— Они стоят, капитан! — прокричал дозорщик.
И у Гьюви, сына Отхмера, в глазах вдруг зажегся тот самый огонь, который жертвы тигра-людоеда видят только один раз в жизни.
— На нос, — повторил ему Гэвин.
Может быть, это было лишнее. А может быть, и нет. В любом случае Гьюви Хиджара ушел. И он еще только перешагивал вниз с кормовой палубы, когда Гэвин крикнул дозорщику:
— Точно?
Кроме него, все молчали. Ну разве что храпел кто-нибудь, не успевший еще проснуться.
— Точно, капитан. Точно стоят, — отвечал дозорщик. Голос у него был такой, словно приходилось перекрикивать наваливающийся Ярый Ветер, как твердь земная входящий в горло.
— Весла! — скомандовал Гэвин. — Мачту в колыбель! Агли! — Сигнальщик был рядом, так что здесь уже кричать не пришлось. — Протруби им — мы поворачиваем.
С «Лося» сразу ответили. Ответили, что поворачивают тоже. Там еще не знали, что случилось. Им еще предстояло увидеть это, а среди сигналов рога нет такого, чтобы объяснить.
«Дубовый Борт» шел туда долго. И гребцы молчали. Обычно если не поют, то хотя бы выдыхают все вместе какие-то возгласы — так дело идет легче. Сейчас, кроме голоса бортового, на «змее» не слышно было почти ничего.
Одинокий парус впереди не шевелился. Потом дозорщик с носа крикнул, что уже видит горы Ферей. «Дубовый Борт» летел вперед, теперь уже разогнавшись так, будто шел на таран.
Фаги, вышедший на корму тоже, горестно крякнул:
— Хороший был корабль.
— Э-эх, —  сказал Пойг, сын Шолта. И большая часть «ближней дружины», тех, кто должен стоять на корме возле капитана, уже была здесь. — Остановились, — продолжал Пойг. — Ну как же это так! Кто ж здесь останавливается? Горы ж еще видно.
— Нет, — сказал Гэвин. — Они делали поворот — видишь? И рей заело. Пока очищали — потеряли ход. На веслах нужно было идти.
«Олух был капитан», — добавил он про себя.
А корабль стоял. Стоял, парус его выгибался против ветра — так как надувал его ветер несколько дней назад, тогда, когда легло на него заклятие, и вымпелы над кормой стояли, точно жестяные, против ветра, и стало можно уже различить фигуры на палубе. Они тоже стояли — наверное, не они сами, а их одежда.
Какая-нибудь ерунда окажется на тебе надета незащищенная — и готово. А может быть, и защита не выдержала. Это тоже бывает.
Собственный плащ становится тебе тюрьмой, и потом приходят и берут — хоть голыми руками. А если Заклятие Неподвижности добирается до самого человека — тогда оно просто убивает. Все живое оно убивает, потому что жизнь движется, — так думали северяне.
Они, в общем-то, очень мало про это заклятие знали. И потому боялись его, боялись больше смерти, больше бесчестия, больше…
Гэвин с каким-то особенным, острым интересом искал глазами капитана. Говорили — капитана такого корабля заклятие достает в любом случае. Потому что корабль и его капитан — это как корабль и его Метка, слишком они близки друг другу.
Но капитана он не видел. Впрочем, понятно. Ведь на этой «змее», оторвавшись уже довольно далеко от берега, не ожидали ничего худого. И капитан не ожидал. Может, он был в каюте где-нибудь.
Первое впечатление прошло, и на «Дубовом Борте» стали понемногу разговаривать. Это ведь особенно страшно, когда издалека. Потом привыкаешь понемногу. Хотя — какое уж тут привыкание.
— «Откуда?»
Этот вопрос был у всех на уме, а у некоторых и на языке тоже. Это не могли быть свои — те, ушедшие на Мону. Гэвин увидел бы по Меткам, случись с кем такое Но вдруг свои — другие свои, знакомые, родные, из Хюдагбо, а то еще, чего доброго, из соседней округи…
В расписную корму корабля всматривались так, как будто в лицо покойника. Только, в отличие от мертвеца, она не переменилась ни в чем — ее легче было рассматривать.
— Кто его знает, — сказал наконец Пойг, сын Шолта. — Похоже, из Королевства откуда-то.
А «Дубовый Борт» уже шел вокруг «остановленного» корабля, шел так, как обходит землю солнце, как всегда положено обходить вокруг мертвеца, или кургана, или места, где был погребальный костер, — если знаешь, что там был костер.
Эх, какой там костер! Самое, быть может, подлое — что людей, так погибших, даже и похоронить-то нельзя. Ни вызволить оттуда, ни сжечь вместе с кораблем. Нечему там гореть. Потому что и корабля там нет — это только кажется, что он есть, и если налетишь на него или потрогаешь — тоже покажется, что он есть… а впрочем, все эти объяснения уж чересчур мудреные.
Так он и будет стоять — птицы занесут его своим пометом, рачки попытаются точить его, да не смогут, губками обрастет днище. Потом заклинание иссякнет понемногу, сойдет с корабля, и, освободившись, пойдет он ко дну.
Но еще долго будет стоять сначала, уча проходящие мимо корабли с черными парусами страху — как думают южане; а на самом деле — ненависти.
На «Дубовый Борт» ветром донесло трупный запах с того корабля. Значит, все-таки заклинанием достало не всех. Может быть, тем, кого не достало, повезло даже умереть в бою.
На вымпеле — теперь это можно было разглядеть — знаки были неизвестные Гэвину: три золотые птицы.
И вот тут пиратский капитан обернулся и взглянул на бани Вилийаса, который невесть почему оказался рядом. А точнее — это Гэвин с ним оказался рядом, ведь «Дубовый Борт» обходил погибший корабль по солнцу, а стало быть, корабль был с правого борта, где полоняник стоял.
И впервые в жизни бани Вилийас вдруг оказался близок к тому, чтобы возненавидеть Претави по-настоящему, глубинами души, а не прихотями своей горделивости и убеждениями родственников. Узурпаторы Претави хотят показать тупоголовой толпе, что рука у них твердая и могущественная, — а человека, по крайней мере не менее знатного, чем они, сейчас из-за этого убьют.
— Их головы сейчас в Сидалане, — проговорил он негромко. — Рядом с головой одного моего родственника, двоюродного брата. — Он не знал «язык корабельщиков», но знал «шабиниан», «язык чтений», а это ведь тот же самый аршебский, только очищенный и украшенный поколениями писателей и ораторов за долгие сотни лет.
Какое-то время Гэвин смотрел на него. А потом произнес фразу, героизм которой мог бы оценить один молодой приказчик-хейлат из города Тель-Кирият.
— Деньги есть деньги, — сказал он. — Деньги есть деньги, даже от Алого Дракона!
Впервые за очень много времени людям на корме «Дубового Борта» показалось вдруг, что они опять понимают своего капитана.
«Лось», подошедший уже достаточно близко к «змее», над которой летели в никуда три золотые птицы, тоже поворачивал, обходя ее по солнцу, — как всегда обходят покойника, или курган, или место, где был погребальный костер, если знаешь, что там был костер.

ПОВЕСТЬ О МОРЕ К ЗАПАДУ ОТ ДО-КАЙЯНА И ОСТРОВЕ СИКВЕ

Шторм, который «Дубовый Борт» и «Лось» пережидали рядом с островом Балли-Кри и горой того же названия, корабли, отправившиеся к острову Мона, повстречали в море, южнее острова Джуха, одного из самых южных Кайнумов.
В это время они опережали Гэвина на один дневной переход. Облака, две ночи назад проползавшие по небу на север, против ветра, предупредили их кормщиков о том, что в вышине — хотя у поверхности моря все еще надувает им паруса ветер-северянин — уже хозяйничает южный ветер, по прозванию ветер-нахожай.
К тому времени, когда он спустится к земле, он должен стать уже юго-западным, затем перейти в западный ветер, приносящий с собою штормы и дождь. После этого ветер станет северо-западным, потом прочистит небо, и погода улучшится.
Для промысла штормовая погода бесполезна — тут не до того, чтобы охотиться за «купцами», да и углядеть их в такую погоду нелегко. Однако корабли, совершающие переход, могут использовать силу крепкого ветра для того, чтоб он поднес их поближе к цели. Конечно, для этого надобно быть уверенными в своих кораблях, в их способности переносить бортовую качку и высокую волну и держаться круто к ветру при сильных ветрах. Так уверенными, например, как обычно бывали уверены в своих кораблях пираты-северяне.
Само собою, надолго они не подвергали свои суда такому испытанию по доброй воле. Однако если по приметам — а у каждого кормщика на погоду тысячи собственных примет — получается, что круто к курсу ветер не будет держаться слишком долго и не будет при этом слишком сильным, — то почему бы и нет.
В скелах об Йолмурфарас утверждается, что Ткуди, кормщик на «Остроглазой», сказал об этом:
— Кое-кому следовало бы на небо побольше глядеть, а не полонянке своей в шаровары. Ну да мне-то что. «Остроглазая» при любом ветре удержится.
Добавляют, что он намекал на кормщика с «Коня, приносящего золото», с которым одним Сколтис будто бы и посоветовался.
Скелы о Злом Походе пересказывают это немного иначе. Рассказчики в них тоже говорят, что Сколтис не спрашивал ничьего мнения, кроме своего кормщика — ну и брата, разумеется; однако прибавляют, что кормщик Сколтисов, пока корабли ночевали на Джухе, успел поговорить с несколькими другими. Тревожила его килитта, которая сама по себе для бокового ветра совсем не приспособлена.
Парус, от которого килитты получили свое название, — килиат — хороший и быстрый парус для попутных ветров, но ветер под прямым углом к курсу — это ему не под силу. Чтобы добыча не связывала руки, Кормайс еще на Кажвеле не поленился, потратил на это полдня, однако на мачту килитты приладили другой рей, с косым парусом.
Однако парус килиат устроен так, что тянет корабль не только вперед, но и немного вверх. Корпус килитты, само собою, строится под это его свойство. Под косым парусом она пошла уже иначе, сильнее зарываясь в воду носом; это можно было бы попытаться исправить, расположив по-особенному груз, но груза на килитте почти не было.
С кормщиком Кормайсов никто насчет этого не разговаривал. Когда Керт Лысый, Сколтисов кормщик, подошел туда, Корммер тут же прицепился к нему, спрашивая, а для чего это нужно. Объяснения ему не понравились. Дом Ястреба соглашался ходить под рукою у Дома Всадников, но только вроде бы как, да и то со скрипом. Ведь о том, что эта килитта пойдет именно в ту часть добычи, которая достанется Кормайсам, еще окончательно не договорились. Впрочем, если бы даже и договорились, закрепить это своим решением мог только совет. Но за матросов и кормщика Кормайс уже поставил на нее своих людей, не хуже других помня о том, как Серебристый Лис ответил росомахе:
— Этот селезень уже у меня в норе; а теперь забери его отсюда, коли сумеешь!
— О своей добыче мы сами сносно сумеем позаботиться, — сказал Керту Лысому Корммер.
Не рассказывается, чтобы у этого костра дошло до ссоры. Однако Керт, видя, куда поворачивают слова, не стал затягивать гощение свое надолго. Сам он полагал, что западный ветер продержится час или два, не дольше, а стало быть, если даже какой корабль по ветру унесет, на берег вывалить не успеет.
На острове Джуха Ферейские горы видны только в ясную погоду, и это означает, что до них целый дневной переход, где-то две тысячи длин большой, с тремя дюжинами весел, «змеи».
С утреиницей-звездой они ушли с Джухи, и уже вскоре, к концу утреннего часа, ветер натянул на полнеба облаков, опускавшихся все ниже к воде.
Погода была, по меркам северян, не что чтобы и шторм — они такое называли просто «крепко задувает». Шторм, по их понятиям, — это когда волны седеют от пены целиком. А здесь всего только ветер набросал кое-где в ложбинах между волнами белые клочья шерсти, выдранной им из руна барашков-гребней, и демоны ветра еще кувыркались на лету, а не мчались прямо, с визгом, раздирающим уши, как они это делают, когда подходит уже к настоящему шторму.
Так продолжалось час, другой; корабли разносило друг от друга, а за серыми полотнами ливня, пролетавшими то здесь, то там, им все труднее было друг друга разглядеть. Ни солнца, ни горизонта — вместо них черно-серые облака и брызги, висящие в воздухе. Ветер все еще был западным, но они этого не знали. Чтоб не слишком заливало, они и без того шли не вполветра, а немного меньше; к тому же их сносило.
Уже около вечернего часа с «Черной Головы» увидели впереди от себя скалу — один из островков, рассеянных вдоль побережья Кайяны. Точней сказать, эта скала была вперед и влево, их проносило мимо, но она означала, что затащило их гораздо ближе к берегу, чем позволительно. Кормщик Дьялверов стал поворачивать настолько круто к ветру, как только мог; что ему примстилось — кто его знает; поскольку многие другие скалы этой не видели, там ничего не понимали; «Черная Голова» вылетела из стены дождя прямо под боком «Норки», Йолмеровой однодеревки, и они едва сумели разойтись. Но в это время «Копь, приносящий золото» тоже свернул, за ним и другие, и таким курсом они шли весь вечер и ночь.
Все это время ветер был почти одинаков; к полуночи он усилился, а потом стал спадать, однако же до самого утра корабли боролись с ним, не зная, далеко ли до берега и не вынырнет ли тот вот-вот под самым днищем. Это была тревожная ночь еще и оттого, что корабли текли — как текут, впрочем, всякие на свете корабли, — а еще их сильно заливало, и на них вычерпывали воду даже и те, кому не хватило черпаков.
Поутру, когда они снова смогли видеть море вокруг, для большинства команд оказалось, что вокруг и видно одно лишь только море. Да еще со временем народились из серого и промозглого предутреннего мира, стихающего ветра и нестихающих волн очертания берега на востоке, который помог им понять, где они. Лишь некоторые, кого не очень сильно разнесло друг от друга, сходились и окликали случайных соседей.
Никто из этих четырнадцати кораблей не потонул в ту ночь, только нескольким сорвало паруса; у «Жителя фьордов», торгового корабля Сколтисов, сильно открылась старая течь, и «Зеленовласка» лишилась рея, что треснул в один из порывов ветра, но на ней вскоре справились и поставили запасной. Во всяком случае, метки сказали Гэвину именно это. Между прочим, сказали они это уже утром, когда Гэвин проснулся. Вот и пойми после этого людей. При желании он мог не спать хоть четыре ночи подряд, и не собирался вовсе спать в ту ночь, и не хотелось ему спать, но тем не менее задремал, как сидел, и светильник в капитанской каюте прогорел и погас. Иногда что-то в человеке, что-то неразумное и мудрое, куда более неразумное, чем он сам, и куда более мудрое, чем он сам, вот так предупреждает его о том, что он на пределе. Только вот человек большею частью устроен так, что не способен понимать предупреждения.
Вновь собрались вместе эти корабли только к концу дня. Для этого им пришлось сворачивать мористее и приставать к острову Сиквэ; еще по пути туда, завидев друг друга, стайки в две-три мачты объединялись, так что, в конце концов, к первому дневному часу к восточной половине острова Сиквэ (прилив делит этот остров надвое, а отлив соединяет) подошли сразу девять кораблей, и потом спустя почти час появился Долф Увалень с двумя однодеревками — рыбачьей и «Норкой», а вскоре приспели и «Остроглазая», и «Конь, приносящий золото» — эти корабли, самые быстроходные здесь, занесло дальше всех, так что поутру они увидели даже маяк Тель-Перетвы, и им пришлось возвращаться. «Зеленовласка» пришла уже под вечер — кроме несчастья с реем, там ухитрились заплутать, спутав развилку горы Пирак с другой развилкой где-то в Ферей-Мауки.
Шторм не столько им навредил, сколько попортил крови. Уже «Остроглазая» и Сколтисы, придя к Сиквэ, застали там ругань. Сколтису, который шел старшим на добычном тарибне, уже пришлось отвечать на вопрос, неужто они так торопятся, что на Джухе не могли день переждать. Пришел к нему с этим вопросом не какой-нибудь скандалист, а Белей Приговорный, кормщик с того самого корабля, который все звали купеческим, а кораблем Белей называл один только Гэвин, сын Гэвира.
— Коги и Кири, сыновья Йоши, — сказал он рассудительно, — и Урси Тюлений Мешок, и Круд, сын Тойми, — они ведь мне что велели: не рисковать кораблем больше меры. Что такое мера? Что такое больше меры? Всякий понимает по-своему. Ты пришел ко мне вчера утром и сказал: «Белей, выходим в море». Я сказал: «Хорошо». Я сказал «хорошо» вчера, так что теперь не буду говорить, мол, это было неправильно. А нынче я вот думаю, Сколтен, сын Сколтиса: от кого мы убегаем — от кого мы убегаем, что так спешим?
— Убегаем? — сказал Сколтен. — Вот это вправду, Белей, было бы осторожностью больше меры, — убегать всего-навсего от двух «змей».
Белей покачал головой. А Сколтен сказал:
— Я тебя не спрашиваю, отчего ты пришел сюда и задаешь эти вопросы, когда мне с «Фьордовым» разбираться надо и других еще полно дел. Я так понимаю, ты хочешь дать совет — больше не спешить; верно?
Голос у него был странный. Во всяком случае, много тише, чем слова.
— А что проку в советах? — сказал на это Белей. — От судьбы беги, не беги — не убежишь.
Белей не успел уйти с кормы тарибна, когда на «Жителя фьордов» перепрыгнул с соседнего корабля Кормайс, что лазил по кораблям, выясняя, кто последним видел его килитту. На «Жителе фьордов», где как раз переносили груз на нос, чтобы добраться до течи и залатать ее заново, людям было уж никак не до Кормайса, даже если бы он задавал свои вопросы как человек. Он ведь видел, что капитан здесь рядом; «Агов, Сколтен! — кричит в таких случаях вежливый человек. — Давно твои мою килитту видали?» — «Сотоварищи! — отвечает на это капитан, тоже соблюдающий вежливость. — Может, припомните — кто что видел? А мы тут — на тарибне этом — ее в последний раз видели еще до того, как от берега отвернули». И после этого люди с «Жителя фьордов», может быть, и вспомнят еще что-нибудь. Но кто и когда встречал Кормайса, соблюдающего вежливость?
— Эй, на «Фьордовом»! — сказал он сразу.
И вышло, конечно же, что ему отвечали, мол, до этого сейчас им дела нет.
— Конечно, тебе дела нет, — сказал отвечавшему Дегбор Крушина, из Кормайсовых людей. — Бревну безголовому тоже ни до чего нету дела.
И Сколтен, видя все это, сказал:
— Сдается мне, Белей, из нашего с тобой разговора все-таки вышло что-то; и я бы не сказал, что хорошее.
Сказал он это потому, что тот из его людей, которому довелось выслушать от Крушины такие поносные слова, как видно, сильно обозлился; в руках у него (а точней, за спиной) как раз был большой мешок с кусками копченого мяса, и вот этим мешком он ударил Дегбора по плечу, говоря: «Уйди с дороги!» До того чтоб обнажилось оружие, там все-таки дело дойти не успело, поскольку даже такой капитан, как Кормайс, вмешивается в подобном случае; а уж тем более теперь, когда Кормайсу не хотелось, чтобы его убрали в сторону от дела на Моне. Однако же и свой собственный нрав он не мог спрятать в карман и сказал Сколтену, когда тот тоже появился на «Жителе фьордов»:
— Я одного не понимаю: если Дом Всадников так хорош, чтобы управляться со всем и чуть ли не начальствовать, почему тогда он на собственных кораблях плодит грубиянов и портачей, погоды путающих?
Сколтен мог бы сказать: мол, насчет грубиянов кто бы рот раскрывал; но он этого не сказал; а отвечал только, что портачей таких он на своих кораблях пока не видит.
— А кто тогда, — сказал Кормайс, — позавчера к нам ворчать приходил? Ворчать — это он умеет; да и вы тоже оба-двое — зачем тащить, зачем тащить… Тебе б понравилось, если бы я ее на Кажвеле оставил!
— Можно подумать, — сказал на это Сколтен, — эта килитта на свете последняя, если на тебя, Кормайс, поглядеть. Но уж коли она, — добавил, — не на Кажвеле, и тебе теперь приходится тревожиться о своих людях, вряд ли мы тебе пригодимся; иди расспрашивай других!
Вот такие были люди эти Сколтисы. Они таки действительно многих набрались южных замашек. А с другой стороны, в доме у Кормайсов с обыкновением тогдашних пиратов-йертан на всякую добычу смотреть так, точно она последняя в мире и ради нее можно — и нужно — горы свернуть, и впрямь перебирали. Говорено уж —  жадный они народ, и ястреб — самое правильное имя для них.
— Не по-доброму нас тут встречают, — сказал Кормайс, — и провожают не лучше.
И пошел прямо через корабль. На «Жителе фьордов» многие перестали работать и стояли вокруг — смотрели; и сейчас эти люди сразу оказались у него на пути.
— Что же, — сказал Кормайс, — мне через твои корабли и пройти нельзя? Или я должен прыгать в воду и плыть вокруг них, как выдра?
Команды все были еще на кораблях — ожидали. В этих краях утренний прилив сильнее вечернего; и на Сиквэ в утренний прилив не было плоского сухого места, чтоб высадиться. Добраться до «змеи» Дьялверов, что стояла рядом, и вправду можно было, только пройдя два эти корабля — или вернувшись назад и взявши лодку. Но все же, хотя никто и не ожидал от Кормайса Баклана, что он скажет, как вежливый человек: «Попробую-ка я через твои борта до „Черной Головы" добраться, если ты позволишь, конечно», — все же неужели не мог он хоть раз всех удивить!
— Да иди, кто тебе мешает! — сказал Сколтен.
И поскольку он так сказал, мешать не стали, конечно.
Это все еще была не ругань. Ругань была впереди.
Она приплыла вместе с «Норкой».
Во-первых, Йолмер твердил, что добра, мол, из этого похода не будет, потому что нынешний шторм, мол, — недоброе знамение. Во-вторых, он твердил, что «Черная Голова» вчера пыталась потопить его корабль намеренно и что это, мол, злоумышление и козни. Причем, оказавшись на Сиквэ, он тут же отправился не куда-нибудь, а к Сколтену —  жаловаться.
— А если кое-кто, — грозно добавил он, — желает своих родичей прикрывать… хотя какие они тебе, Сколтен, родичи, это Нун Гордой они родичи, а не тебе. И то сказать — нашла за кого замуж выйти!
Ну вот что тут можно было сделать? Только руками развести. Сколтен и развел.
— А если Олви (так звали кормщика на «змее» у Дьялвера) даст клятву, что не пытался тебя потопить, — полную клятву, как на суде, с шестью соклятвенниками? — спросил он.
— С шестью? — сказал Йолмер. — Э-хм. А когда?
— Как домой вернемся, тогда уж. Где же он здесь шесть родичей возьмет. Конечно, если ты думаешь, что неполной клятвы достаточно…
— Ну уж нет! — возмутился Йолмер.
И его понесло повсюду хвастаться тем, что его пытались потопить, тем, что виновник будет давать клятву в том, что не пытался это сделать, и тем, что в нынешнем походе их ждет несчастье. За последнее предсказание с ним в двух местах начинали ругаться так, как никогда этого не делали с прежним Йолмером, на которого, бывало когда-то, не оглядывались даже, что бы он ни говорил. Он был счастлив.
Кормайс за это время спросил у новоприбывших тоже, не видел ли кто его килитту.
Потом он спросил это на «Остроглазой» и у Сколтиса.
Сколтису он заметил так:
— Я хочу знать вот что, Сколтис Камень-на-Плече, сын Сколтиса Широкого Пира, сына Сколтиса Серебряного. Сколько времени мы будем ждать их?
— Во всяком случае, не меньше, чем «Зеленовласую», — сказал Сколтис.
«Зеленовласая», как уж сказано, пришла к вечеру; и там тоже не видели этот корабль. Никто не видел его после того, как вчера вечером, следуя за «Конем, приносящим золото», отвернули прочь от берега.
Его вообще больше никто никогда не видал.
Неизвестно, выбрасывало ли на берег после той ночи какие-нибудь обломки или тела. Корабль не выбрасывало. Некоторые говорят еще, что дело не в зубах кайянского побережья; а просто килитта опрокинулась и пошла ко дну, поскольку стала неустойчивой на волне не под своим парусом.
У Кормайсов на этом корабле было две дюжины человек; за главного на нем шел Бор, сын Кормиса.
В Доме Ястреба много побочных сыновей; не говорится, чтобы в Оленьей округе считали большой потерей то, что стало одним меньше.
На следующий день в начале полуденного часа с острова Сиквэ, вновь разделенного приливом надвое, ушло пятнадцать кораблей, из которых у Гэвина были Метки четырнадцати.

ПОВЕСТЬ ОБ ОСТРОВЕ КАЙЯНА

Перед тем как отправляться, Рият для очистки совести зашла в свою дозорную комнату, на свою каторгу — как называла ее порою в сердцах. Со всех сторон на нее глядели окна. Круглые окна шли в три ряда по стенам, все стены были из окон, и в каждом плескалось море. По кругам стекол разбегалась тоненькая сеть пеленгов. И оттого казалось, что море, точно преступник, бьется о тюремную решетку. Но это казалось только иногда. Рият хорошо знала, что на самом деле до этого моря дни пути, что изображение пробежало эти дни пути по стеклянным ниткам, протянувшимся сюда от Глаз (и Глаза, и нити спрятаны тщательнее, чей клад у скряги), и знала, что здесь, у себя в доме, она в безопасности, — но порою ей казалось, что это не она поймала море в сеть, — а наоборот, волны, будто голодные звери, рвутся к ней восьмидесятишестикратно со всех сторон, лезут на зарешеченные окна ее дома, ярятся, расшатывают их, грызут — и проломят в конце концов.
Чтоб не сидеть в этом подземье от рассвета до заката, всякий выкручивается как придется. Рият, например, при помощи своего бронзового зеркальца; а то еще, бывает, заведут себе помощника — или ученика, или нескольких, — и сидит бедняга, а точнее ходит, оглядывая стену за стеной, вот как она сейчас, и вызывает самого колдуна (или колдунью) лишь тогда, когда и вправду объявится в одном из окон опасный корабль.
При воспоминании о том, сколько дней провела она сама вот в такой комнате у Взирающей-на-Границы Кейн, Рият до сих пор становилось тошно. Ее наставница была стервой. Чтобы вспоминать о ней с благодарностью, Рият, вероятно, требовалось прожить на свете еще двадцать лет.
А может быть, и этого времени не хватит. Ведь достойная Кейн по-прежнему была жива и здорова, и по-прежнему занимала место Взирающей-на-Границы в Доготре, и по-прежнему выглядела на тридцать шесть. Во всяком случае, так говорили известия, приходившие к Рият из родного города.
Своей дозорной комнатой иногда Рият все-таки гордилась. Ей многое пришлось восстанавливать после своего предшественника, денег было в обрез, всяческие смуты делали из нее то чуть ли не часть правительственных войск, то беглянку, — а все ж посмотрите, с такой дозорной комнатой и в Доготре не стыдно было бы показаться. Гладкие медные оковки окон заглядывали ей прямо в душу. Она не помышляла о Светлой и Могущественной, величественной и опасной соседке своей страны; Рият была честолюбива — но она была честолюбива как доготранка.
«Разве я этого не стою? — думала она. — Когда-нибудь я все равно буду Взирающей-на-Границы, и буду жить в доме возле Золотого рынка, и ездить по улицам в паланкине со столбцами, выложенными серебром, и пусть все посмотрят, кто теперь дочка горшечника, которую мать с отцом ухитрились родить на свет с Именем-в-Волшебстве, подходящим для заклинаний Триады Сиаджа».
Ради такого — и в глубине души Рият знала это, —  не задумываясь, она бросит сразу и всю свою здешнюю жизнь, и эту комнату, сколько ни вложено в нее труда, и не оглянется.
Но пока достойная Кейн единолично Взирала-на-Границы в Доготре, Любимой Богами, и отбивала все попытки «совета первой сотни» навязать ей хотя бы помощника.
Стерва и есть стерва. Учеников и то она брала только по настоянию, и весьма жесткому настоянию, доготранских властей. (За Рият, например, Сидалан в свое время заплатил неплохие деньги.) Учениц то и дело третировала, парней — если вдруг предлагали парней ей в ученики — вообще в конце концов выживала, заявляя, что они-де слабаки либо бездари, а всякий раз, когда Рият забиралась на крышу какого-нибудь глиняного сарая с каким-нибудь молодым человеком — даже попросту пощелкать жареных орешков и поболтать! — она должна была быть готова к тому, что (ежели об этом станет известно) жалеть ей придется долго. Если она сумела все же научиться чему-нибудь, так это потому, что она была дочь горшечника и не хотела умереть женой горшечника, и хотела независимости — и денег, и слуг, и дом, как у Кейн, — и еще хотела ткнуть в нос этой Кейн тем, что и она что-то может, а потом с некоторым изумлением обнаружила, что она, Рият, оказывается, все-таки умная и что ей нравится чувствовать себя умной, нравится видеть, как непонятные знаки становятся чуть менее непонятными.
Впрочем, человек, чье Имя-в-Волшебстве на две трети гомологично  Имени-в-Волшебстве Сиаджа Могущественного, не может быть дураком. Так однажды, хмыкнув и покачав высокомерно красивой головой, сказала Кейн. Она вообще то и дело небрежно сыпала колдовскими словами, которых Рият больше нигде не встречала, даже ни в одной книге по колдовству, — правда, по кустодиторскому делу книг и не было написано. «Поскольку это узкоприкладная задача», — говорила Кейн.
Иногда Рият даже интересовало, откуда могут браться вот такие — одинокие, нелюдимые, затворившиеся в своем доме, как в склепе, и не терпящие никаких радостей жизни, — равнодушно-резкие или полупрезрительно усмехающиеся, — такие, одним словом, стервы. Неужели и она сама может когда-нибудь стать такой?
Где, когда и у кого училась Кейн, неведомо; и все прошлое ее до того, как она объявилась в Доготре и отбила это место у престарелого Взирающего-на-Границы, темно было, как ночь.
Но она довольно быстро стала почитаемой колдуньей, и даже кое-какие из ее словечек с ее легкой руки успели прижиться, а Рият и вовсе нахваталась их в избытке.
На самом деле сейчас она не думала о Кейн. Нет, вот еще. От природы Рият была существом, чересчур полно живущем в настоящем, чтобы ее могло занимать еще и отдаленное прошлое или отдаленное будущее. Но она вдруг подумала сейчас о том, что сама никогда и ничему никого не научила. И, может быть, именно поэтому ей кажется теперь, что единственный способ самоутвердиться для нее — это делать то, что она здесь делает, а точней — то, за что ей здесь официально платят деньги.
Только это ведь тоже ни к чему, что с того, что имя ее гомологично  Сиадж на две трети и потому Риат может гордиться тем, что у нее особенно долгое послевзаимодействие с заклинаниями и Заклятия Неподвижности, поставленные ею, истощаются не раньше чем через три года. Что это изменит? Умри она завтра, и по ней не останется даже такого памятника, как пиратский корабль у побережья, «остановленный» прежде, чем там успели обрадоваться добыче.
«В самом деле, — почти жалея себя, думала Рият. — Заклинания же развалятся, если я умру».
И эти люди, с которыми она разговаривает каждый день, — они о ней вспомнят разве только то, что она — похаживали слухи — колдовала для бани Эзехеза.
— Но уж, по крайней мере, сейчас  мои заклинания стоят, — тут же добавила, мрачно взвеселяясь, она.
Я есть — означало это для нее. «Я существую».
Удивительно, с какой силой человек чувствует свое существование, прекращая существование других.
«Сейчас-то уж я их давлю», — с какой-то мрачной и пылкой радостью думала она.
Привычно-цепко скользя глазами по кругам окон, она все-таки на мгновение задержала взгляд на одном из них, где замерла среди волн крошечная черная запятая. Так-то вот. До чего вовремя к ее мыслям пришлась эта запятая. Потом Рият перевела глаза на соседнее окно, рядом, ниже, где «запятая» тоже была видна, под другим пеленгом, самая недавняя ее удача, двенадцать дней назад.
Рият даже припомнила еще раз, как это было. Всегда ранним утром она приходила в дозорную сама, понимая, что по утрам еще может выпасть шанс; вот в это-то время ей и приходилось смотреть на вымпелы, что мореглазые самозванцы осмеливаются поднимать, точно они военный флот, а их «родовые знаки» — эмблемы стран и государей; но двенадцать дней назад шанс ей все-таки выпал — и она ухитрилась придавить этот корабль на са-амом-самом краю пеленговой полосы.
«Паршивая техника, — говорила Кейн. — Погрешность в полградуса —  конструктивный предел!» Вряд ли она была права в таких упреках. Рият полагала теперь, что увеличивать дальность, уменьшая ошибки в передающей системе, все равно можно не до бесконечности и даже не до горизонта. Воздух — воздух со своими капризами — вот что все портит.
В иные дни, когда задувал холодный ветер, горизонт вдруг становился очень близким и задирался в небо прямо на глазах, рыбачьи лодки на нем казались огромными, как острова, внезапно проваливаясь потом вместе с парусом, Рият просто-таки ругалась непотребными словами. А брызги; а пыль, которую летом приносит с востока, из великих пустынь Острова Среди Морей, а ведь это все в ясную погоду, не считая ужненастий.
Видимость над морем, полагала теперь Рият, не позволит заметно увеличивать полосу обзора, оставаясь на побережье. Другое дело, если выносить Глаза вперед, не в море — в море, пожалуй, не получится, — а на прибрежные острова, например.
Никто этого прежде не делал? Ну и что? Световоды из стекла тоже впервые сделал кто-то, а до него этого не делал никто. (На деле это было не совсем стекло, однако Рият называла его так — так привычнее.) И Рият даже отлично знала, кто был этот, сделавший первым, и зачем он это сделал и когда. Это было еще не для Заклинаний Неподвижности.
Колдунам постоянно оказываются нужны такие вещи — очень многие заклинания работают по ключу «видеть», или известны только в форме с таким ключом, и видеть-то нужно саму вещь, для которой колдуешь, а не картинку вроде тех, что Рият могла создать в своем бронзовом зеркале.
И приспособить все это для Заклятий Неподвижности тоже придумали однажды впервые, в те времена, когда пиратство стараниями мореглазого Проклятья-от-Гневных-Богов сделалось до того опасным, что оставалось придумывать что-нибудь либо бежать в горы и жить там безвылазно, как горцы на островах Кайнум, эти нищие дикари. О людях, которые это придумали, Рият тоже знала, и знала, сколько у них было поначалу неприятностей.
Про что угодно можно сказать, что этого, мол, раньше никто не делал. Следить за таким хозяйством будет много сложнее, конечно. Световоды можно проложить по морскому дну или, скажем, протягивать их под водой, прикрепляя к месту Заклятием Неподвижности, — ставят же вокруг морских крепостей полосу задержки, пользуясь вот этими самыми заклинаниями. Вообще все это, конечно, надобно еще продумать. Больше чем вдвое обзор так тоже не увеличить, но это ведь уже кое-что. А дальше — опять конструктивный предел; слишком длинные нити, слишком много искажений, слишком большое ослабление. Вон западное побережье Кайяны — особенно северо-запад (Рият как раз просматривала его) — расстояние и так на пределе. Картинка в окнах была такая тусклая, что казалось — смотришь на нее через грубую ткань. Но здесь — скажем, до островков перед Тель-Мусватом, для простоты — можно было бы попробовать.
Там, кстати, следует помнить о морской живности, которая еще лучше сухопутной ухитряется проедать все на свете. И тому подобное.
Стоит все это дорого. Точнее, слишком дорого. И ей, кстати, денег никто на столь сумасшедшие занятия не даст. Вот если бы у нее самой были деньги…
Впрочем, Рият в глубине души очень сомневалась, что они тогда пошли бы на нечто подобное, а не разбежались бы туда, куда всегда разбегаются, — чего-чего, а способов потратить есть куда больше, чем способов найти. Просто это у нее было как бы самооправдание — отчего она никак не соберется продумать свои идеи как следует. Все равно ведь денег нет.
На последнем десятке окон Рият почувствовала вдруг, что уже чуть ли не дрожит. От нетерпения. И вообще — у нее руки были холодные с того самого времени, когда бани Эзехез сказал: «Мне придется послать с тобой Дэге». «А вот будет интересно, если Светлая и Могущественная возьмет да и не заплатит, — подумала она. — Вот это хорошо мы все тогда промахнемся».
Перед тем как уходить, она еще раз оглянулась на те два окна, где (она знала это) должен быть виден корабль, придавленный ею дюжину дней тому назад.
Кто ее знает, Рият. Быть может, она зашла сюда и не для очистки совести. Может быть, она пришла именно посмотреть на этот корабль —  поднабраться уверенности чуть-чуть.
В дозорной комнате было темным-темно — светились только окна. Вот еще на что это похоже — на подводный грот, в какие Рият ныряла в детстве за осьминогами.
Она тщательно заперла дверь, поднялась по цепляющей платье лестнице в свою спальню, и ключ, привешенный на поясе рядом с бронзовым зеркальцем, придавал в течение пяти минут величавости ее походке, пусть даже и в ущерб плавности движений.
Следующие несколько часов она была чересчур занята и опомнилась нескоро. Опомнилась только, когда побывала уже в своем загородном доме и потом — в одном из загородных домов бани Эзехеза, и уже простилась с Дэге, и кони затюкали копытами по витой ленте горной дороги под двумя десятками ее вооруженных слуг, сидящих в седлах столь высоко подняв колени, что были похожи на настороженно замерших на заборе котов.
И Рият вспомнила еще раз об очистке совести.
Это было бесполезно, поскольку она все равно не вернулась бы теперь в дозорную; но она таки потратила четыре лишних минуты и перенастроила зеркало на крошечный камешек, подвешенный в ее дозорной комнате; между прочим, вычислять Имя-в-Волшебстве неживых вещей куда труднее, чем живых, и Рият этого не умела — оба камешка, как и их Имена, она купила за Тьма знает какие деньги.
Меняя ракурсы, она прошлась по окнам с одной стороны комнаты (ничего), потом перешла на другой репер, подвешенный со второй стороны, оглядела и эти стены тоже (опять ничего) и решила забыть о совести на пару дней.
Поездка, как она и ожидала, была отвратительной. Правда, без разбойников.
В нескольких местах через ручьи после вчерашнего ливня коляска не могла проехать и ее приходилось чуть ли не переносить на руках. Рият выходила, демонов из фургона тоже выводили (чтобы облегчить фургон), потом запихивали обратно, в конце концов эти создания растревожились, так что Рият пришлось успокаивать их опять — кого заклинанием, кого новой порцией зелья.
Больше всего донимало ее одно создание — оно было безобидного нрава, поэтому попросту ехало с нею в коляске, но болтало не переставая. На человека, кстати, оно было похоже меньше всех — скорее на крошечную зеленую обезьянку, и с такими длинными руками и ногами, что смахивало еще и на паука вдобавок. Рият просто-таки понять не могла, как Дэге ухитрился ей это всучить.
— Почему мы должны далеко ехать? — спрашивало оно. — Я редко раньше куда-нибудь ездил. Или ездила? Скажи, вот ты, колдунья, — ты не знаешь, кто я?
— Не знаю, — отвечала Рият.
— И я не знаю. Не знать плохо. А мы могли бы не ехать далеко, а сделать меня человеком прямо здесь?
— Нет, — говорила Рият. — Не могли бы.
— У тебя, наверно, есть причины. А я не понимаю. Вот мне объясняютлюдские вещи, а я не понимаю. Только мне давно никто ничего не объясняет.
Рият не отвечала, но ему и не требовалось, чтобы отвечали. Время от времени оно принималось просто-таки размышлять вслух.
— Вот он злится, — говорило оно. — Почему злится? Глупый.
Это про одно злобное и сильное создание, которое Рият держала у себя четыре года, и все четыре года оно все равно время от времени принималось биться о стены или ломать что-нибудь. Сейчас его везли связанным. Рият знала по опыту, что все остальное на него не действует. Впрочем, она была не очень-то хороша в Заклинаниях Малой Силы —  тех, которые сбивают злость и делают человека — или демона — вялым и послушным, как кукла.
Демона, меньше похожего на людей, никакие ремни бы не удержали, но этот был слишком уж очеловечившийся — и внешность у него была как у огромного мужчины, сила тоже как у человека, ну, может быть, как у очень сильного человека.
Все они тут уже достаточно были похожи на человека, чтобы заклинания могли действовать на них; и достаточно непохожи еще, чтобы оставаться демонами, способными менять облик. А больше Рият ничего от них не было нужно.
Поглядывая время от времени на зеленую паукообезьянку и вспоминая лица, хвосты и рожи остальных, Рият чувствовала себя какой-то содержательницей немыслимого зверинца — самое лучшее ощущение для того, чтобы пересекать горы Ферей.
— Злится. Не хочет, наверное, чтоб из него сделали человека, и почему? Глупый. Человеком очень интересно быть. Вот есть такие вещи — я их не могу, а человек может. Пословицы; вот скажи, колдунья, что это значит: «Сначала мерлушки, кизяки потом»?
— Ну… — говорила Рият.
— Нет, я не понимаю все равно. Почему мерлушки дороже? Потому что красивые? Или они дороже, потому что главнее? Или главнее, потому что дороже? И почему это про цену, а не про тепло?
— Какое тепло? — говорила Рият.
— Одни греют. И другие тоже. Только греют по-разному.
Оно не давало ей покоя всю ночь.
Если в эту ночь где-нибудь здесь и былиразбойники, то они, скорее всего, не бродили, а грелись в своих пещерах у вершин холодных гор. Рият все равно не могла бы спать от холода — не говоря уж о ручьях и перевалах, где она тоже выходила из коляски, так безопаснее. Но ей казалось, что самой большой неприятностью она потом будет считать несносную паукообезьянку, лазившую по всей коляске, время от времени зависая под крышей на упертых в стены коляски руках и ногах.
Под утро Рият уже сама была как кукла, не хуже заколдованных демонов.
— А ты точно можешь превратить меня в человека? — спрашивал он. Или она. Оно. — В настоящего человека? Потому что если не настоящий, а только очень похожий, это совсем не годится. А ты точно сказала бы мне правду, если бы могла?
— Да, — говорила Рият.
Начиная с рассвета, она опять начала следить за бани Вилиайсом. Теперь ей было не до демона.
Тем более что горы, как воду в ручье, уже выливали Дорогу в тусклые, серые рощи между клочков полей на а склонах, а потом и в огромные розовые поля с чудовищными фигурами окаменевшего лишайника на них, между которыми уже кое-где копошились люди. Потом Рият из окна увидела внизу лес — настоящий лес, выросший из килей кораблей в бухте Претва, носящей одно имя с семьей Претави.
Уже потом она узнала, что некоторые корабли стояли здесь месяца полтора. Оказывается, на рассвете вчера увидели с маяка не то один, не то два корабля с черными парусами.
«Странно, — подумала Рият. — Вчера утром он уж никак не мог здесь быть. Наверное, это другие».
А может быть, здесь вообще ничего на деле не видали. У страха глаза велики.

ПОВЕСТЬ ОБ ОСТРОВЕ САЛУ-КРИ

«Дубовый Борт», обогнув «остановленный» корабль, направился вновь в открытое море. Тогда бани Вилийас повернулся, сунулся вниз, сев на палубу, и точно так же, как сидевший рядом его раб, обхватил колени руками. Его трясло. Возможно, достойный бани предпочитал сейчас уверять себя, что это от холода, хотя теперь доски и несколько прикрывали его от ветряных струй. А может быть, он уже и перестал в чем-нибудь себя уверять. Во всяком случае, его явно не интересовали больше наличие или отсутствие удобств, ковры на жесткой палубе, а также то, насколько достойно и внушительно выглядела бы его поза, если бы на нее кто-нибудь мог взглянуть со стороны.
После того как главарь пиратов, сузив глаза, проговорил какие-то непонятные слова — вряд ли бани Вилийасу, скорее просто пространству перед собой, — а затем отвернулся, на бани перестали опять обращать внимание.
У людей на «Дубовом Борте» мрачное и горестное настроение дошло уже, видно, до того, что ухудшаться ему было некуда. И зрелище погибшего корабля у недоброго берега Кайяны их не то чтобы утешило, — но оживило, если можно так сказать. Не только потому, что человеку, когда он считает себя несчастным, всегда приятно — и полезно — увидать, что есть кто-то, кому не повезло еще больше. Чересчур долго они жевали, что называется, одну и ту же жвачку; чересчур долго душа у них была занята тревогами, заключенными в дощатую скорлупу «Дубового Борта», но недвижный черный парус и недвижные люди под ним насильственно и жестоко напомнили о том, что есть же, в конце концов, и мир вокруг, а не только их собственные счеты с судьбой.
Такое зрелище кого захочешь заставит встряхнуться, даже Гэвина, как мы видели недавно, ненависть сделала на некоторое время почти человеком и почти понятным другим. И, наконец, это зрелище доставило им свежую пищу для ума, и предмет для разговора, хоть какого-то разговора, где есть слова, которые не страшно произносить вслух.
Почти весь вечерний час, пока «Дубовый Борт» шел к острову Салу-Кри для ночлега, на нем обсуждали на разные лады, что это был за корабль, который они нынче увидали, откуда он мог быть и что случилось с ним. Некоторые, самые решительные умы заговорили под конец и о том, что люди на этом корабле, если уж на то пошло, были попросту сами во всем виноваты. Нечего было народу из Королевства захаживать сюда, в наши Добычливые Воды, пусть охотятся у себя: в Гийт-Гаод, Море Множества Кораблей, в Приморье, на Кафтаре — и что там еще у них есть.
Вот только возможности прибавить сюда наиболее могущественный довод — мы-то, мол, к вам не лезем! — не было, потому как не кто-нибудь, а Гэвин в прошлом году дерзко забрался на воду чужой охоты, в Гийт-Гаод, и среди тогдашних его подвигов скелы упоминают мельком то, что он ухитрился еще и ускользнуть от тангиронского князя со всею своей аршебской добычей.
Правда, князь Тангироны тоже внакладе не остался. После этого он заявил славному городу Аршебу: вот, мол, что бывает, когда отказываются отдаться под покровительство ближнего к городу государя и позволить ему и его дружине защищать горожан от захожих хитников. Так что город Аршеб решил, что «мы, в конце концов, не лучше других», и наконец так же, как некоторые еще города, стал платить Бортрашу, владетельному князю народа йертан, поселившегося в округе и долине Тангирона (как он тогда себя называл), отступные, чтобы он и сам город не тревожил, и другим не позволял.
Такие уж были тогда владетельные князья, — всегда своего добивались если не с главного входа, так задворками.
На «Лосе» разговоры в тот вечер были точно такие же. Только отличались они несколько потому, что тамошний кормщик, Коги, сын Аяти, любил в подобных случаях последнее слово оставлять за собой, в нраве же у него были кой-какие черты, из-за которых порой трудновато оказывалось понять, что оно собой представляет, его последнее слово.
До того как уйти к Гэвину, четыре зимы назад он ходил кормщиком у Долфа Увальня, на его «змее». И Долф, который Увальнем был только на берегу, в море не мог не заметить, что его кормщик со своим учеником чуть ли не на ножах.
Тут надобно сказать, что рано или поздно, а приходит такое время, когда надо будущего кормщика приучать к самостоятельности. Потому что иначе знамо, как бывает, — пока учитель стоит тут же, рядом, на корме, хоть и смотрит совсем в другую сторону и, казалось бы, явно не собирается вмешиваться, хоть перепутай ты все команды и загони корабль на самое поганое течение на всем побережье, — до тех пор есть память и понимание, и уверенность, и даже самоуверенность — я, мол, сам себе лисий хвост!
(Это приговорка такая. Рассказывают, что однажды краб, когда хотел спрятаться от Серебристого Лиса, прицепился к его хвосту. В конце концов Лис все-таки догадался обернуться так, чтоб хвост ему был виден, и сказал: «А это еще что такое?» — «Это я, хвост лиса», — отвечает краб. — «Гм, — сказал Серебристый Лис. — Я сам себе лисий хвост». Ну и… ну и съел краба, конечно, по прожорливому своему норову.)
А зато стоит кормщику потом повернуться и уйти — куда-нибудь вперед мачты, чтоб выспаться, — и минуту спустя объявляется тихонькая такая мысль: мол, ведь никто  тебя не поправит, ежели что, а две минуты спустя в голове уже ничего нет, одна пустота и горячка, и полное незнание, как начинается следующий поворот.
Ответственность с людьми еще и не такое делает. Вот и нужно поэтому позаботиться. Да и самому кормщику ведь легче, если окажется, в конце концов, что есть кому его на время подменить. А тут — какое там? Да и то сказать, этот Бьодви ему в ученики себя навязал чуть ли не силой. Два года набивался, другой бы, не такой упрямый, давным-давно рукою бы махнул. Вот есть же такие люди, сколько в них таланта, столько и строптивости, — чужих он учить не будет, и все!
Долф Увалень тою зимой как раз стал заговаривать о том, чтоб на будущую весну обменяться с Гэвином Метками Кораблей. На одном из зимних пиров сидели они с Гэвином за столом рядом и разговаривали частью по делу, частью просто так. Тут Долфу и случилось помянуть про эти свои обстоятельства. «Я ведь не слепой, — говорит, — парню давным-давно собственный корабль доверять можно, а он у Коги все еще в черном теле да на подхвате». Главное, тот и сам соглашается. Да, мол, все верно, капитан, ему уже и корабль не стыдно дать; ну вот и строй для него отдельный корабль, и у меня, мол, на корме он хозяйничать не будет. И поскольку Долф был уже опять Увалень, дальше он только руками развел.
— Мда, — сказал Гэвин, выслушав это. — Похоже, и вправду придется давать им отдельные корабли.
И потом, подумав, добавил Долфу еще несколько слов; а тот засмеялся, как будто бы ему сказали преотличную шутку, и хлопнул по столу кулаком, говоря: «Так и быть!» А ведь другой человек, пожалуй, вскинулся бы, услыхав, что от него забирают такого кормщика. Ну да Долф Увалень есть Долф Увалень, славная его душа.
И вот через несколько дней приходит Гэвин к Коги домой и говорит:
— Есть у меня к тебе предложение, Коги, сын Аяти: иди ко мне на будущую воду.
— На «Дубовый Борт»? — сказал тот, а про «Дубовый Борт» тогда уже говорили, что Оду Старому сам Морской Старик помогал строить его, не иначе.
— Нет, — отвечает Гэвин, — пока «Дубовый Борт» на плаву, и пока Фаги жив, и пока согласен на это, — Фаги будет кормщиком «Дубового Борта», тут уж ничего не изменится, и я нынче строю однодеревку на двадцать весел, так вот туда.
— Что?! — как вскинется Коги. — И ты думаешь, я после «змеи» пойду на твои двадцать весел, или не двадцать?!
— Я так думаю, — хитро так говорит Гэвин. — И главное, Коги, по-моему, ты тоже так думаешь.
— Тьфу ты! — сказал тот, а Гэвин продолжает:
— И еще, Коги: у тебя там будет второй кормщик. 
Так вот прямо и сказал: «второй кормщик», а не «ученик». Коги только рот было раскрыл…
— А что ж еще делать, — говорит Гэвин опять с хитрецою, — зря, что ли, Фаги человека учил? А он ведь и меня учил тоже… Тесно ведь, знаешь ли, трем кормщикам на одном корабле.
— Ах ты ж непогода! — говорит Коги и добавляет еще пару ругательств, что называется, в воздух.
— Ну вот и ладно, — соглашается Гэвин. — Так ты приходи, посматривай, как строится твоя однодеревка. Может, мастеру скажешь полезное что-нибудь.
И Коги говорил потом, что Гэвину, мол, в жизни не догадаться, чем он его тогда взял. В жизни не догадаться, потому как и он, Коги, тоже об этом не имеет представления. А Фаги после этого уж и не брал учеников. Так, крутилась около него пара человек — помочь с рулевым веслом управиться, и не больше. Потому что уж стало ясно: Гэвин своего положения второго кормщика на «Дубовом Борте» никому не отдаст.
Три воды Коги ходил у Гэвина на этой однодеревке, названной «Жеребенок»; а теперь вот она стояла на Щитовом Хуторе в корабельном сарае; оттого, что она проплавала две воды беспрерывно в южных морях, не уходя домой, где-то ей не повезло, и она подцепила червя-древоточца. Нужно было теперь перебирать обшивку и несколько ребер менять тоже. А жалко, хороший был корабль, этот «Жеребенок», — а точнее, «Бика», «бика» — значит кобылка-однолетка.
У йертан в старину было полным-полно разных слов для кобыл, и для жеребцов, и для разного возраста жеребят, и для лошадиных мастей, и для лошадиных болезней, ну как у всякого конного народа. И когда видишь, как знатные люди привозят теперь в свои конюшни лошадничьи слова вместе с кровными лошадьми из Приморья, — смех и горечь берут одновременно…
А Коги, сын Аяти, все же оказался опять на «змее», как Гэвин ему и обещал. А на «Черноногом» был на рулевом весле еще один кормщик; он был достойный человек и не раз ходил для Гэвиров в торговые поездки, так что не мог Гэвин его обучать. И этот человек погиб — еще прежде того, как сгорел «Черноногий», да уж по сравнению с прочим Гэвиновым невезением это невезение почти и не заметили. На «Черноногого», было дело, Гэвин отослал второго кормщика с «Лося»; а потом вот он вернулся обратно.
И вот что приметили люди, однако пока его не было: Коги сделался совсем уж раздражительным человеком, так что можно было даже подумать, что ему чего-то не хватает; а как Геси пришел назад — пришел и сказал с горестным каким-то удивлением: «Эх-х! Если посмотреть, чем все закончилось, — так лучше бы я век не уходил отсюда!» — тут-то вот его и встретили так, будто всем, и себе в первую очередь, стремились доказать, что вовсе никто здесь не привык работать с ним вместе и вообще лучше бы ему тут не попадаться на глаза. «Ну а мне-то что, Йиррин, — сказал Коги. — Хочешь —  вместо якоря его привесь, хочешь — к рулю поставь, мне-то без разницы». И с тех пор у него и держалось еще такое настроение.
И вот сейчас Коги сказал, что это был, как видно, корабль из Королевства; но, едва его помощник стал с ним соглашаться, — тут же заявил: мол, и в Вирнбо тоже, после того как приняли для себя королевское право, пошла мода рисовать полосу из «солнечных корон» поверх кормы, только красных, и с тех пор от этого обычая там, мол не отстали, и росписи, мол, на этой корме были такие выцветшие да посбитые, что не разберешь, «солнечные короны» красные или бронзового цвета. Геси, которому надоело вроде бы как выпрашивать прощение неизвестно за что, уперся на своем; что же до прочих знатоков из команды, то они поделились поровну и спорили, припоминая все доводы, какие могли, — и как этот корабль был построен, на которую особицу, и как обшит, и какие снасти, — и выплеснули в конце концов все эти разногласия капитану на суд.
— А разве в Вирнбо, — сказал Йиррин, — есть какой-нибудь род, который носил бы золотых птиц в имени? Нету, по-моему.
Это уж певцу лучше знать; если он сказал, значит, нету.
— А может, это были не птицы, — возразил неукротимый Коги, сын Аяти. — Может, это саламандры.
Саламандры золотого цвета — значит, домашние; а домашние саламандры — это всякому подходит, у кого в имени есть дом или очаг. Вот даже и Йиррину, например. «Йир», или — как произносили у Йиррина на родине, в Эльясебо, — «йирр» — это ведь и значит «камень» или «домашний очаг». О чем только этот Коги думал, спрашивается?..
Повстречать своего тезку или даже полутезку, умершего нехорошей смертью, когда тот мертв и непогребен, — тоже примета. Такая примета, что… Эх-х! Люди ведь так устроены — не могут они без примет!
— Да что ты, Коги, в самом деле, — сказал Рогри, сын Ваки. — Птицы это были. Птицы и птицы. Два раскрытых крыла и хвост. Нет, точно птицы.
— Н-ну, — сказал Коги. Должно быть, тоже сообразил. — Наверное.
После того как люди «Дубового Борта» и «Лося» высадились на берег Салу-Кри, к Йиррину пришел Гьюви, сын Отхмера. Выполняя, что приказано, он все это время честно был на носу своего корабля; но в сердце у него все равно кипело, а между тем Гэвин, как ему казалось, вовсе и не думал обращать внимания на то, что его, Гьюви, так волновало.
Напоминать об этом Гэвину заново он не решился. Есть на свете вещи, на которые не решаются даже Гьюви, сыновья Отхмера. На зато он рассказал Йиррину, чему был свидетелем на корме «Дубового Борта» в то мгновение, когда дозорщик высмотрел, что это северный корабль, а не какой-нибудь еще виден впереди.
Именно так и положено, чтобы капитану любую новость —  какая бы она нибыла — сообщали в тот же день или, по крайности, в первый же день, когда возможно. До недавних пор которому из двух капитанов в своей дружине нести эти любые новости, ни на «Лосе», ни на «Дубовом Борте», — ни на «Черноногом», когда тот еще был, — не задумывались. Где Гэвин, там обычно был и Йиррин, так что получалось сразу обоим. А в крайнем случае можно было быть уверенным, что вести, которые знает Гэвин, сын Гэвира, узнает скоро и Йиррин, и наоборот.
А теперь вот сделалось не то чтоб непонятным, — но сомнительным, станут ли они пересказывать друг другу свои новости. То есть станут, конечно, — но уж никак не те новости, которые показались пустяком. Про такое ведь только мимоходом друзьям говорят. Ну или как там еще называется для тебя человек, с которым разговариваешь о важном и неважном, обо всем, что слетает с языка.
Итак, Гьюви поступил правильно. Но это, кажется, у Гэвина был первый повод заметить, что у него в дружине новости теперь идут двум людям — двум людям наравне.
Йиррин, как и хотел от него Гьюви, заговорил с Гэвином об этом. Мог бы тоже внимания не обращать, не общаться лишний раз со своим предводителем, — как Гэвин, например, предпочитал нынче не кричать в сторону соседнего корабля, а сказать сигнальщику: «Агли, протруби…» Мог не обращать, но обратил.
Сердце у Йиррина было отходчивое. И у него никогда не было сил держать на кого-нибудь зла подолгу. Такой вот у него был недостаток. Сейчас он уже искал способы прекратить это нелепое Неразговаривание-ни-о-чем-Кроме-Нужного, но только искал так, чтобы самому этого не замечать. Поэтому лишнему случаю поговорить он не огорчился —  обрадовался. Не замечая этого, конечно.
— Кто его разберет? — сказал Йиррин. —  Надо бы узнать, чего он дергается, когда видны корабли.
— Узнавай, — сказал Гэвин. — «Язык корабельщиков» ты знаешь. 
Голос у него был равнодушный; а безразличный поворот головы и вовсе  истолковать можно было как угодно. Можно было и так: «а я посмотрю, как ты будешь спотыкаться». Или наоборот: «что хочешь, то и делай, а я доем и пойду отсюда».
— Хорошо, — сказал Йиррин. — Я буду говорить. Ты будешь слушать. Только ты уж слушай, пожалуйста, — попросил он.
Пленники были тут же, неподалеку. Кто-то, уж не разобрать кто — Пойг, наверное, — мимоходом позаботился о том, чтобы и их тоже свели на берег, и вот сейчас бани Вилийас, все еще бледный, возможно, вовсе и не пытался уверять себя, что мутит его не от дурных предчувствий, а всего лишь от непривычной и вонючей похлебки.
Его спутник хоть тоже давился похлебкой (он к другому привык столу), однако выглядел намного лучше. Он ведь не гордый был человек, — а всего лишь полный к себе уважения. И сейчас его самоуважение мечтало о том, как все это в конце концов кончится, и он очутится снова дома, и мягкорукая повариха принесет ему, в его узкую комнатку, первую порцию хозяйского супа на пробу. Чтобы все это как можно скорей стало не мечтанием, а правдою, надлежало изыскивать все возможности. Поэтому он уже оправился и привел свои мысли в порядок.
— Ведь в том-то все и дело, что не из-за чего, совершенно не из-за чего, — отвечал он Йиррину. — Таким воителям, как вы, разве может угрожать что-нибудь? Понимаю и понимаю, а ничего поделать с собой не могу. Когда человек тревожится, всякие дурацкие страхи у него ведь разрешения не спрашивают, а сами собой вьются на уме. Я ведь только и думаю, что, если с вами и с вашими кораблями что-то теперь случится, достойные и превосходные господа, — и моему господину, и мне тоже худо будет, раз мы тут. Что мне этот корабль? И что вам? И пока неизвестно ничего, такие уж мысли закрутятся…
И он говорил еще много в таком же духе. Он говорил много, потому что Йиррин, слушая, хмурился все больше и больше. Хмурился он, во-первых, потому, что убежден был твердо-натвердо, как всякий на свете человек: сколь ни складно врет раб, все одно он, скорее всего, врет — так их рабская натура устроена. А во-вторых, он поглядывал вбок, на Гэвина. Может быть, тот и слушал. Да уж, конечно. Как же иначе. Особенно удобно — и легко — слушать, когда, покончивши с ужином, смотришь в костер перед собой — или в течение собственных мыслей, — да еще и колдуешь вдобавок, как вот люди в задумчивости играют ножом или чертят им что-нибудь на земле. Заклинание Йиррину было знакомо. Очень хорошо знакомо. И воспоминание, мелькнувшее из-за него, тоже уж никак не могло развеселить. Дым-в-Чьянвене… Да, Дым-в-Чьянвене, — и как здорово все это было, когда начиналось, и чем закончилось… Это заклинание, ди-эрвой, было тогда одним из немногих по-настоящему глубоких заклинаний, какие знали северяне. Да только даже в большинстве своем тамошние колдуны не настолько хорошо разбирались в этом, чтобы хоть задуматься, на каком уровне действует их магия.
А сам по себе ди-эрвой — вещь простенькая, как и все северное колдовство; а это именно собственное северян заклинание, а не заимствованное. Йертан даже тогда уверяли, что могут назвать колдуна, чье оно; да только вот жил он так давно и известно о нем так мало, что точно так же ему можно приписать изобретение лыж или, скажем, рулевого весла на корабле.
Гэвин же, нельзя не сказать, по части колдовства не имел никаких особенных талантов. Знал то, что все знают, был обучен кой-каким особым вещам, как любой именитый человек достойного воспитания, да вот еще дымное колдовство у него очень хорошо получалось. Знающие люди говорили — уродился приспособленным для ди-эрвоя очень хорошо.
Случалось — в былые времена — он забавлял девушек, выплетая в воздухе из дыма кольца и косы, и целые фигуры, как те, что видны в формах облаков. Случалось… ну, случалось и другое, как в Чьянвене.
А сейчас, когда закончилось заклинание, Гэвин попросту собирал дым, отданный ему ди-эрвоем, весь дым, поднимавшийся теперь от этого костра, у себя над головой. В быстро наступившей темноте не получилось бы этого разглядеть, — но Гэвину и не требовалось разглядывать, он только чувствовал, как крутятся там, вверху, частички дыма, налетая друг на друга или еще на что-нибудь, мечутся, толкаются и движутся туда, куда он, Гэвин, им повелит. Он им не отдавал, конечно же, приказаний словами или осознанно, — так просто, желал от них чего-то, а они выполняли.
Все увеличивавшийся клуб дыма расширялся чуть-чуть и светлел при этом, потом сжимался опять и делался совсем уж непроницаемым, опять раздвигался и сжимался, это было… ну вот как человек сжимает и разжимает кулаки. А сердится он при этом, или разминает пальцы, или еще что-нибудь — пойми попробуй.
Потом небольшой лоскут дыма отделился и скользнул вбок — казалось, он кружит, пытаясь найти что-то. Костер мешал — а то можно было бы разглядеть его на синем небе, в котором просыпались звезды. И вдруг — нашел: это здешняя летучая мышь-рыболов вылетела на охоту. Какие-то мгновения лоскут дыма, ощупывая мышь ударами своих частичек, мчался вместе с ней, а потом она выпала из черного пятнышка на темно-синем небе, глухо и чуть слышно где-то невдалеке стукнувшись о землю. Один вдох.
Дым — это ведь просто говорится «дым», а в нем намешано вместе все то, что выходит из костра. А из костра, как из всякого огня, выходит еще и тот дурной воздух, от которого — если очаг плохо горит, а ветер забивает дым обратно через дымовую дырку в крыше — люди засыпают и не просыпаются…
Если дым очень густой, человек и не будет засыпать, просто, вдохнув, захрипит и упадет, багровый, точно с натуги. От одного вдоха.
Из клуба дыма над костром поползла вниз, как змея, черная и даже, казалось, плотная — хоть потрогай — лента. Изворотливый раб бани Вилийаса враз замолчал, как увидел ее. Лента раздалась, набухая, она уже была как колонна, потом — как столб трехсотлетнего дерева. Кто сидел вокруг — отодвинулись. Бедняга раб попытался даже оглянуться, но бежать тут было некуда, не выпустят. А сам бани Вилийас вдохнул и забыл выдохнуть. Он не понимал, почему, не понимал, за что, он вовсе ничего не понимал в происходящем, но после «остановленного» чернопарусного пирата сегодня понял, что попал на корабль, где все возможно. Все возможно. Столб дыма опустился на них, как если бы пахнуло из могучей печки.
— Дышите-дышите, — сказал Гэвин. — Дышите, не бойтесь…
В другое время и на другом корабле люди бы, наверное, сейчас засмеялись. Северяне тогда были смешливый в таких случаях народ.
— Я же говорил, не бойтесь, — сказал Гэвин, усмехнувшись слегка, когда пленники, задохнувшись горячим и едким, со слезами на глазах, откашлялись понемногу, а черная змейка дыма скользнула обратно в клубок, сплетенный из таких же змей. Потом голос его стал деловитым до предела. — Этому дыму сейчас приказано быть внутри вас и ничего дурного вам не делать. И ничего дурного вам не будет, пока его держу. Держать я могу долго, дней десять. Я могу перестать держать, чуть только захочу. Попытаетесь отколдовать дым на свою сторону — ну… обычно это кончается тем, что два заклинания просто друг друга сбивают. А дым на свободе примется делать то, что ему от природы положено. От природы ему положено травить всех, кто дышит. Хотите рискнуть — рискуйте. — Потом он добавил: — И я, конечно, сразу перестану держать это заклинание, если умру.
— О господин… — всхлипнул раб.
— Вы можете быть на другом конце света. Это будет без разницы. Так что теперь для вас очень важно, чтобы со мной все было в порядке. Очень-очень важно. Я теперь для вас самый важный на свете человек.
А вид у него был такой, как будто бы, разжевав все этим младенцам и положив в раскрытые рты, дальше можно считать себя исполнившим долг и опять засмотреться в свои мысли, текущие в пламени костра. Но мы виду этому, в отличие от доверенного раба, эшвена бани Вилийаса, не поверим. Да ну, в самом деле.
— А… — начал раб. — Достойные господа теперь ведь, наверное, захотят получить от нас плату за проезд на вашем великолепном корабле. Ведь вы, наверное, захотите теперь отправиться в какое-нибудь безопасное место, куда вам могли бы доставить деньги. На свете много островов, много морей. А мы… мы, конечно, — все, что угодно. Все, что угодно доблестным и отважным Друзьям моря. У моего господина сейчас есть деньги в серебре, монетой. Ну теперь ведь все время приходится держать крупные суммы монетами, под рукой — на случай штрафа, да… Если будет не больше, чем… нет, какая угодно сумма — через десять дней после того, как кто-нибудь отправится… нет, через восемь дней она уже будет там, где господам будет угодно приказать. Какое-нибудь уютное, тихое место далеко отсюда, где никто не доберется… куда никто не доберется. Никто не доберется, кроме вас и нашего кораблика. Ведь правда, господа так собираются сделать?
— Куда мы завтра идем, Гэвин? — спросил Йиррин, не без некоторого уже — даже задора хмыкнув в душе.
— Мы идем на юг. Охотиться вдоль побережья, — сказал тот.
— Мы идем на юг. Охотиться вдоль побережья, — перевел Йиррин на «язык корабельщиков». — Но восемь дней — это ты хорошо придумал. Ты торопишься, я гляжу, распроститься с нами поскорей?
— Да как же можно не торопиться? Мой господин… господин, о, скажите им.
Бани Вилийас, который только что впервые услыхал о том, что у него есть большие деньги, проговорил негромко:
— Ну что ж… пожалуй, всем нам будет лучше, если мы расстанемся как можно скорей.
— Ничего не поделаешь, — сказал Йиррин. — Нынче это побережье богато на путников. Может, попадется еще кто-нибудь, кто тоже спешит.
— Да кто тут может спешить? Это только мой господин столь безрассудный… столь, э-гн… Да здесь и плавают одни нищие! Конечно, кроме нас.
Нет, он все-таки действительно походил на человека, который тревожится слишком сильно.
— Почему мы должны держаться подальше от кайянского побережья? — спросил Йиррин. Усмешливости ни в нем, ни в его голосе больше не было.
Эшвен помолчал некоторое время, и на его сухой шее кадык похаживал вверх-вниз.
— Мой господин, — сказал он наконец, — вам совершенно не опасен. Скорее всего, это просто мои выдумки. Я, — добавил он, — я глупый раб…
— Короче, — сказал Йиррин.
— Мой господин, простите ме… — воскликнул было раб, но поскольку возглас этот был не на «языке корабельщиков», а на обычном «пранту», Йиррин оборвал эти речи, перегнувшись вперед и ударив его тыльной стороной ладони по губам.
— Ты рассказываешь нам, — жестко сказал он.
— Да, —  выдохнул тот. — Да, конечно.
Два года назад, когда его господин был в столице во время зимнего сезона, эшвену показалось подозрительным то, что к одному из его банщиков захаживает со стороны чья-то служанка. И не сама по себе женщина ему казалась подозрительной, а то, что этот парень ее пытался скрыть больше, чем это было бы оправданно, ведь достойный Вилийас, что греха таить, на шашни челяди своей смотрел до безобразия сквозь пальцы. В конце концов эшвен притиснул этого банщика, и тот сознался, что женщина его подцепила и вправду не только для шашней. Многого от него не требовалось — только полотенце со свежей кровью, когда его господину случится порезаться во время бритья. Сам по себе парень он был не нахальный и оттого, что предавал своего хозяина впервые в жизни, вот так себя и выдал чрезмерной осторожностью.
— А я сразу подумал: кому-то тут нужно ваше Имя-в-Волшебстве, господин, — сказал доверенный раб, впрочем, по-прежнему на «языке корабельщиков». — А кому оно может быть нужно? Известно кому. Правительству, доблестные и достойные господа. Ну, может быть, конечно, и еще кому-нибудь… А я выяснять не стал. Сказал олуху, чтобы делал то, на что его подговорили, и чтоб не смел проболтаться, о чем мы с ним объяснялись, а не то ему женщины никогда больше не понадобятся и бритва тоже… Кажется, дошло —  смолчал. С Иллюзией Памяти, конечно, было бы лучше, да ведь я не умею, а постороннему как такое объяснять… Понимаете, господин, я подумал — ну что они вам сделают?… Защиту мой господин всегда покупает самую лучшую, самую-самую лучшую, ну будет у них ваше Имя — что они там смогут? Следить смогут, а больше ничего. И пусть следят, пусть видят, что господин ни в каких делах, ни в чем таком не замешан. А теперь вот думаю — а как, если… Мало ли как можно это понять (он кивнул на лица вокруг) — бани Хетмез два года назад тоже ведь ухитрился нанять «мореглазых»… Я же не мог сказать, господин. Я же никак не мог сказать. Если бы вы знали… вы бы оскорбились, и вот тогда бани Хетмез точно бы вас уговорил. Он же вас уговаривал, я знаю. Я же понимаю, зачем он к вам тогда…
— Ах ты собака, — с удивлением далее проговорил бани Вилийас. Это тоже было на пранту, но на него Йиррин, конечно, не обратил внимания.
— Что значит «следить»? —  спросил он.
— Я не знаю. Ну, говорят, есть такое заклинание, с зеркальцем. Она его все время носит на поясе.
— Кто?
— Да Прибрежная Колдунья же!
— Кто?
— Ну та… которая… — Эшвен остановился. — Сегодня…
— Колдун Неподвижности?.. — проговорил Йиррин.
Корабль с тремя золотыми птицами. Или саламандрами. Да нет, птицы это были. Птицы и птицы. Два раскрытых крыла и хвост.
— Все, что вы знаете, — сказал Гэвин. — Все, что вы знаете об этих заклинаниях. И я не верю, что вы не знаете ничего.
— Я просто глупый раб, — сказал эшвен. — Я знаю цены на рынке лишайника. И счета от поставщиков…
— Ты именитый человек в своей стране, — сказал Гэвин.
— Да, — сказал бани Вилийас.
— Именитый человек не должен лгать, когда говорит о том, что ему известно в благородных ремеслах.
— Я знаю о колдовстве то же, что все, — сказал бани Вилийас. — К тому же об этих заклинаниях много не говорят. Они всегда были секретом, еще с тех пор, как появились…
— Я слушаю, — сказал Гэвин.
— Это началось еще тогда, когда волшебник по имени Риеннан поселился в Гезите, — словно предупреждая, сказал бани Вилийас.
—  Все так все, — сказал Гэвин. — Давай. 
И вот что он услышал в ответ:
То было еще не в нынешнем Гезите, из которого привозят гезитское сукно. То было в Гезите старинном и знаменитом, который лежит сейчас на дне бухты, и над обломками его башен проплывают лодки рыбаков.
Люди в Гезите весьма, конечно, были польщены тем, что столь известный волшебник решил вернуться в родной город. К тому же Риеннан честно заплатил за право поселиться в пределах городской стены не столько золотом, сколько некоторыми услугами. Однако время проходило; золото израсходовалось, услуги сослужили свое и были забыты, а волшебник между тем, казалось, вовсе и не замечает того, что живет-то он как-никак в городе, а не посреди диких гор или в лесу.
Его башня-дом возвышалась недалеко от западной стены, рядом с башней, в которой жила община керамистов, и напротив башни красильщиков. Никто его, кстати, не заставлял селиться в столь неприглядном квартале; место он выбрал сам и даже потребовал именно это место, а не какое-нибудь другое.
В городе Риеннана никогда не видели, да и очень редко видели даже и то, чтоб кто бы то ни было входил в дверь этой башни или из нее выходил. Но притом сколько под старинным Гезитом было пещер, проточенных водою в известняке, и штолен, оставшихся там, где горожане добывали этот самый известняк для своих домов, и притом какие ходили слухи об уходящих под волшебникову башню на три этажа подземельях, — очень многие считали, что в эту башню может пробраться незамеченной целая армия, нырнув в подземный ход где-нибудь в пустынной бухте неподалеку или в грот под боком любой из окрестных деревень. Некоторые шумы и стуки, и прочее непонятное, слышавшееся людям в окрестных штольнях, в давящей подземной тишине; казались этому подтверждением; а похаживали слухи, что в тамошних подземных проходах случалось не только чуять, но и видеть донельзя странные вещи; кончилось это тем, что в ближние к Риеннановой башне катакомбы попросту перестали соваться, найдя, что дороже здоровье и жизнь. Но это, в конце концов, собственное дело волшебника. Кроме Риеннана, у города Гезита было более чем достаточно забот.
Великий город Гезит переживал в те времена своей истории события бурные и многообразные: он то восставал против империи дикарей — горцев, называвших себя словом Адрана, то копил силы и сколачивал коалиции союзников для будущих восстаний, то принимал у себя наместников халаит-магана — государя народа Адрана, то заставлял их спасаться бегством на крепконогих конях. Империя Адрана, с великолепием ее почт, выверенных налогов и чиновников, уже вынуждена была отступить перед шагом городских когорт; чернь — увы! восставала, требуя участия в управлении городом, и даже добилась кое-чего; и что же — разве все эти события побудили волшебника Риеннана хотя бы выглянуть из своей башни один-единственный раз? Нет, ничего подобного.
От того, что в его стенах живет могущественный волшебник, город Гезит так и не увидел никакой пользы за все девять сотен лет. Разве что только однажды, когда в наказание за очередной мятеж войска, — в сопровождении которого явился к городу сам «наместник большого округа», — получили приказание срыть укрепления города и уже принялись за часть южной стены, — из дверей башни возник человек, назвавшийся «наместнику большого округа» слугою волшебника Риеннана, и передал настоятельное пожелание своего господина, чтобы стену оставили в покое немедленно. В подтверждение же своих слов предъявил ни мало ни много как «термен» халаит-магана, где красивыми знаками было написано: «Да будет известно каждому читавшему и слышавшему, что нашей волей запрещено причинять ущерб Риеннану Гезитскому, его дому и его имуществу во всех концах страны, где властна наша рука. Внемли и не уверяй после, что был в неведении». Воистину царственный во всеобъемлющей краткости слог был принят в империи Адрана.
«Наместник большого округа», поклонившись свитку шелка, заключавшему в своих строках всемогущий термен его господина, тем не менее затем почтительно спросил, какое отношение к Риеннану имеют городские стены. Непохоже, сказал он, чтобы они входили в имущество волшебника в каком бы то ни было виде.
— Не несведущему твоему уму, — отвечал слуга, — судить об этом, так же как не сможешь ты обсуждать причины, по которым всходит солнце или наступает прилив. Тебе же достаточно знать, что, дотронувшись хотя бы до одного камня в стене, ты наносишь ущерб имуществу моего господина, как нанес бы ущерб эху, снеся скалу, от которой оно отражается, или озеру, иссушивши реку, которая в него течет.
После чего он еще раз встряхнул терменом перед носом наместника и удалился. Стены Гезиту в тот раз так и не снесли, что, конечно, приятно.
Но если волшебник не желал чувствовать себя гражданином города, в котором живет (от него этого, впрочем, никто и не ожидал), то мог бы хоть вспомнить, что именно здесь он родился тысячи лет назад. В конце концов, от него никто и не требовал, чтобы он бывал на выборах и сходках, участвовал в суде, платил налоги, выставлял ополчение, как всякая башня в городе, содержал в порядке свой участок водопровода или хотя бы украшал дом в городские праздники, чтоб не пугать богов-покровителей города угрюмым видом своей башни в посвященный им день. Немного помощи, немного сотрудничества… немного благожелательности, — неужели это слишком много?
Так рассуждали отцы города в то время, когда государственные заботы, несколько отступив, позволили им задуматься и о Риеннане. Простой же люд, каковы бы ни были обстоятельства его жизни, о Риеннане вовсе не рассуждал. Башня волшебника стояла на своем месте до того, как они родились на свет, стояла, пока они росли, и стояла все такая же, когда они подходили к могиле; они привыкли к ней настолько, что для них эта башня была столь же обычная и незамечаемая вещь, как горы, видные из города на юге.
Между тем из этой недвижной башни по-прежнему не выходило ни человека, кроме разве того, что на городском рынке стал появляться слуга из башни Риениана, раз в месяц закупая там еду, а порою и еще что-нибудь. Это был, конечно же, уже не тот слуга, что пугал «наместника большого округа».
— Для кого покупаю? — сказал он. — Для себя, ясное дело. Мой господин сам о себе заботится, что поесть, а я уж не знаю, не видел. Я — как бы это — не знаю даже, быть может, он и вовсе не ест так, как человек. А я не могу. Я ведь у него — простите — на первых порах чуть с голоду не умер. То он вспомнит, что мне есть надо, то забудет, то вспомнит, то забудет, а кто ж это выдержит — пять дней поститься, потом семь дней пообедать, а потом опять поститься десять дней. Теперь вот, благодарение его доброте, сам об этом забочусь. Деньги, конечно, тоже… то объявятся, то не объявятся, ну да куда моему господину помнить про такие пустяки! А золото как-никак не молоко, полежит — не скиснет.
Подолгу разговаривать слуга, впрочем, не решался, уверяя, что господин ждет его.
— То есть, может быть, и не ждет… я его, бывает, месяцами не вижу; но мне было сказано: «двери для тебя будут открываться и закрываться в такой-то день в такое-то время», — так что ужну его, опаздывать.
Само собой, после нескольких таких разговоров и после того, как пару-другую раз столкнулись между собою люди, посланные наиболее проницательными и мудрыми гражданами (каждым от других по отдельности) завязать незаметно со слугою волшебника доверительный разговор, эти проницательные и мудрые граждане сошлись все вместе у одного из них в доме. Сделать это им было тем легче, что все они были людьми высшего сословия и все занимали в городе какие-либо должности: кто смотрителя полей, кто городского советника, кто — одного из двух соправителей города, а четвертый, если не ложь то, что рассказывают, был не кто иной как флотский казначей.
— Сколько я понимаю, у нас всех, — сказал он, — появились общие интересы. Я не намерен от этого отпираться; а кто желает сделать так вопреки фактам — прошу.
Поскольку казначей флота в то время не только снаряжал военные корабли, но и сам водил их на битву, прямота его была истинно военная.
Разговор, подобно пугливой птице, отпрянул от чересчур откровенно зашедших речей, имея для этого удобный случай — в виде перемены блюд. Затем была прослушана песня, весьма изящно пропетая арфисткой; затем отпробован соус; затем речь вновь зашла о том, ради чего они все здесь собрались. Сложность, увы, была не в том, чтобы они пришли к решению не мешать друг другу, но сотрудничать. Сложность, увы, была в волшебнике.
— Я-то откуда знаю, — выразил через некоторое время эту сложность слуга, — следит он за мною или не следит? И если следит — что он должен подумать про эту… гм… чашку весьма достойного вина в этом… гм… весьма достойном заведении?
Но вскорости не столько чашка достойного вина, сколько радость поговорить с людьми по-человечески развязала ему язык; однако же то, что мог слуга рассказать о своей жизни в доме у волшебника, мало помогало и еще менее было понятно.
— Сколько там живет народа? Не знаю как-то. Я-то одного его и вижу. Да еще появляются иногда… только они такие шустрые — обернуться не успеешь, а они уже шмыг мимо по коридору, и след простыл. Я так думаю, это вовсе не люди, а это мыши-оборотни… Какой он? Иной раз вспылит. «Мне не нужны, —  говорит, — твои рассуждения». Ага, просто так — какой? Н-ну… Борода черная, глаза черные, штаны зеленые. А кроме как в одних штанах, я его и не видел никогда. Этакий богатырь. Я один раз за его посох взялся… ну нет, я такого не подниму. Что я там делаю? Да ежели бы я сам понимал, что я там делаю! Если эти странные вещи, которые я делаю, и есть служба, то я ополовник! А большею частью — ничего не делаю. Броди по дому куда хочешь, и все равно везде пусто и делать нечего. Кроме, конечно, библиотеки. Золото? Да что же он мне будет платить? На еду хватает, и за то благодарение его доброте.
Короче говоря, от этих разговоров только и было проку, что слуга мало-помалу привык видеть: у него могут быть свои собственные дела, и волшебником они, судя по всему, останутся незамечены. А еще хитроумному городскому советнику пришла на ум некая мысль, и он поделился ею с остальными.
— Библиотека, — сказал он. — В библиотеке волшебника могут быть весьма ценные заклинания.
Эти люди, нельзя не вспомнить, чувствовали себя до некоторой степени правыми: в самом деле, если волшебник не платит налоги, то они могут себя вознаградить хотя бы тем, что ограбят волшебника. А кроме того, это было уже новое поколение именитых людей города Гезита; они почувствовали свою силу, они увидели, как тяжелые пики предводительствуемых ими когорт сметают все на своем пути, как вражеские корабли тонут — или спасаются бегством — от таранов их галер, как союзники свозят им дань, а их рынок диктует цены всему Приморью, они разговаривали на равных с халаит-маганами и с соседнего Го-Дана, — они не могли отступить, затевая эту рискованную игру с волшебником. Вот так началось то, о чем никто из них не знал, чем оно может закончиться.
Нельзя сказать, чтобы слугу было легко уговорить на столь рискованный поступок или чтоб обошлось это дешево. Кроме того, он говорил, что осмелится сделать что-либо разве только в те дни, когда Риеннана (по видимости) не бывает дома. Для нужд своей странной службы он был обучен знакам, которыми записываются магические трактаты; но не настолько разбирался в волшебстве, а также в том, что где расставлено в библиотеке, чтобы заранее знать, что искать и где искать. И вот — из одной из величайших и обширнейших магических библиотек мира до людей дошли лишь случайные обрывки, прошедшие через руки невежественного слуги.
Роясь наудачу в библиотеке, он отбирал, конечно же, лишь то, что казалось ему ценным и применимым для людских нужд, то есть тем, за что ему согласны будут заплатить. Кроме того, выходя раз в месяц в город, он мог принести с собой лишь копии того или иного листа, страницы или свитка; действие многих из этих вещей было непонятно без объяснений, объяснения же, которые мог дать слуга, были скудны, торопливы и часто недостаточны. Он обещал, что со временем объяснит поподробнее, когда сам лучше разберется. Но — увы! ограбление библиотеки Риеннана, продолжавшееся три года, закончилось в одночасье — а точнее, в одну ночь.
Гезитские горожане, выйдя однажды из своих домов, обнаружили, что башни волшебника просто нет. На том месте, где она возвышалась прежде, осталась огромная яма — действительно, в подтверждение слухам, уходившая под землю на три этажа.
В руках четырех грабителей теперь были сокровища, большую часть которых они просто не знали куда применить. Вот среди этих-то сокровищ и было письмо из происходившей, как видно, в некие отдаленные времена переписки Риеннана с волшебником по имени Сиадж.
У великих волшебников, Составляющих Заклинания, так заведено — они пишут друг другу не для того, чтобы нечто узнать, попросить или посоветоваться, а для того, чтобы сообщить о своих работах и открытиях. Некая колдунья, сведущая в этом, говорила мне, что это делается, дабы «закрепить приоритет».
О самом Сиадже не известно почти ничего, кроме имени да еще того, что был он, судя по всему, своеобразным человеком, ибо людей, похожих на него и потому способных применять его заклинания, на свете очень немного. Люди — создания весьма разные; один может наесться ядовитых грибов и не заметить этого, другой съест простенькую, безобидную ягоду землянику и покроется сыпью с ног до головы. О человеке же вроде Сиаджа можно сказать, что ему позволительно есть ядовитые грибы и одновременно нельзя есть землянику. Кроме того, он был, вероятно, беспорядочного характера, ибо только такой человек может втиснуть в одно письмо три заклинания, совершенно не имеющих отношения друг к другу. Эти-то заклинания зовутся теперь Триада Сиаджа. И первое из них — Первое Сиаджа — именно то заклинание с зеркалом, о котором вы спрашивали меня. О нем известно больше всего. Собственно, именно ради этого заклинания и была уворована вся Триада.
Когда вскоре войска Сингиара Победоносного, завоевателя полумира, пронесли победы, стяги и цивилизацию Гезита от хиджарских нагорий до долины реки Рохк, это заклинание использовалось для связи на дальних расстояниях. Во всяком случае, известно, что Сингиар возил всюду с собою колдуна, владевшего Первым Сиаджа, и некоторые камни на Дороге Колесниц все еще называются «станции зеркальщика».
Кроме того, Сингиар провел в Совете Гезита решение, которым все без исключения материалы из библиотеки Риеннана были изъяты из частного владения граждан и отданы сообществу ученых, писателей и хранителей библиотек, основанному при храме Львиного Трона в перестроенной им Прабале, бывшей столице Адрана, засиявшей новым блеском в те дни. Уверяли, что именно в ней Сингиар был намерен поселиться и сам, если бы не умер столь неожиданно, во цвете лет. Это сообщество (прозванное Сингиар-феймела в его честь) просуществовало почти до той поры, когда горький упадок Тафрийского царства, созданного в этой древней стране одним из военачальников Сингиара, не завершился при последних царях этой династии набегами и переселениями кочевников, обративших Газ-Тафри в печальную пустыню, чьи водотоки разрушены, поля исчезли, а рядом с руинами городов кочуют дикие люди и дикие их стада.
Незадолго до этого мудростью правителей Хиджары библиотека Сингиар-феймела и ее последний хранитель были вывезены в город, Владеющий Двумя Мечами, как часть выкупа после одной из войн. Еще в Прабале исследования мудрых колдунов Сингиар-феймела позволили узнать смысл и действие Второго заклинания Сиаджа, которое ныне именуют также Заклинанием Неподвижности, а также, согласно некоторым слухам, и Третьего. Но эти исследования, как легко понять, предназначались не для непосвященных.
Первое Сиаджа, и это более-менее известно, позволяет наблюдать вещь, на которую направлено, — наблюдать, что происходит с этой вещью в то время, когда смотришь на нее, ну а выглядит это так, как будто заглядываешь в окно, рама которого — края зеркала. Кажется, все, что для этого нужно, — знать Имя-в-Волшебстве нужной тебе вещи. Были какие-то слухи, что Первое Сиаджа можно переделать так, чтобы наблюдать прошедшие и будущие события, но, похоже, — как сделать это, знают только волшебники, Составляющие Заклинания.
Второе Сиаджа нынче используется так, что по крайней мере результаты его у всех на виду и можно хоть что-то предполагать. Насчет ключей — я б скорее поставил на «видеть», нежели на «называть» или, скажем, «дотрагиваться», — если бы принимались ставки. В самом деле, Имя-в-Волшебстве вещи, о которой прежде ничего не знал, уж никак не назовешь, а дотронуться нелегко до того, кто от тебя на столь немалом расстоянии. Может быть, конечно, и ключ более необыкновенный — от людей таких, как Сиадж, всего можно ожидать. И еще в этом заклинании есть явно что-то, связанное с Местами-в-Волшебстве… потому как мне известно, что Прибрежные Колдуны скупают и достают названия этих Мест где только могут.
О Третьем Сиаджа известно только то, что оно есть. Другие знают больше, но не я.
В этот момент — если бы бани Вилийас преподносил такой или подобный ему рассказ на какой-нибудь «встрече в доме друзей» — прозвучало бы, вероятно:
«Да, но немногие другие излагают повести, известные им, столь содержательно и изящно. Твое искусство, бани, да не уменьшится и не раз еще порадует нам сердца».
При этом бани Вилийас, сплетая ритмичные периоды своего звонкого «шабиниана», который никто здесь не сможет оценить, уж конечно, понимал: честно исполнив приказание — рассказать все известное ему об этих заклинаниях, — он на самом деле сообщил очень ненамного более того, что пираты и без того знали, а большая часть его слов для них была бесполезно-мучительным и ненужным отступлением, да еще обманувшим ожидания в конце концов. Это была его маленькая месть. И даже не маленькая, а довольно длинная. В этих словах, в привычной ему стихии, он почувствовал себя увереннее до такой степени, что даже осмелился вставить похвалу Хиджаре под конец. И они проглотили. Или, быть может, не заметили.
— Это все? — сказал Гэвин.
— Все, — отвечал бани Вилийас. Не совсем ясно, так это или нет, но похоже, что при этих словах он слегка усмехнулся. Тонкая, спокойная усмешка цивилизованного человека над невежеством дикарей.
И коль истинны слова, что с осознания своей слабости начинается сила, — может быть, об очень многих вещах, незаметных и непостижимых для самого бани Вилийаса, в этот день, за который ему довелось познать и слабость, и страх наконец, — рассказала эта усмешка… если она действительно была.
— А почему это заклинание ловит тех, кто ложится в дрейф, или стоит, или идет слишком медленно? — спросил Гэвин. — И если колдун в это время их видит, стоя на берегу, то как он может через час убивать другой корабль в дне пути оттуда? Или это значит, что там было два колдуна? В Кайяне один Колдун Неподвижности или два? Или. это ты тоже не знаешь?
— Я не знаю, почему нельзя «ложиться в дрейф», — сказал бани Вилийас. — А колдуна… — он помедлил, — колдуньи, конечно же, нет на берегу. Колдунья в это время в столице, у себя дома. Смотрит на то, что видят Глаза, расставленные на побережье.
— Как это?! — сказал Гэвин.
— Я не знаю, как. Вот уж чего мне, конечно, никто никогда не объяснит. И это уже совсем не имеет отношения к Второму заклинанию Сиаджа.
Такой был разговор. Разговор, понятный только для четверых, ибо никто здесь больше не знал «языка корабельщиков» и уж тем более «языка чтений» — шабиниана.
— Гэвин, — сказал Йиррин по-прежнему на «языке корабельщиков», — мы все еще идем на юг?
— Да, — сказал тот.
— Тогда объясни всем, — сказал Йиррин, переходя на родную свою речь, но все так же негромко.
— Что объяснить? — спокойно сказал тот.
А в самом деле, что?.. И к тому же, хотя известно всем, что дружина обязана докладывать капитану своему любые новости, — никто никогда не считал, что капитан должен рассказывать кому бы то ни было о новостях, приходящих к нему.
— Ладно, спите, — сказал он, обращаясь к бани Вилийасу и рабу его заодно. — О деньгах в серебряной монете поговорим потом; а пока — заботьтесь о своем здоровье и не рискуйте им зря, коль даже случится соблазн.
— Кто-то собирался за ним следить, — сказал он затем Йиррину. — Кто-то. Возможно. Два года назад. А раб от страха перед тамошними царями и от собственной подозрительности потерял голову.
—  У них там нет царей, — вздохнул Йиррин.
— Все равно. Обычная южная мерзость. — Он даже поморщился.
— Ну а если? — упрямо сказал Йиррин. — Все-таки?
— А «если» и «все-таки» сидят дома и пасут овец по жнитву. Все, Йиррин. И можешь быть уверен, это были птицы, а не саламандры, я на них внимательно смотрел.
И это таким деловитым, холодным тоном, что даже и не разберешь, вправду ли он считает, что сын Ранзи перебирает с осторожностью, перепуганный приметою, или…
— Гэвин, — сказал Йиррин вдруг. — Это же всего-навсего деньги.
— Ого! — откликнулся тот. — О чем это ты думаешь?
— Ни о чем, — был ответ.
— Это всего-навсего, — сказал Гэвин, — судьба. 
Судьба, которую он назвал, была не филгья. У северян имеется еще как бы одна судьба. Айзро — «рок», или «всеобщий закон», или «неотвратимость». Айзро, которая властна над всем и вся, одна на всех, пронизывающая мир насквозь и рано или поздно все — и даже сам Мир — приводящая к концу.
— Это всего-навсего айзро, — сказал Гэвин.
— Ну если ты так считаешь, то, конечно, она.
— Господин, я же действительно не мог вам сказать, — проговорил раб немного спустя. — Я же не мог сказать тогда и не мог потом, оттого что вы бы рассердились, что не сказал сразу… Господин, не… не карайте меня.
— Об этом еще рано говорить — карать или не карать, — отвечал бани Вилийас.
Он уже знал, что не сможет заснуть на камнях, — и плащ в этом вряд ли сумеет помочь; и удивлялся тому, что до сих пор не болен, хотя всем известно, как вредно холод влияет на соки человеческого тела, а также на суставы и грудные внутренности.
Так случилось, что на следующий день с утра последний раненый в дружине у Гэвина проговорил себе последний ди-герет; последний этот человек, переставший быть раненым, снял с себя провонявшую дегтем повязку; так случилось, что «Дубовый Борт» и «Лось» ушли с Салу-Кри, словно боец в легендарной Битве Мертвых Королей, выходящий с новыми силами наутро на поле брани; и как странно порою сознавать, что этот ди-герет, легендарный ди-герет, из-за которого в те времена бродили жуткие слухи о мертвецах, сражающихся на палубах северных кораблей, — что этот ди-герет и есть то самое заклинание, начинающееся словами «кин охас сайтайхе», «не глаза видят», которым ты, бывало, в детстве залечивал очередные ссадины, чтобы не показываться с ними матери на глаза…
Сколько же всего переменилось на свете и сколько заклинаний перестали действовать и забыты, ибо переменились люди и слова, которые они говорят, уже не значат для них то, что прежде, — а этот ди-герет, начинающийся словами «кин охас сайтайхе», все тот жедля них, — и разве поныне лесоруб, которому случалось загнать топор себе в ногу, и воин, и изящная дама, поранившая руку хрустальным бокалом, разбитым невзначай, — не говорят ли они поныне ему добрых слов?
Время идет; но, может быть, есть вещи, над которыми не властна даже айзро… Или хотя бы которые она приведет к концу много позже остальных вещей.
Из-за этого-то ди-герета, кстати, на пиратских кораблях, плавающих на юге, в те времена среди раненых оказывались только тяжелораненые — те, кто без сознания или ослабел настолько, что сил — магических сил — не хватает даже на то, чтобы сказать себе простенький ди-герет. Из-за него и из-за Защиты-от-Колдовства, которой приходилось обзаводиться, отправляясь в южные моря, где убивают людей колдовством, не зная чести и совести; а делать заклинания с «окнами» в Защите на северных островах тогда не умели — у них ведь донельзя простенькая была вся волшба.
Да и то сказать — не могут возникнуть изощренные вещи там, где в них нет нужды, — а в старинных скелах неизменно про самые страшные времена раздора и беззакония говорится: «То было время волков и тьмы, когда брат поднимал руку на брата, а люди ставили Защиту себе и своим близким, ибо боялись черного колдовства».
Но уж зато, как часто бывает у варварских народов, колдуны у них были не изощренные, но сильные. И Гэвин не зря удивлялся в проливе Аалбай тому, чтобы Защиту, поставленную его дружине Ойссо Искусницей, кто-то мог одолеть.
А вот на кораблях Защиты обычно не было. Тут уже, что поделаешь, — одно из двух: или у тебя на корабле Защита, или те бесчисленные заклинания, которые помогают ему быть таким, каким он должен быть. А уж одежда — и оружие — и доспехи…
Перед тем как уйти с Салу-Кри, Гэвин сказал: 
— Чтоб ни единой тряпки на вас без Защиты. Повторять не буду.
Отчего некоторые безделушки и прочие мелочи, какими обзавелись на юге, отправились до времени в сундуки. И две «змеи» Гэвина… то есть Гэвина и Йиррина, сына Ранзи, окончательно стали выглядеть как два поджарых, голодных волка… или как те два брата, торопящихся в бой с некрашеными щитами, из легенды о том, откуда пошел на свете Дом Щитов.
Некогда было раскрасить покрасивее древесину. «А узнать вас, — сказал после битвы вождь, за которого они сражались, — что ж, отныне узнают и так…»

ПОВЕСТЬ ОБ ОСТРОВЕ МОНА

Полоска гор, поднимающаяся над морем длинным гребнем островов Кайнум, к югу от них выныривает из волн одиноким островом Сиквэ, а затем раздваивается, и западная ее часть круто сворачивает вслед за солнцем, чтобы стать в многохоженном море белыми скалами острова Иллон. А вторая ее часть, следуя изгибам берега острова Кайяна, вскоре вздымает почти посреди пролива золотую по утрам и белоглавую в полдень вершину острова Мона, а потом делается западною половиной острова Ол, соединенной с восточной равнинной половиной мостиком перешейка и разделенной раздором их жителей, который прекратится, пожалуй, тогда, когда нравы горцев и равнинных жителей сравняются между собою, а горы и плато станут одинаковой высоты.
В дни, когда Гэвин был капитаном, многострадальный остров Ол, кроме землетрясений и недородов, сотрясали и приводили в запустение еще и очередные междоусобицы, из-за которых остров становился удобною добычей для всякого, у кого достанет рук. Впрочем, мудрые служители Царственного Модры, сохранявшие храмы его на Оле, говорили, что и землетрясения, и ожесточение земли, опустошения на побережьях и хищные происки соседей — это и есть то, чего следовало ожидать жителям острова — и западной его половины, и восточной, ибо они сами притянули все это зло, порожденное Кужаром-Лжецом, отворив дорогу раздорам, нарушению порядка и неповиновению государю.
Служители были громкоголосы, их суждения казались справедливыми. Нет, право, нельзя сказать, чтобы слава благого Модры и впрямь так уж пришла в упадок в этой части света, — хотя, быть может, и стала непохожей на то, чем была в других местах в другие времена.
Когда только-только вера старинного Вирунгата, вместе с его торговцами и мудрецами, отправилась в путь по островам, государи страны Ол подарили во владение остров Мону обосновавшимся на нем монахам, — отчасти по той причине, по какой росомаха подарила селезня в конце концов Серебристому Лису. Потом иногда окрестные государи пытались изгонять из своих столиц всех шаманов и жрецов, кроме жрецов Чистого Огня; случалось, что из-за религий (или по поводу их) восставали местные вожди и велись войны; но ко времени Гэвина давно уж брожение это утихло, и святым служителям Модры, хоть он и стал теперь не чужим для здешнего доброго люда, пришлось потесниться для вернувшихся вновь духов гор и новых заморских богов, завлекавших прохожих в разноязыких приморских городах.
Но паломники на остров Мона прибывали по-прежнему; а безмерные подношения в былые времена и вовсе дразнили мечты. Поэтому монахи понемногу начали заботиться о том, чтобы доступ к подножию Трона Модры открывался лишь тем паломникам или гостям, которые им, монахам, желанны и ими же приглашены.
Нежеланные гости встречали помеху еще в море. Прежде всего, они застревали на устроенной монахами полосе задержки.
После острова Сиквэ они шли всю вторую половину дня, а затем и ночь, лишь немного ослабив паруса. Стоянок, удобных для пиратов, нет на этом переходе.
Ветер за ночь сильно упал, а под утро переменился, задув с юга, и только низовой «утренний ветер», как всегда западный, позволил держаться курса, не берясь за весла.
Рассвет зажег на востоке от них горделивый шатер монской горы; из-за того, что он лежал против солнца, то казался темным и был очерчен, словно коконом, лучами, вырывающимися из-за него и сияющими на его боках.
Этот шатер был виден на фоне полуострова, что вдается в пролив со стороны Кайяны, и сначала фон был сизо-черным, а потом, по мере того как солнце поднималось и заглядывало на западные стороны холмов, — становился алым, точно солнце, не скупясь, проливало на него драгоценную кайяну, не требуя за это ни единого хелка и ни единого медяка.
В этот утренний час через узкий пролив шла приливная волна. Окажись она на том же самом месте получасом позже, однодеревка Хюсмера прошла бы над врытым в дно бревном, не ободрав о него даже ракушки со своего киля.
Однако в любом случае они должны были помнить о полосе задержки и о том, что остатки ее еще могли стоять на своих местах.
Эти бревна и цепи, коварно расставленные под водою на разной глубине (северяне тогда гадали и не могли догадаться, с помощью какой силы или колдовства), были для морских крепостей почти то жесамое, что наполненный водою ров для сухопутных, а вдобавок походили также на ловушки и рогатки, поставленные против всадников, и на шипы, разбросанные в траве для вражеских лошадей. На рвы они походили тем, что их точно так же можно было в конце концов преодолеть, соорудив что-то вроде моста-волока (а подвергшиеся нападению, в свою очередь, обстрелами, вылазками и всевозможными ухищрениями мешали этому по мере сил); а на ловушки — тем, что были весьма опасны для каждого, кто не ожидал их встретить. Вдобавок впереди главной полосы задержки — вот уж вправду подлые выдумки! — бывали расставлены, беспорядочно и непредсказуемо, одинокие бревна, нарочно для того, чтобы беспечные натыкались на них.
Сама-то по себе полоса задержки для опытного глаза заметна, — волны толкутся над ней немного по-другому, точно там вечная зыбь.
Остров Мона — это не Аршеб, чьи жители чересчур полагались на наносы своего Кадира, а кроме того, понимали: обзаведясь полосою задержки в море; где так часто ходят корабли, выставишь не только «десять тысяч бревен», но и десять тысяч причин для случайной опасности безвинному торговому мореплаванию. Процветающий порт и морская крепость — такое в одной бухте невозможно.
Остров Мона — это и не Чьянвена, где вот такую же полосу задержки, и даже двойную, они попросту обошли далеко кругом, высадясь на суше, а потом уже была работа для костровых: проделывать дорогу через тамошние леса.
Мона с ее кольцом охранной полосы была молчаливым свидетелем того, что здешние монахи умели и учиться чему-то новому, а не только хранить знания старины.
За пять месяцев, в которые заклинания (не было возможности) никто не обновлял, это кольцо распалось, то, чему природа судила тонуть, — утонуло, бревна полегче, способные плавать, — всплыли, и волны раскидали их по берегам пролива. Построить охранную полосу заново, как было, — не быстрое дело, хлопотное, — когда еще до него дойдут руки, а ведь с ухода Бирага минуло всего-то полтора десятка дней. Но некоторые бревна, как видно, вставленные в полосу поздней других, все еще могли держаться — и держались. От этого можно было обезопасить себя наверняка, выслав вперед лодку для проверки и идя точно за нею, как ходят волки след в след, но задним числом до чего не додумаешься! А если бы Сколтис и впрямь так поступил, про него непременно сказали бы, что у него уже объявляются замашки Гэвина. Потому «Крепконосая» хоть и шла одной из последних, но нашла то место, рядом с которым безопасно прошли другие, — налетела скулою на это бревно с ходу, так что оно проломило доски, и однодеревка наделась на него на добрых два локтя, как на гвоздь.
Хруст от удара услышали все; а кроме того, от толчка упала мачта — штаги выдержали, спружинив, а вот само дерево треснуло и завалилось набок, покалечив двух человек. Такое у «Крепконогой» было счастье, что больше никто не пострадал.
Если бы удалось снять ее с «гвоздя»-бревна, застрявшего в обшивке, она сразу бы потонула, — а так держалась, только все сильнее оседая кормой, в которую сбегала сочившаяся вода. Носовая часть судна от этого опасно хрустела и по тому, как ее выворачивало, должна было скоро захлебнуться в черной, как уголь, забортной воде, топящей корабли. Затем за дело взялся прилив и стал поднимать все — «Крепконосую» тоже, — чему бревно теперь мешало, опять грозя разворотить однодеревке скулу. К тому времени, когда с нее снимали последних людей и часть груза, у «Крепконогой» был уже вид готовящейся нырнуть утки.
Решиться на это — снимать с нее людей — было, кстати, не так легко. Ведь для этого нужно было встать рядом, или хотя бы сильно сбавить ход, отправляя туда лодку, а потом остановиться-таки, чтобы принимать лодку обратно. Остановиться на виду у кайянского берега, — что, правда, был весьма далеко, — и у острова Мона. Но здесь был один корабль, которым хозяева его согласны были рискнуть. Лишние люди с него на ходу перепрыгнули на подвалившую «змею» Сколтисов, а потом тарибн подошел к Хюсмеровой однодеревке, пока остальные сторожкими кругами ходили невдалеке. За всем этим, без сомнения, следили с Моны, и понятно, какие царили тогда у монахов настроения. Зло, очевидно, буйствует нынче в мире. И порождений Зла, очевидно, здесь слишком много. Какой прок взять один корабль? Остальные ринутся к берегу, и вот тогда стены монастыря увидят, что такое штурм северных пиратов, доведенных до забвения всего на свете, включая жизнь и смерть.
У Хюсмера были такие настроения, что он слал проклятия любому сущему в мире вокруг, кроме Сколтиса.
Чтоб не думать о людях лучше, чем они есть, — и хуже, чем они есть, — надобно тут сказать, что кого другого Сколтис мог бы и бросить. Но с Хюсмером, сыном Круда, он не мог так поступить. Ведь тот с некоторых пор стал его человеком, одним из тех, кто полагал, что «Дом Всадников» куда лучше звучит, чем «Дом Щитов». В самом деле, всякому человеку ведь приятно, когда с ним заговаривают уважительно, когда с ним считаются, когда с ним даже пару раз советуются, — а не обрушиваются с шутками, а может, и не шутками, которых не поймет ни один человек. Дом Всадников умел привлекать себе сторонников, — помня и то, что и незначительные, и неименитые люди могут быть чьими-нибудь сторонниками. И что Сколтис был бы за политик и что за северянин, — если бы бросал своих?
Что же до Сколтена, то брат встретил его на носу, когда он тоже перебрался на «Коня, приносящего золото»; и какое-то время они стояли там одни.
«Конь, приносящий золото» шумно пел, взрывая веслами воду, и его морда хищно-причудливо скалилась, глядя на разворачивающиеся перед ними скалы Королевской Стоянки, еще далекие и черно-пурпурные на пурпурных волнах.
— Мог не делать это, — сказал Сколтис. Его брат ведь оставался на тарибне все это время. Но тут же Сколтис добавил, коротко усмехаясь: — А то ведь — младший наш, на тебя глядя, чего доброго, решит, что ему и вовсе можно не быть рассудительным человеком…
— Да, — сказал Сколтен.
Потом он засмеялся, глядя вперед; это был очень счастливый смех. Солнце нынешнего утра горячило ему кровь; и приближались «дела мечей», в которых Сколтена, внука Йолма, не то что было не узнать — нет, именно там его и можно было узнать по-настоящему.
— Ничего не могло случиться, — сказал он. — Я же не затем подобрался к Моне так близко, чтоб такую малость не дойти.
Люди, побывавшие несколько раз в Летнем Пути, приучаются доверять таким предчувствиям. Поэтому дальше они так и стояли молча. Один улыбался, другой нет.
Оба считали, что нужно бы поговорить о некоторых вещах, какие лучше обсудить сперва между собой, вдвоем. Остальным на этом корабле, может быть, даже казалось, что они сейчас разговаривают.
Сказано: если у тебя есть брат, у тебя есть друг на всю жизнь или враг на всю жизнь. Врагами двое старших Сколтисов не были, это уж точно.
А теперь послушайте, что такое остров Мона. Монская гора называется Трон Модры. Это потому, что в здешних местах считают: в дни, когда начинался мир, Творец Чистых Стихий однажды сидел на этой горе, размышляя о благом.
Западную половину, и можно даже сказать — большую часть острова — она занимает всю целиком. Эта гора была почитаемым местом еще до того, как тут поселились монахи, и паломники приезжают взглянуть именно на нее. А еще считается (даже и до сих пор), что тот, кто при жизни сумел побывать у подножия Трона Модры и оставить там посвятительные подарки ему, будет куда более быстроног после смерти, когда придет срок убегать от Черной Ведьмы Рингады с ее страшными клыками и когтями, пытающейся украсть у него душу. Зачем Рингаде людские души — ходит очень много рассказов, и один другого страшней. Монахи не поддерживали, правда, эти нелепые басни, но и не очень-то им старались помешать, так же как не спорили с нелепым названием горы — нелепым, потому как, по их вере, нет у благого Модры никакого тела, которому нужны были бы для седалища хоть гора, хоть скамейка.
У подножия горы бьют серные источники в нескольких долинах; больные и расслабленные паломники купались здесь, поселяясь на острове подолгу, и получали исцеление. Вода эта хоть и вонючая, но не соленая причислена к чистым стихиям и подвластна Вармуну, владыке пресного подземного океана, из которого бьет любая подземная вода. Поэтому источники используют еще и для гаданий, а то и для того, чтобы решить запутанное судебное дело, на которое все уже махнули рукой. Тогда говорят: идем к Вармуну, тут только он разберет.
А некоторые из этих источников не только дымят, и курятся, и откладывают желтую пенистую серу на своих берегах, но еще и выбрасывают через промежутки времени такие одинаковые, будто их предписала разумная воля, фонтаны воды и пара, точно кит. В них, конечно, не купаются. В гейзере этот фонтан может ведь и убить человека.
Король Дьялваш, прозванный Мореходом, когда был здесь, искупался тоже и говорил, что здешняя вода такая же мягкая, как знаменитые Ауренгские воды. Ауренга — это в горах Хастаал, в той части страны, что прежде звалась Вирунгатом, и до Завоевания на этих водах тоже стоял храм. Но с Королевскими Водами — это которые в пяти днях пути от королевской столицы — им, мол, не сравниться.
— И к тому же, — говаривал король еще, — ни Ауренга, ни Королевские Воды китов из себя не строят, и это очень хорошо с их стороны.
На горе Трон Модры ниже белого снега, сизых лугов, и арчовников, и горного вереска прежде росли леса из кедра и пушистого дуба, а еще ниже заросли такие, что не пройдешь, из того же дуба, и акаций, и благоуханных молочайников, из которых добывают масло для модниц. Среди прочих циветт водились в этих лесах и те самые золотисто-пестрые зверьки величиною с горностая, каких ловят и добывают не столько на мех, сколько для мускуса. Должно быть, тогда эти леса пахли как целый квартал храмовых танцовщиц. Кое-где на склонах Трона Модры такие рощицы стоят и посейчас. Те из них, которые были между тремя долинами горячих источников, тоже почитались священными. Вьюрки сновали в них непрерывно, и там паломникам показывали иные гнезда, что заселялись каждый год по тысяче и более лет.
Ящерицы грелись на солнце, а в траве шуршали полозы и змеи-яйцееды, которые иной раз ухитрялись пугать паломников до полусмерти, оттого что при опасности изображают из себя ядовитых щитомордников и даже точно так же трясут кончиком хвоста.
Иногда с Трона Модры, от своих душистых лугов и расщелин, спускались дикие козы, но они не показывались надолго, потому что Хозяин Горы, демон не из общительных, вскоре прогонял их назад.
Другие звери, циветты например, сделались — наоборот — прямо-таки людскими нахлебниками, только и знали, что воровать запасы съестного и лазить по помойкам поселка рядом с монастырем. Рассказывают еще о циветте-оборотне, которая поступила в монастырь и даже стала весьма почитаемым проповедником из служителей Свады. Но как-то раз, когда она говорила о благом в покоях государя страны Муррум на острове Джертад, случилось так, что из клетки вылетел один из золотистогорлых вьюрков государыни. Циветта забыла об Учении и прыгнула на него всеми четырьмя лапами сразу. Неизвестно, истинна эта история или нет — в хрониках она не упоминается. На острове Джертад показывали могилу этого вьюрка.
На полдороге от монастыря к первой из Долин Источников стояло одинокое молочайное дерево, разлапистое и похожее на подсвечник, особенно весною, когда оно цвело. Ему было очень много лет, и говорили, что оно было очень старым уже и тогда, когда первый настоятель беседовал здесь, под этим деревом, с Хозяином Горы, а потом принимал здесь же послов от Лий Йаса, царя Кайяны — это тот самый, который спустя некоторое время изгнал из своей столицы всех жрецов, кроме жрецов Чистого Огня, и отменил жертвоприношения горе Миоду. После этого дерево прожило еще полторы тысячи лет и погибло, когда через море, из Острова Среди Морей, сюда занесло стаю саранчи такую, что она объела весь остров Мону за один день. Еще рассказывают, что это случилось в день, когда на Атльинских полях решилась судьба Вирунгата.
Некоторые добавляют даже, что Дерево Настоятеля Баори умерло в тот самый миг, когда вечером того дня Айзраш Завоеватель велел поднести себе чашу сытного меда, выпил ее, не сходя с коня, и отер усы, а остатки из чаши вылил, наклонив ее, и земля Атльина впитала их, как и кровь.
— Дева, — сказал тогда Айзраш, хоть ЕЕ не было уже больше в небе. — Теперь ты довольна?!
А еще в тот день в храме из огня родилась саламандра, и, прежде чем ее сумели убить, она порушила многое и проломила часть внутренней стены. И по двум этим страшным знамениям тогдашний настоятель сразу понял, что случилось очень недоброе в мире.
Иногда добавляют, что саламандра в храме предвещала пожар Симоры.
Люди на острове Мона живут, начиная с того места, где было Дерево Настоятеля, и восточнее.
Вдоль всего северного берега в море стекают черные скалы — старинные потоки лавы, некогда изрыгнутые Троном Модры. Там, где на них осел тонкий слой земли, растет трава и порою даже деревья, больше молочайники, а птицы гнездятся везде, где могут. На этих скалах бывает очень помногу морских птиц, и, когда хрипуче каркает баклан, и вовсе можно подумать, что проплываешь мимо Трайнова фьорда. Одно время на галечниковых пляжах здесь поселялись морские львы с красивым седым мехом, но соседство с людьми оказалось слишком неуютным для них, и теперь только иногда можно увидеть, как они выбираются здесь на берег, заплывая с лежбищ на безлюдных островах Кайнумской гряды.
Проходя мимо скал Королевской Стоянки, с кораблей Оленьей Округи видели там спокойных птиц, а это значит, что на скалах не было даже наблюдателей, не то что дозорных отрядов.
Внешние полосы обороны пропускали их беспрепятственно. Остров казался обезлюдевшим. Не доверяя этому безлюдию, они обошли Мону кругом. На это ушел конец утреннего часа, весь первый дневной час и половина полуденного. Берега Моны были пусты. По восточной стене, нависшей над морем, ни одна из бойниц не осталась незанятой, ни через одну не просвечивало небо. Но поскольку ползущее ввысь солнце как раз в тот час делало кирпичные стены, подставленные ему, золотисто-розово-яркими, необычайно выпуклыми и с очень четкими, непроницаемыми черными тенями, большее трудно было рассмотреть.
Пристань разрушена была довольно основательно, — и, похоже, там случился пожар — удивляться нечему, вспоминая два штурма и то, что пристань у монастыря почти под боком. По морю вокруг Моны не плавало горелое масло. Но кое-где пленка его все еще блестела на камнях.
Они обходили остров по солнцу. Может быть, это получилось просто нечаянно. Впрочем, когда здесь прежде бывали северяне, наверняка бывали ведь и погребальные костры. Они шли так долго, что рассказ о достопримечательностях острова Мона, которым мы на это время занялись, мог бы быть намного длинней.
Долф Увалень, сидя на корме и очень спокойно перебирая пластины своего панциря (не для того, чтобы проверить крепления, которые давно проверены, а скорее для того, чтобы лишний раз протереть), сказал — они тогда шли вдоль западного берега Моны:
— Вот хотел бы я знать, как они это делают!
— Что делают? —  спросил у него племянник.
После того как нынче на рассвете пришлось, перегнувшись через борт своей «змеи», крикнуть Сколтису: «Нет! И у меня не выходит тоже!» — Долф все еще чувствовал себя неуютно. Хотя с самого начала ничего другого от своих попыток он не ожидал, и никто ничего другого не ожидал. Если бы было иначе, можно бы было вообще не утруждать себя штурмом южных крепостей, а перетравить их защитников, и дело с концом. Ну да что тут поделать. Ведь эти люди дымным колдовством друг друга испокон веков охаживают, в таких вещах наловчились — куда уж нам. Попадая в южные моря, люди с севера тогда считали себя вправе убивать как угодно — хоть ночью, хоть спящих, хоть колдовством. Певцы их за это не хвалили, но и не хулили тоже. В самом деле, ведь там, на юге, живут вовсе не люди, потому что говорят на другом языке.
— Да ди-эрвой портят, вот что! — сказал Долф. Если бы ему объяснил кто-нибудь насчет пыли, что плавает в воздухе над монастырем, — пыли, которую удерживает здесь заклинание, но действию схожее на тот же ди-эрвой, — и из-за которой дурной воздух в дыме превращается в другой воздух, уже не отравный, — если бы ему объяснили все это, вряд ли оно б помогло. Да Долф — приблизительно — это и понимал. Южане тоже знают, в чем тут хитрость, а все-таки применяют эту хитрость друг для друга, стало быть, она и от знающего помогает. Он понимал это, и все равно испытывал интерес. Даже и не только практический. Это ведь бесит — когда натыкаешься на непонятное. Непонятное и потому неподвластное. Долф Увалень был спокойный человек и потому не бесился, а просто чувствовал себя неуютно.
И потом, это заставляло его думать еще о кое-чем.
— Это Знающей известно, — стоя над ним, сказал Фольви. —  Вот увидишь ее когда-нибудь — спроси. — И он полудурашливо усмехнулся, слышно было по голосу. — Она ведь о т в е ч а е т.
— Голова, а в голове — Зеленый Ветер, — добродушно прогудел в ответ Долф.
На самом-то деле племянник у него ходил, что называется, в строгой упряжке. Ничего особенного в этом Фольви не было — парень не сказать чтоб большого ума, рослый, силою не обижен (рыхловат только), глаза такие голубые, что аж прозрачные, в веснушках и белокож так, как у очень рыжих людей бывает, даже загар никак к нему не прилипал, только кожу лущил слой за слоем.
— Она-то ответит, — продолжал Долф. — Да ведь ее слова еще понять надо. И вот как ты собираешься понимать их, Фольви? — тут же спросил он.
— Н-ну… Обойду мудрых людей, чтоб растолковали.
— Хорошо хоть разумеешь, что за советом надобно будет пойти, — удовлетворенно сказал Долф.
Помолчав немного, он добавил:
— От доброго совета — да уж — никому еще не было худо.
А потом сказал:
— Я вот думаю, если б Гэвин был здесь, он бы тоже не сумел управиться. Он эту хитрость тоже не понимает. — Долф сказал это очень просто. Он думал о Гэвине — и говорил то, что думал, вслух. Вот какой он был человек! А ведь на этих кораблях — точно сговорились все! — не поминали с самой Кажвелы про своего предводителя, а если поминали, то «обходными словами» вроде: «тот, кто сидит на Кажвеле», точно про злобного духа или страшную примету, о которой жутко ронять в воздухе слова.
Скелы об Йолмурфарас и о Злом походе утверждают согласно, что Рахт был молчалив эти дни.
Огибая остров, они возвращались опять к Королевской Стоянке.
Пристань для желанных и приглашенных гостей острова обустроена была на южном берегу. Тот же залив, который, должно быть, никогда не станет портом острова Мона, зовется Королевская Стоянка, с тех пор как Дьялваш Мореход — когда был здесь — держал в нем свои корабли. Между двумя языками скал вытянулась бухта с глубоким дном, в конце которой у берега намыто немного гальки. Бухта хорошо закрыта от всех ветров, кроме северо-восточного. Для пристани она мало годится, потому что скалы слишком высоки и через них трудно проложить дорогу; они так закрывают весь остальной остров, если смотреть снизу из бухты, что весь мир кажется состоящим из черных скал, бакланов и поморников, взвившихся в воздух от приближения кораблей, и из Трона Модры, нависающего своей заснеженной головой, теперь уже чистой и белой, как умеют быть белыми только горы.
Они поставили корабли в Королевской Стоянке, и теперь этого никому было не отменить, пусть даже расколется земля. Трон Модры взорвется и сожжет все живое вокруг себя, небо пусть рухнет на землю, и Гэвин, сын Гэвира из дома Гэвиров, пусть что хочет, то и думает об этом теперь.
Все здесь знали, что именно так будет сказано в скелах: «Они поставили корабли в Королевской Стоянке».
Стремительно заведя суда в узкую бухту, они сразу перестали спешить.
Насколько можно понять, эта высадка была мало похожа на то, как обычно велось у северян. На До-Мона в тот день высаживались спокойно, основательно, по-хозяйски. Как дома. Это был показ силы настолько же, насколько осознание ее. Правда, люди с лодки Долфа Увальня, скользнувшей вперед для разведки, уже сторожили на гребне скал над Королевской Стоянкой, откуда открывается сразу почти весь остров, кроме юго-западного склона монской горы.
На востоке, за обводами стен, казалось, стояла еще одна гора — Храм Огня. Отсюда он был виден, тогда как снизу, от воды, стены закрывают его.
Оказывается, этот храм был еще огромнее, чем стены. Нет, они, конечно же, все слышали скелы о плаваниях Дьялваша Морехода в южных морях. Но одно дело — слышать, а другое — поверить собственным глазам.
Говорят, когда войско Айзраша оказалось перед Симорой — а ведь о нем тоже слышали рассказы и знали многое от той части войска, что прежде служила здесь, — один из вождей (Улхот по имени) сказал:
— Если бы я раньше знал — что она такая! 
Впрочем, добавил вскоре:
— Если бы я знал, что она такая, — я б не только телеги, я б с собой сани взял!
Это в смысле, что богатства, мол, здесь так много — до зимы не увезти; и коли посмотреть на то, что в руинах императорской столицы до сих пор находят вещи, ради каких затевают поиски, — Улхот тогда был полностью прав.
Наблюдателям из людей Долфа Увальня тоже подумалось о том, что они, пожалуй, взяли бы с собой сани.
Остров лежал, все еще залитый солнцем, в то время как тень от Трона Модры уже начала поворачиваться в сторону Королевской Стоянки под высоким небом, но которому начинали бежать с юга набухающие облака. Из-за пыли, висящей в воздухе, каждая краска на нем казалась ровно размазанной, без полутонов и оттенков, будто залившей прочно место, отведенное ей, и весь остров был точно роспись на доске под матовым лаком. Может быть, им так казалось оттого, что все еще невероятно и невозможно было поверить: в самом ли это деле стены монастыря Моны всего-навсего в четырех полетах стрелы.
Багрово-кирпичные (в черных подтеках) стены, белые остатки поселка у них почти под ногами, направо оливково-серо-зеленые рощицы (и черные яркие пятна в них), бело-сизый пар над ближайшей гейзерной долиной, не видный за ним склон Трона Модры, освещенный солнцем, и видный — еще правее —  склон, перечеркнутый резкой синей тенью, зеленое море, синее-синее небо и совсем вдали — черно-синий берег острова Ол.
Это и вправду было как картина. Если бы люди Долфа Увальня разбирались в картинах на доске или на шелку.
Для молодого прислужника, наблюдавшего через Глаза за этой высадкой, она тоже выглядела почти как картина. Наверное, потому, что была видна очень далеко и сверху как копошение букашек, — так, как она видна с Трона Модры.
За почти четыре месяца (после того как прорвались-таки на остров и загнали его защитников в стены монастыря) люди Бирага, которым было почти всем нечего делать, кроме как слушать грохот камней от катапульт, — убивали время не только тем, что дулись в «вертушку», ссорились, рубили на дрова все, что могли, и стреляли на мясо все, что могли. Но еще и тем, что естественно для людей, полных ненависти к вещам, которые убивали их. К тому же часто это увлекательное занятие — искать, и выглядит оно куда красивей, нежели ссоры и ругань от нечего делать; кроме того, для человека, не полностью потерявшего к себе уважение, разрушать творения рук человеческих — вообще одно из самым увлекательных на свете занятий, в особенности если эти творения непонятны и чужды, а руки принадлежат врагу. А с другой стороны, параболические зеркала, например вынутые из Глаз, — вещь несомненно дорогая и ценная, и на острове Иллон, Бугене или Гарзе ее отхватят с руками, если удастся туда довезти. Поэтому работающих Глаз на Моне осталось четыре штуки — те, что были установлены высоко на склонах Трона Модры. Да люди Бирага и тех бы не оставили — они и туда пытались забраться, рассчитывая на козье жаркое, — но Хозяин Горы — демон действительно не из общительных и любит, чтобы с ним обращались почтительно, как Настоятель Баори, к которому он приходил стариком с длинной густой шерстью на козьих ногах, диким взглядом и спутанными волосами.
Этого не было видно — как из расщелины, уходящей корнями далеко в глубины горы, где в вечном кипении магмы, подземной воды и напряжений непостижимо живут недра, — из расщелины, одной из тех, где Хозяин Горы любит спать в полуденный час, — вырвалось, точно выдохнутое грудью великана, прозрачное без цвета и запаха облачко, такое же, как те, что заставляют зверей перед землетрясением от ужаса сходить с ума. Но бесстрашные секирники, поплевывавшие на любую опасность, законы и королей, когда это облачко коснулось их, слетели с горы, как ошпаренные, и больше далеко наверх никто не забирался. В конце концов, они сюда явились не ссориться с демонами.
Но Хозяину Горы было дело только до своей горы. Сейчас он спал. Может быть, сейчас он спал в той же самой расщелине, ведь стоял именно полуденный час.
Качаясь от ветра, пар над Долиною Длинных Источников то и дело закрывал Королевскую Стоянку тонкою, точно кисейной, пеленой. Этот пар был не из Того, Что Близко Человеку, — с ним ничего не могла поделать магия. В эти мгновения молодому прислужнику казалось, что картина в «окне» словно отодвигалась в глубь колодца.
Сердце у него тоже было словно в глубине колодца, такого глубокого колодца, куда не доходит свет. Некоторое время назад он слышал рассуждения двух «достойных служения» — далангов — из служителей Иннаун. Собственно говоря, он нарочно прошел мимо, чтоб услышать эти рассуждения. И теперь понимал, отчего мореглазые сходят у него на виду со своих кораблей беспрепятственно, а «удостоенный служения» — итдаланг, — поглядев на это, только тронул его плечо… а точнее, оперся вдруг на его плечо, точно старые ноги ослабели на мгновение, а потом проговорил: «Ну что ж, смотри… да, продолжай наблюдать, хено». И ушел.
Наверное, на них самих слишком сильная защита. А если сейчас остановить их корабли, для мореглазых это будет значить одно только — что они не могут уйти отсюда так, как пришли. И за возможность уйти отсюда они будут драться с яростью крысы, загнанной в угол. Молодой хено — прислужник — однажды видел возле амбара своей семьи, чем это кончается: у крысиной норы лежал дохлый щитомордник — и дохлая крыса, вцепившаяся ему в шею, и крыса была мертва от яда, а змея — видно, от кого. Если со стеной дело настолько плохо, как говорили те даланги, — то нынешней крысе достанется щитомордник чересчур ослабевший и израненный; придай ей силы еще и ярость безумия, всегда готовая в этой морской крысе проснуться, точь-в-точь как в ее сестре с четырьмя лапами и хвостом, — крыса тогда сумеет не только удрать в свою нору, в море, ее породившее, но и полакомиться змеиным мясом, довольно облизывая усы.
От этой мысли ему было плохо, а еще хуже —  оттого, что он сидит здесь и ничего не может сделать. «Но ведь от меня, — самоуничижительно думал монах, — все равно в любом другом месте не было бы больше пользы». Он был еще очень молодой монах, и добродетель терпения давалась ему, увы, много труднее других добродетелей. К тому же и человек такой, как он, — худощавый и невысокого росточка (даже по сравнению с невысокими жителями родной его деревни), — обычно становится юрким и предприимчивым по характеру, а с природою так трудно бороться, — не смогла же побороть свою природу циветта-оборотень при виде выпорхнувшего из клетки вьюрка. Невозможность что-нибудь сделать была для молодого хено мучительней, чем для многих других на его месте.
«Я выполняю слова старшего, — думал он. — Повиновение — это тоже часть пути к совершенствованию. А может быть, мудрый итдаланг даже и сейчас заботится о том, чтобы моя душа прошла еще немного по этому пути?»
Такая мысль наполняла его благоговением. Вообще, как уже сказано, он был еще очень молодой монах.
Пути к совершенствованию… Однажды бродячий даланг из служителей Свады — не с Моны, а из какого-то другого, не столь ортодоксального монастыря — в его родной деревне на площади, куда по вечерам собираются люди посмотреть представления, послушать собственного жреца-сказителя да узнать от захожих, каковы новости на белом свете, — среди других сказал такие стихи:

Кто этот мир видел —
видел в нем силу Зла.
Кто в мире жил — на том
плотью Его дела.
Кто одолел, сразив,
битвой «сто видов зол» —
только лишь их, гордясь,
в злодействах превзошел.
Кто обогнул, храня
в благе свои пути, —
только лишь вольно злу
попустил прорасти.
Кто не рождался в мир,
тот, быть может, один
не был злу раб, иль сват,
данник, иль господин.

Как водится, далангу поставили за его стихи чашку вина и чашку вареного проса; похоже, вину он обрадовался больше; наутро он ушел, и мальчишки провожали его, передразнивая его пьяненькую походку. Некоторое время спустя могущественный князь, считавшийся вождем племени, к которому принадлежала деревня, забрал половину взрослых мужчин в свое войско; Кань-Го (как звали тогда будущего монаха) солдаты не забрали, оттого что он был чересчур молод, — а впрочем, и успей уже сменить свое детское имя, «Круглолобый», на взрослое, не взяли бы все равно, сочтя, что он чересчур мал для того, чтобы держать копье, и чересчур слаб для того, чтобы размахивать цепом для битвы. Потом войска соперника их вождя, тоже могущественного князя, проходя мимо, разрушили деревню, и многочисленным родственникам того, кто только-только перестал быть Кань-Го (а вот женить его еще не успели — не до свадеб тогда было в деревне), довелось не в первый раз, да, верно, и не в последний, ютиться пока под навесами насвоих террасных полях. Потом в деревню пришел еще один странствующий даланг — он ничего не говорил, но зато в обеих руках у него, как невесомые, вертелись две усеянные крючьями булавы, те самые, которые на всех окрестных островах называют монскими булавами.
— На свете много селений, — сказал ему староста деревни, мудрый старенький жрец, что отдавал их жертвы и совершал службы Чистому Огню, а заодно и небесным Духам, спускающимся с гор по своей доброте и щедрости, чтобы прорастить просо на людских полях. — На свете много селений, и среди них, наверное, есть такие, где ждут тебя. Там обрадуются твоей науке. Проходи мимо, добрый монах. Тот, кто умеет натягивать лук и направлять копье, — несчастный человек в наши дни, потому что он уходит сражаться за вождя и родное селение никогда больше его не увидит. Тот, кто умеет защищаться, — несчастный человек в наши дни, потому что за сопротивление карают сильнее. Мы накормим тебя, как сможем; и пусть Анвор-Модра наполнит благостью твой путь, и Лур, сияющий спутник его, удалит зло с твоей дороги своим светлым копьем.
На следующее утро даланг отправился прочь, а тот, кто после стал молодым хено, глядящим на Королевскую Стоянку через один из четырех сохранившихся Глаз, — выбрался тайком из кучи тел, какою стали на земляном полу его родственники, и побежал вслед за монахом, догнав его недалеко от деревни.
«Зачем, — думал он, — зачем я остался в монастыре?» — «Можешь спать вот здесь», — сказал ему тогда молчаливый даланг. А несколько фраз, которые он произнес потом, были самым длинным сочетанием слов, какое хено от него вообще слышал когда-нибудь. «На самом-то деле любой из четырех путей — одно и то же, — сказал он, — но кто тебя знает, может, ты выберешь другой какой-нибудь, когда доберешься до развилки?.. А если пойдешь дальше со мной сейчас… ну что же, я из тебя сделаю человека, который умеет держать в руках кое-какое дерево и железо». — «Ну и пусть бы не вступил на дорогу к Слиянию с Чистотой, — думал с горечью хено. — Зато вот сейчас, все это лето, от какого-нибудь дерева и какого-нибудь железа у меня в руках было бы больше проку. А так…»
Нынешнею весной он увидел снова неразговорчивого даланга. Как-то — словно бы случайно, без задней мысли на уме — все монские странствующие даланги из служителей Лура, все восемьдесят два, оказались на острове, и со своими учениками вдобавок. Слухи-то похаживали… ну неопределенные слухи, какие всегда расходятся с острова Гарз. А вот про этих — нынешних — никакие даже слухи не успели добежать. А ведь еще позавчера мудрые монахи, из служителей Иннаун, обходили поселок, чтобы определить, много ли строительного камня понадобится — его отстраивать. А хено прикидывал, сочтут ли его теперь пригодным для «ученика, сопровождающего даланга»… и возьмет ли его тот даланг-молчун — за все это время прислужник так и не решился подойти к нему и напомнить о себе.
А вот теперь… Неужто это все-таки правда?
«Кто этот мир видел — видел в нем силу Зла…» Молодой хено сейчас глядел именно на это — на ужасающее, могущественное величие Породителя Зла. Вот оно, перед ним — безмерное и неистребимое, возникающее вновь и вновь именно тогда, когда казалось, что нападения его удалось отбить. Время от времени картину застилал пар над Долиною Длинных Источников, и тогда казалось, что видение отодвигается в глубину «окна»-колодца.
Но все равно они были там.
Эти люди, презренные, ненавидящие жизнь и любящие смерть, мерзкие, как крысы, и опасные, как крысы-оборотни, такие же бесчисленные и губительные, как саранча в своих перелетах, любимое творенье Кужара-Тьмы, творца всех на свете крыс и саранчи. «Если сама Тьма, — думал хено, — когда-нибудь смотрела на мир, то она смотрела глазами цвета моря! Может быть, видеть могущество Зла тоже — путь к совершенствованию? Если так, я движусь к дверям небесных дворцов на вершине Самой Светлой Горы со скоростью вестницы Модры — ласточки…»
Да уж, он и впрямь был совсем молодой человек, этот монах, если шутил сам с собою сейчас…
А еще, поскольку он был монах из служителей Лура, он обратился существом к своему богу. Он должен был сделать именно так, чтобы сделать все правильно: согласно Учению, к Великим надобно обращаться не мыслями и не душой, но именно «существом». Это больше и важнее, чем мысли, чем душа, воля, и чувства, и желания по отдельности; согласно Учению, это есть слияние всех «пяти сущностей» человека, и созвучие его «пяти вместилищ» — сердца, легких, печени, крови и головы. Но поскольку хено был монах еще совсем неопытный, он то и дело сбивался на более привычный способ общения с Луром — словами.
Поможет ли то, что настоятель и мудрые монахи делают сейчас на кузнечном дворе? Нет, нет, я не спрашиваю, я знаю, что Ты не ответишь. Если бы они меня хоть подпустили туда… Но Ты ведь будешь с нами. Ты был с нами в это лето, я знаю, и если это вправду конец… ты будешь с нами до конца.
У тебя острое копье, и не счесть чудовищ, которых Ты сразил, защищая мир. Но Темный Владыка посылает новых и новых… и Тебе тоже бывало тяжко — я видел рельефы. Там у Тебя такое спокойное лицо… совсем как у моего даланга, когда он берет в руки копье или булаву, и в мускулах тоже почти не видно напряжения, а чудища так рычат и бьются на копье… становится страшно за Тебя, — и становится ясно, чего оно стоит, это «не видно напряжения»! Если б я так смог хоть когда-нибудь! Нет, я не прошу. Я же понимаю, ростом не вышел для копья. Мне уже объяснили.
Но Ты только не оставляй нас. Будь с нами, как истинному Богу подобает. Будь с нами, Защитник, в этот час и в этот день, и в день грядущий. Будь нам щитом и «душой битвы»… или хотя бы стань, как ратник, рядом — и что будет, то и будь!
В это время поблескивающая оружием цепочка еще переваливала в картинке-«окне» через скалы Королевской Стоянки; а по лестнице за дверью загрохотали чьи-то ноги. И в комнату, с силой отмахнув ширму-дверь в сторону, вошел еще один монах. Тоже хено, но поживший подольше в монастыре и, как казалось молодому монаху, более умный. Он был одет точно так же (как всякий монах) в длинную, плотно запахнутую юбку и плащ из некрашеной ткани, но на ногах у него были сапоги — значит, прямо из кузни.
— Сколько? — спросил он.
А ведь молодой прислужник, пока сидел здесь, и не догадался (или забыл), что ему надобно еще и считать. Едва не сгорая (в душе) от стыда, он в то же время соображал — и сообразил, — что делать. Недаром же он провел время в монастыре!
— Сейчас, — сказал он и забормотал заклинание. Человек ведь на самом деле помнит все, что видел, — помнит во всех подробностях, даже если не присматривался, не запоминал нарочно или считает, что забыл. Нужно только подтолкнуть память, чтобы она вернула все назад. В монастыре это заклинание использовали, чтобы заучивать слишком длинные тексты, — просто подержав их перед глазами. Пришедший монах от нетерпения полупрезрительно притаптывал ногой.
— Ну? — сказал он.
— Пока через эти скалы перешли пятьдесят восемь раз по двадцать и еще четыре человека, — отвечал ему хено, все еще с закрытыми глазами, а потом раскрыл глаза и поглядел на «окно». — И это почти все. А потом они спускаются в Долину Длинных Источников, и мне их за паром не видно.
Хено постарше как-то сразу увял от этих слов. В те времена считалось, что при подсчете сил каждого «мореглазого» нужно считать за троих…
Правда, каждого монского даланга из служителей Лура тогда же считали за пятерых… но ведь их же всего пятьдесят восемь осталось теперь!
— И со стен тоже не видно, — будто вдруг подобрев, сказал старший прислужник. Даже тихо сказал. Повернулся и вышел, и дверь притворил, не хлопнув.
«Может быть, тем, кто его послал, он даже и не скажет, что я забыл считать, — подумал хено. —  А ведь он из кузни пришел. А там сейчас настоятель. Это же я о настоятеле так думаю! — ужаснулся хено. — Нет, пускай рассказывает! — Его уважение к Преемнику Баори было непомерным — нынешнее лето немало постаралось для этого. Подумать даже было страшно — пытаться утаить что-нибудь от настоятеля, нет уж, если бы настоятель обратил на него внимание хоть для того, чтобы наказать, — хено долго потом чувствовал бы себя счастливым. — Пускай рассказывает, — думал он».
А еще через некоторое время — в середине третьего дневного часа — в монастыре имели возможность узнать число человек на подошедших к их берегам кораблях и просто так.
И тут нельзя не вспомнить, что ни один человек на этих кораблях ни разу — ни разу! — не сказал: мол, они отправляются брать штурмом Мону.
Нет. Как бы ни были они распалены своим противостоянием с судьбой и с Гэвином, сыном Гэвира, они все же были из племени йертан. А стало быть, люди трезво мыслящие. Во всяком случае, трезво мыслящие поверхностно.
Может быть, это трезвомыслие тоже было — «имо рэйк киннит».
Произносилось вслух только вот что — они пришли сюда поглядеть, нельзя ли сделать чего-нибудь, от чего получилась бы добрая добыча.
Поэтому на стены Моны, огибая их, смотрели так внимательно, как только могли, и сейчас тоже — не менее внимательно.
Появившись здесь, на острове, где полным-полно известняка, а есть еще и мрамор, и красивые туфы, и базальт черного с пурпуром цвета, — монахи все равно выстроили кирпичный храм, точно в долине Вирунги, куда ближайший камень надобно привозить аж с гор Хастаал.
Правда, всяческие службы, кельи монахов, дома в поселке близ монастыря строились уже из известняка, который брали тогда к югу от Трона Модры. Огромная выемка на этом месте потом так заросла акацией, даже дна не видно. Из нее давно уже не брали камень, оттого что в монастыре почти ничего нового не строили, а разве что перестраивали. Но стены вокруг своей обители — когда объявилась надобность в стенах — монахи выстроили опять-таки из кирпича, хоть его и приходится возить сюда по морю — глины на острове почти что нет. Стены получились такие, как положено по всем самым хитрым правилам оборонного искусства, придуманным на юге, чтоб крепости их вовек оставались девственными, как хиджарская Атиана, Укрепительница Твердынь. Высотою они под тридцать локтей, башни немного повыше. Это по внешней стене. Внутренние стены тоже превосходят их высотою ненамного, и оттого становится понятно зачем — чтобы удобнее держать под обстрелом галерею на наружной стене.
Никакого рва вокруг стен на Моне не обведено. Тут у них отступление от крепостных правил, но для такой выдумки, как ров, нет здесь места, а потом нет и воды. На всем острове ни одного постоянного водотока, кроме ручья, что из Ручейных Источников течет на юг и рядом с пристанью падает в море. А в монастыре внутри, конечно, есть источник, и не один, — здесь везде источники, куда ни ткнись. С трех сторон кольцо стен двойное, кроме западной. Одни ворота глядят на север, другие на юг. С северной стороны возле монастыря ютился поселок, а точней — цитадель этот поселок разделила пополам, когда строилась, и одну часть в себя включила, другую нет. В поселке жили паломники, когда приезжали сюда, и ратники, и ремесленники монастыря со своими семьями, и еще там у них были поля на ручейках, гремящих зимою по здешним камням. Народ оттуда в нынешнее время, очевидно, забился в монастырь со скотом и пожитками, а насчет оставшихся пожитков можно было не беспокоиться —  ценное там давным-давно уже подобрали. Вдоль восточного берега стена выходит прямо на морское побережье. Штормы здесь разбивают свои волны о нижнюю часть кирпичной кладки, и рассказывают, что Дьялваш Мореход одно время крепко подумывал, нельзя ли забраться на монские стены именно с этой стороны, где под берегом глубокое зеленое море. Но потом решил, что для этого надобны были бы совсем другие — побольше и поустойчивей — корабли.
Вдоль южного берега стена тянется, на полет стрелы отступя от ровного низкого берега. Западную часть этого берега — совсем голую, одни камни, заметенные черным песком, — называют с некоторых пор Берег Ничейной Стрелы. Когда король Дьялваш решил обойти монастырь пешком со всех сторон, чтоб увидеть все собственными глазами, вот на этом как раз берегу Борин Кожа сказал ему:
— А вот смотри, король, арбалетчик с этой стены мог бы достать нас здесь, где мы сейчас стоим?
— Отчего же, — сказал Дьялваш, — для лука здесь, пожалуй, был бы очень хороший выстрел, а их цангры на треть дальше бьют. — Потом он оглянулся и добавил: — У нас за спиной как раз пена от волн, так что мы хорошо видны и целиться удобно. Да, пожалуй, мог бы достать.
— А вот если бы, — продолжал Борин, — там и впрямь был сейчас малый с арбалетом, — в кого из нас он стал бы целиться?
— Спорим, что не в тебя! — воскликнул король и засмеялся. — Широкие плечи королем человека еще не делают, Борин.
И другие, кто был вокруг, тоже засмеялись.
— А по мне, я так выгляжу куда как по-королевски, — спокойно отвечал Борин.
Они прошли еще немного, а потом опять остановились и стали разговаривать. Тут в воздухе вжикнула стрела — так тяжело и низко, как гудят арбалетные стрелы, — пролетела между Дьялвашем и Борином посередине, а потом, поскольку шли они по самой кромке прибоя, утонула далеко в волнах.
— Стой! — крикнул пылко король. — Кто видел — к кому была ближе?
Люди, которые шли с ним, немного поговорили; и тут уж ничего было не поделать.
— Да ни к кому, как раз посередине, Мореход, — отвечали они.
А Борин говорит:
— Ветер западный, и я стою с  запада, — так что моя! 
Но король сказал, что понимающий стрелок всегда ветер учитывает.
— Но может, — добавил король, — слишком учесть! 
И еще он добавил, засмеявшись, что надо будет велеть не убивать арбалетчиков, — чтоб потом спросить у этого стрелка, если отыщется, в кого он целил все-таки. Поскольку у Дьялваша (как известно), чтоб взять Мону, не хватило удачи и он ушел отсюда просто с выкупом, — о том, чья была стрела, так и не узнали. Хотя Борин Кожа говорил частенько, подшучивая, что надо было все ж спросить у монахов, когда вели с ними переговоры.
Дальше на запад по южному берегу выстроена пристань, и туда же идет течение, огибающее остров по солнцу, то самое, которое намыло на Берегу Ничьей Стрелы длинную косу черного базальтового песка.
Вдоль пристани, почти прямо на берегу, над ручьем, выстроен был еще один небольшой храм — «бродячих духов» — тех, что оберегают странствующих в путешествии. Паломники и мореходы, прибывая, оставляли там свои пожертвования в благодарность за благополучную дорогу, но эти пожертвования, само собою, вымело первыми — в нынешнее-то лето.
Храм был весь белый, из известняка. Мимо него вверх вела дорога. Ворота во внешней стене были прямо напротив пристани, но с двух сторон, конечно же, обставлены башнями; и до вторых ворот — в стене внутренней — добираться на две сотни шагов восточнее по узкой, простреливаемой насквозь кишке прохода между двух стен. Северные ворота устроены точно так же. Из-за того, что стены внизу в полторы дюжины локтей толщиной, арки ворот между теми дверями, что в начале арки, и теми дверями, что в конце, — становятся ловушкой, в которой почти под сводами проделаны бойницы. Во всяком случае так положено по правилам устроения крепостей, и нет причин, по каким монахи Моны могли позабыть сделать это, когда строили свою цитадель. Стрелы с такого близкого расстояния пробивают даже наплечные пластины на панцире, и почти нет никакой возможности послать самим в ответ в эти бойницы стрелу или копье. Неудивительно, что в такие вот крепости осаждающие входят через ворота только в том случае, если им откроют изнутри.
Обычно входят через стены. И даже ворвавшись на первую стену, оказываются перед необходимостью штурмовать вторую, а между тем галерея по верху стены — тоже ловушка. Она крепость — на наружную сторону и беззащитна — перед обстрелом в упор со второй из стен. Вот на такой первой стене в Чьянвене они бы и захлебнулись, если б не Гэвин со своими выдумками. Впрочем, ведь решено — не думать о Гэвине.
Тем более здесь его хитрость все равно невозможно повторить.
Что же до задней стены, ее монахи тоже поставили бы двойную, но тут как раз вмешалась в их планы Долина Длинных Источников — она вдруг простерла свои владения еще немного вперед. С гейзерами это случается — пробиваются новые, глохнут старые, или, может быть, вода проточила в известняке новые ходы и забила сернистыми источниками. Пытаться укротить их не рискнули даже монахи Моны. А перенести стену восточней, чтобы места хватило на две кладки, —  они тоже не могли. Сразу за стеною был Храм. Если бы храмы огня имели ноги и умели передвигаться с места на место, тогда другое дело.
Кирпич — вещь вязкая. Хрупкий известняк, молоти по нему столько времени удары катапульты, давным-давно бы треснул и развалился, подняв к небу клуб белой пыли. Стена стаяла. К тому же в этом месте — в проломе — стало видно вдруг то, что она вовсе не целиком из кирпича. Внутри — почти монолит, который получился оттого, что туда засыпали камни и гальку (черные окатыши — с северного берега, наверно) и залили все раствором. На разломе этот монолит выглядел удивительно — черные камни в сером камне, неправильные узоры, будто грубый мрамор. А вот галерею поверху надстроили опять из кирпича. Стена крепости — это не просто стена вроде забора; это вещь очень сложная и очень важная. И самое важное в ней — галерея, на которой размещаются войска. Галерея немного выступает вперед над стеной, и в этом выступе проделываются узкие бойницы, из которых удобно обстреливать стену и пространство перед ней. А через внешнюю ограду перекидываются бревна, на которых привешивают на цепях другие бревна, какими ломают укрытия-«черепахи», или сшибают людей с осадных лестниц, или привешивают котел с какою-нибудь горячей мерзостью, или со стены льют масло, которое потом поджигают, или бросают камни, и чего только не делают еще. Но теперь — на пространстве длиною в восемнадцать… да, восемнадцать локтей галереи не существовало. Постаралась та самая катапульта-гигант.
Это место — в северной трети стены. Рыжая кирпичная пыль лежала вокруг въедливым слоем, как краска. И как от краски, подтек ее уже протянулся вниз по склону, к ручью, после недавних дождей. Верховья Долины Длинных Источников лежат прямо напротив. Лагерь Бирага был в соседней долине, Ручейной, а здесь стояли катапульты — та, большая, и еще две, поменьше. Сверху обстреливать монастырь им было удобней. По затоптанной траве и рощам (какие остались) в долине было видно, что и тут тоже толклись целые орды народу. Яркие черные подпалины были повсюду — это, уж наверное, послания из монастыря. И точно памятник, стояли сами катапульты. Невероятно чужие, как всегда выглядят людские вещи в таких местах, на камнях между курящимися ямами источников. Почему их бросили здесь и сожгли, уходя, — сожгли вместе с ременным приводом, вещью дорогой и самой главной в катапульте, которую после осады всегда вынимают и забирают с собой! — в общем-то понятно. Хотя на самом деле очень, очень много неясного во всей этой осаде, такого неясного, которое так и останется неясным навсегда. Вот и эти катапульты, например. Наверное, все было ужене по воле Бирага, и даже не по воле его капитанов, наверное, им просто пришлось это позволить или закрыть на это глаза — на такое вот мщение их людей вещам, которые отняли у них целое лето да так и не помогли. Белый пар здесь, в долине, то и дело скрадывал ее очертания, закрывал то один отрог, то другой, то черные уродливые остовы катапульт пропадали в нем, то монастырь. Пар делал все немного нереальным. Пар прятал в себе дружины, накапливавшиеся в нем понемногу, будто паводок в верховьях ледника, перед тем как скатиться вниз по весне. То, как поблескивали доспехи, было очень похоже на игру солнца в бурлящей и стекающей вокруг воде. «А какого демона ради все уже в доспехах? Я, что ли, это приказывал? — подумал вдруг Сколтис. — Что здесь происходит вообще?! Впрочем, кто их знает, монахов Моны, вдруг на вылазку решатся, прямо сейчас… С такой дырой в обороне — можно решиться на что угодно. Судя по устройству стены по соседству — пять, шесть, — на шесть бойниц прореха. Дыра уходила вниз еще локтей на дюжину. Все равно высоко. Да, но в галерее у них разрыв… мостик какой-то перекинут…
Хорошо, с мостками можно разобраться. Благоразумные люди на их месте в первый же день начали б ставить леса, чтоб заделать стену. А они, наверное, курения богам возносили. Эти бойницы очень хорошо устроены — стрелять можно вперед и немного вбок. Ненамного; скажем так, вперед-вперед-и-влево. Или вперед-вперед-и-вправо. Не будь башен, под самым проломом получалось бы место, куда ни стрелами и ничем другим не достать, если не считать волшебства. Но две соседние башни простреливают пространство вдоль стены накрепко. Башни, выдвинутые полукругом вперед, и прямая стена между ними. Все как в Чьянвене. Да что такое, отчего эта Чьянвена все вертится на уме! И четвертая башня южной стены, именуемая Катта…
Но это уж совсем ни причем. Эту хитрость здесь тоже не приспособить — поди заставь монахов поверить, что где-нибудь тут у них просто горит лес».
Пролом был виден всем. Пролом притягивал всех. Именно это Сколтису и не нравилось. Было совершенно очевидно, что это — самое легкое место. Может быть, единственное. И было совершенно очевидно, что монахам это понятно тоже. Именно там их будут ждать. «Это не означает, что их не будут ждать и в любом другом месте. Нет, я не знаю, нравится мне это или нет», — думал Сколтис.
Они собрались вместе, в этой долине, там, откуда за разрывами пара еще просвечивал монастырь.
— Тут ничего не остается решать, — сказал Кормайс. — Мы здесь. А там — стена.
— Мы и стена, это так и есть, — кивнул головой Сколтис. — Это видно, и это понятно. А они? Сколько их? С каким оружием? Какие у них мысли на уме? Вот это мне не нравится. Они нас наверняка видят. Или видели. Мы их — нет.
— Нет, Сколтис, — подумав, вздохнул Долф Увалень. — Переговоры — это я тоже не против. Но если они даже с нами будут разговаривать — они нам про себя все одно ничего не скажут и не позволят, чтоб мы увидели, не дураки ж они там собрались. А так — отчего не попробовать.
Остальные помалкивали. Остальные, кто там был. От Дьялверов вообще никого не было —  Дьялвер с «Черной Головы» Сколтису доверял целиком и полностью. Хилс оказался в это время совершенно согласен со своим соседом с Урманного Двора насчет того, что «есть мы и стена»; но молчаливость Рахта лежала на нем отчего-то тяжким грузом, и Хилс, сын Хилса — этот невероятно независимый человек, — чувствовал себя сейчас так: лучше пусть другие решают. К тому же он поговорил нынче с кое-какими из своих людей; и некоторым из них не нравилось то же, что и Сколтису. Ямхир — по глазам заметно — стоял, недовольно стиснув губы.
— Заплатят они, как же! — сказал он почти себе под нос.
— Как хочешь, — пожав плечами, сказал Кормайс сыну Сколтиса. — По десять мер на одну долю. Не меньше.
— Десять, — повторил Сколтис. Обвел остальных глазами; кое-кто хмыкнул.
— Ну это долгое дело, — проговорил Долф, поворачиваясь. — Десять так десять. Я пойду пока.
— Десять, — подводя итоги, сказал Сколтис еще раз.
— Фольви, — поворачивая наверх, к верховьям долины, в это мгновение говорил уже Долф. — А ты сбегай… посмотри, что там наша Метка. Одна нога здесь, другая там, и чтоб снова здесь.
Нигде не сказано, конечно, что на Метки Кораблей имеют право смотреть одни только капитаны и их родичи. Просто обычно так получается. Все равно как деревянное праздничное блюдо — самая большая в доме ценность у хозяйки — даже не всякому родственнику позволят снять со стены, когда приборка в доме идет.
Через некоторое время стену монастыря перелетела стрела. Стрела была обернута небольшим лоскутом — запиской. Нельзя не сказать, что обычно и переговоры у северян происходили совсем не так. Обычно они происходили с веселыми ругательствами да с шуточками под стеной и тому подобным. Но не сегодня.
Записка была коротка до предела. К тому жебез слов. Не будешь ведь руны использовать для таких дел… да потом, эти люди на юге — невежды! — руны и прочесть не сумеют!..
Но зато северяне научились понимать некоторые здешние знаки. Такие, как пишут, бывает, на мешках, — сколько там по весу зерен «бобового дерева», или кошенили, или шелка-сырца, полезная вещь, если умеешь понять. А то, что знаки дегтем попахивают… ничего, стерпят, мы вон серой здесь дышим, и ничего, — правда, через повязку немного не так чувствуется.
Стрелу, держа ее осторожно, как ядовитое насекомое, подняли и отнесли настоятелю. Преемнику Баори.
Когда он развернул лоскут, там стояли пять знаков, похожих на петлю, привешенную посредине к палке. Пять заглавных букв «икод», обозначающих еще и «сто тысяч». И после них две черточки крест-накрест. Это уже было обозначение, известное каждому: два скрещенных меча, вычеканенные у серебряного хелка на обороте. Пятьсот тысяч хелков. Сколтис немного округлил для ровного счета, потому что на меру серебром может идти и тридцать шесть хелков, и тридцать семь.
И в это же время Фольви, сын Кроги, пришел назад от Королевской Стоянки — действительно, одна нога здесь, а другая там, — и лицом он был такой белый, что даже веснушки пропали.
— «Дубовый Борт»… — сказал он. — Метка потеряла их.
— Ага. Потеряла, — проговорил Долф Увалень, разве что немного слишком неторопливо. — Так… Значит, потеряла. Давно?
— Да я откуда знаю?! — чуть не вскрикнул Фольви. Если Метка от своего корабля слишком далеко, она, что называется, «теряет его из виду» и принимается показывать всякую путаницу, которую сразу можно узнать. Но «Дубовому Борту», чтобы оказаться от Моны достаточно далеко, нужно было бы сейчас быть где-то на Торговом Острове.
А туда она за это время никак не могла успеть — хоть иди круглые сутки при попутном ветре.
Еще это случается с Меткой, на чьем корабле — Заклятие Неподвижности. Тогда она его тоже теряет. Нет такого корабля. Хотя, если увидишь его или наткнешься, — покажется, что он есть…
— А может, он домой повернул? — сказал Фольви. — А? Ведь может быть?
— А ну мне тихо, — очень четко проговорил Долф Увалень.
Фольви сразу замолчал, стискивая кулаки.
— Где она?
— Вот, — выдохнул его племянник, вынимая Метку из-за пояса.
— Что ж раньше, олух!!! — рявкнули вдруг на него. На Метке виднелась та самая чушь, которую сразу можно узнать: там и тут проявлялись красные пятна пожаров и сразу разбредались на куски, какие-то участки сырели, где-то потрескивало, — словом, беспорядочный шум вместо сигнала.
— Никуда он не успел бы уйти, — проговорил Долф, глядя на нее, с полминуты спустя. — Нет. Это здесь.
— Что ж теперь?.. — сказал Фольви.
Немного позже он, наверное, и сам понял: вопрос его глуп донельзя — и опять стиснул кулаки, так что заскрипели рукавицы.
Еще спустя сдве минуты Метка вдруг посветлела, вся сразу, и чушь с нее сползла, как короста. Нормальная Метка. И с кораблем все в порядке.
Долф проглотил комок в горле. Может, почудилось? Обоим? Он оглянулся. Нет, кажется, никто еще не успел заметить.
Фольви, все еще белый, проговорил:
— Наверно, они повернули назад. Сначала далеко ушли, а потом повернули.
Оба знали, что это неправда.
— Да, — сказал Долф. — Из-под Неподвижности еще никто не выходил.
А еще секунду спустя Фольви вдруг залился краской — до того покраснел, что веснушки опять потонули в этом пожаре.
— Давай, — почти грубо сказал он, протягивая руку. — Я ее отнесу, и… Спрячу, и… Все!
— Держи, — сказал Долф спокойно.
Какое-то мгновение Фольви еще стоял на месте, потом развернулся, и — прочь, как будто всю жизнь лазил по этим камням.
Кроме них, наверное, и еще кто-то видел.
А может быть, Долф Увалень скрывать не стал эту новость.
Поэтому, наверное, и вошли в пословицу слова Хилса, сказанные им на Кажвеле перед тем, как случился совет.
«Одно дело делить опасность, а другое — безопасность».
Одно дело делить опасность, а другое — безопасность.
Одно дело делить опасность…
И теперь это тоже будет сказано в скелах; и хоть разорвется мир — этого не отменить.
В тот вечер Корммер — что называется, на пустом месте — разругался с Дьялвером, сыном Дьялвера, так что чуть не дошло до свалки, а Дейди Лесовоз (который, конечно же, там был) уложил троих людей Кормайсов, и его едва сумели вытащить оттуда.
Отступать теперь им было некуда. Теперь они должны были любой ценой добыть эту Мону, чтобы по крайней мере оказаться предателями не зря. И безумие, мягкими шагами следовавшее за ними все это время, пока они не разговаривали о своем предводителе, подошло совсем близко и ухмыльнулось. И потому никто не удивился, не обрадовался и не огорчился, когда в землю на другой стороне ручья, описав мягкую дугу от бойницы в башне, глухо ткнулась стрела. На ней тоже была записка; развернув ее, Сколтис засмеялся.
На кусочке шелка тоже были два меча — два меча, положенные рядом, параллельно друг другу.
— Мир! — сказал он. — Я тоже люблю мир — я очень люблю мир, когда я дома!
Мир без всякого выкупа. Хорошее предложение. Но они вовсе не хотели того, чтоб их беспрепятственно выпустили отсюда. Может быть, они не хотели даже и того, чтоб их беспрепятственно впустили — теперь.
Пятьсот тысяч хелков серебром! Столько весят тридцать взрослых мужчин. Столько едва унесут восемьдесят сильных взрослых мужчин. На это можно снарядить войско в полторы тысячи копейщиков из Газ-Дохин. На это можно заплатить налоги целой провинции. Да, монастырь острова Мона мог бы заплатить этот выкуп. Ведь предыдущими пиратами он только на треть был разорен.
Настоятель думал об этом, идя к Храму.
На дороге у него расступалось и почтительно замолкало все, что могло расступаться и замолкать.
Как ни странно, за это лето в крепости установился, если можно так сказать, привычный быт. Уродливый, дикий, невозможный — но привычный. Чуть ли не символом его в последний месяц сделались вдруг детишки с совками в руках, мотающиеся всюду, подхватывая помет чуть ли не в то же мгновение, когда он выпадал у вола из-под хвоста. Топливо в монастыре отчего-то истощилось много прежде тех вещей, которым привычно истощаться в осажденных крепостях. А камнелитейной мастерской нужно было топливо, чтобы отливать наконечники для стрел. И кузнецам нужно было топливо, чтоб чинить оружие и готовить новое. Что уж до съестных надобностей — в последний месяц скотину благословляли, коли она была достаточно жирно-костлява, чтобы вариться на собственном огне, и запах жженых костей осквернял воздух над храмом Чистого Огня, точно над храмом какой-нибудь Атианы. Монахи терпели.
Женщины, и дети, и тому подобный к обороне не способный люд из семей монастырских поселян привыкли не голосить, помнили, где нужно прятаться и куда нужно бежать, чтобы разбирать очередную постройку, разваленную камнем из катапульты, выучили время служб, когда всем на земле монастыря надобно соблюдать молчание, и время, когда в трапезной раздают еду. Теперь уже возле трапезной — возле места, где была трапезная. Куры здешних поселян изучили камни в фундаменте Храма и то, где в трещинах меж ними чаще отыскиваются жуки. (Скот и зерно еще не истощились в монастыре — несушкам не грозило пока самим превратиться в обед.) Козы здешних поселян уже почти привыкли к тому, что их не выпускают из огромного загона. Все привыкли. Даже когда стало возможным выйти из монастырских стен — все эти люди выйти не спешили. Может быть, они просто еще не успели опомниться.
Зато теперь им не пришлось возвращаться обратно.
И в монастыре не происходило от этого не только паники — но даже и неразберихи, и не было людей, таскающихся взад-вперед со своими пожитками, забивая уши криками на ослов, коз и детей. Был привычный быт. В загоне вопили козы — их пугал ядовитый запах, что относило ветром из кузни. Разве что у людей нынешний вечер оказывался тише обычного — от безнадежности, — и надежды, — и привычки, что мудрые итдаланги и сам Преемник Баори знают все лучше темных, нас, — и от бессмысленной и беспричинной уверенности: де, Великие Духи и святой покровитель монастыря, первый его настоятель, охранят свою обитель, как делали это всегда.
Мягко пел ворот лебедки. На стене стучали камни. Монахи своими босыми ногами проходили по двору почти неслышно; серые грубые плащи их дергал ветер, что закручивался здесь, между Храмом и стеной. Слева, издалека, из-за строений цистерны вывернула огромная водовозная бочка, и вол, запряженный в нее, казалось, поклонился настоятелю тоже. Проходя здесь, от башни к северным дверям Храма, Преемник Баори не встретил никого лишнего, никого, не занятого делом, — кроме разве что рыже-пестрой крупной курицы, при виде его взлетевшей на кучу камней, заквохтав и с трудом удерживаясь взмахами крыльев наверху.
Ее тут же согнали — двое мужчин в широких штанах и рубахах до колен, подъехавшие на своей телеге. Третий с ними, монах, прижал кулак ко лбу, приветствуя настоятеля; миряне просто поклонились. Камни лежали здесь с месяц — запасы камней тоже истощились в это лето; и монахи разобрали на камень свои кельи, — а потом вот не спешили забирать что-нибудь обратно. Они тоже не успели еще опомниться. И то же оказались правы.
Среди этих келий были такие, о которых благоговейным молодым хено перечисляли, кто занимал их за две тысячи лет существования монастыря; были и некоторые, что больше никто не занимал, и они стояли пустыми — но все-таки, — как говорилось, — не совсем пустыми. Где-то среди камней лежала теперь и та плита известняка, на которой образовалось даже углубление там, где итдаланг Вармуна, прозванный Кидоу-Ама, Неутомимое-в-Одиночестве, прислонялся головою в то время, когда уединялся в своей келье и сидел у стены, оперевшись затылком и спиной, всегда подолгу, в одном и том же месте, в размышлениях о благом. В этой же келье однажды, уединившись для размышлений о благом, он исчез; легенда говорит, что монахи, вошедшие разыскивать его, нашли это место в стене еще теплым. И этот камень тоже послужит завтра смерти и разрушению. Зло буйствует нынче в мире; а Кужар хохочет, глядя на нашу борьбу. Некоторое время назад, перед тем, как принять решение об ответе, и после того, как, взглянув на послание, перелетевшее стену на длинной стреле, вернулся вновь к делам, за которыми застало его это послание, — некоторое время назад настоятель проговорил так:
— Есть вещь, о которой я хочу сейчас сказать. Вот мы стоим здесь, мы, полторы дюжины недостойных монахов. Все мы понимаем, что орудия убийства, которые мы готовили здесь сегодня, по-настоящему пригодны скорее для испуга. Все мы понимаем, что, если судьба благословит нас возможностью их не использовать, они не будут использованы. Но представим себе, что крайность заставила нас; и представим, что даже последние средства не помогли. Все погибло, скажете вы. Погибли эти стены и люди в них; но они уйдут чистыми, если были чисты. А мы — мы погубили свои естества навеки; и главное — погубили зря! Наступит день, когда воссотворенныс праведные и чистые войдут в небесные дворцы, предназначенные им, а вот нас — нет среди них. Взгляните — там, где беседуют мудрые и где смеются юные, где усердные видят деревья в своем саду, приносящие тучный плод, где бормочут под яблоней потоки Иннины, услаждая слух отдающихся любви, —  взгляните туда — там нас нет. Там, где естества растворяются (голос его становился все звучней — и все тише) в тончайший туман, витающий в мыслях Модры, и забывают далее вечные услады, что узнали прежде в его дворцах и садах, — там нас нет тоже. Где ж мы? Мы исчезли, погибли навсегда. Мы хаос в пыли хаоса. Среди музыки, печалящейся о распаде и гибели мира, есть ноты, оплакивающие и нас. И раоша в кубке Модры горчит, ибо гибель одного-единственного естества для Него то же самое, что гибель бесчисленных миров.
С его последними словами в кузнечный двор пришла тишина, только шипение горнила говорило в ней, и шипение воздуха, вырывающегося из сопла.
— Но утешьтесь, — сказал настоятель. — Мы не погибнем, если случится то, о чем я говорил.
Мы не погибнем, ибо мы уже погибли. Утешьтесь, — сказал он. — Мы уже погубили себя, потому что б ы л и г о т о в ы пойти на это. Им готовили это; и духи-помощники Кужара вились среди нас и нашептывали свои советы.
«По-твоему — это утешение?!» — через закрытую для остальных мысленную связь воскликнул итдаланг из служителей Свады, прозванный Растворение Среди Мудрости за познания мудрости книг. Конечно, он тоже был здесь. И тот самый трактат, выисканный им в библиотеке, был здесь — укреплен на подставке, раскрытый на странице с концом описания и рисунком под ним.
«Да, я считаю, что это утешение, — мысленно ответил настоятель. — Человеку легче, когда ему кажется, что все решено. Самоубийца улыбается, приготовив веревку, и несколько последних дней ходит самым свободным и счастливым человеком на земле».
В это время он обводил стоящих перед ним глазами.
— Даланг, — сказал он вдруг, обращаясь к кузнецу. — Мои уши слышали, что некоторое время назад ты сказал: «Это всего лишь наши естества!» Верно ли это, даланг из служителей Лура? 
«Из служителей Лура» его голос подчеркнул едва-едва заметно, но заметно.
— Да, — откликнулся тот. — Я сказал.
— Это всего лишь мы, — согласился настоятель. — Но этой обители лучше погибнуть, не осквернив своей чистоты, чем жить ценой нашей жертвы — ценой нескольких лишних капель горечи в бессмертном кубке раоши и лишней ухмылки Тьмы. А теперь спросите меня — почему же тогда мы все-таки делаем это? Спросите меня. Спросите меня, и я отвечу, — сказал он. — Я отвечу: «не знаю»… — Даланг, — сказал он. — Я когда-нибудь задавал тебе вопрос, что ты знаешь о ереси?
— Никогда, — сказал кузнец.
— И не задам;
Настоятель помолчал еще мгновение.
— Еще одни слова, исходившие от тебя, стали известны мне, даланг. «Можно никого не искать — любой из нас сгодится, из тех, кто здесь работал». Скажи… легко было произносить их?
Тот шагнул вперед; правый кулак его взметнулся, прижавшись к склоненному лбу.
— Кому сейчас что-то легко? —  немного спустя проговорил он.
— Ты был прав. Мы все годимся. Даже я. Мы все ведь уже погибли, мы, стоящие здесь!..
И может быть, настоятелю показалось — но кое-кто при этих словах даже усмехнулся.
— Но как бы там ни было, — продолжил он, — а в корзину поместится только один.
И он обвел глазами еще раз всех стоящих в разных концах длинного навеса; молодой хено, замерший возле зольников, вдруг почувствовал, что лопата обожгла ему руки. Этот клоп ухитрялся в нынешнее лето настолько быть ко всякой бочке затычкой — даже и настоятель (сам прислужник об этом и мечтать не смел) смутно узнавал уже его в лицо. Большею частью этот прислужник оказывался в камнелитейной, помогая тамошнему далангу; недавно, от недостатка людей в монастыре, даже итдаланг-Наблюдающий, перехватив его где-то в галерее, отправил в свою наблюдательную башню; но — ухитрившись пролезть потом, когда из башни его отпустили, в этот кузнечный двор — хено только и знал, что боялся: вдруг задумаются, по какому праву он тут, и выгонят. Жажда деятельности все еще поедала его. А в этом дворе — как казалось ему — было место, где делали сейчас самое главное в монастыре и самое настоящее. Если б его отсюда выставили…
Но настоятель не выгонял его еще. Просто кивнул, подзывая к себе.
Потом уже до хено дошло зачем.
— Как ты думаешь, отчего я выбрал тебя? — сказал Преемник Баори.
— Я самый глупый, и от меня меньше всего пользы, — сказал хено.
Потом он помолчал, и подумал еще немного, и оглянулся.
— И еще я меньше всех ростом и слабей… и самый легкий из всех, кто здесь, — закончил он.
— Кажется, — сказал настоятель, — ты еще и умен. 
Ветер свистел в небе все сильней. Зарево на западе горело вполнеба, так что даже виднелось над стенами. Кусок неба между горою Трон Модры и горою — храмом Его — перечеркивали, как рубцы от рваных ран, темно-вишневые облака. Гигантская тень Трона Модры уже накрыла монастырь, и все потемнело в ней, строения цистерны стали серы, а Храм — по контрасту с золотым небом, наверное, — даже синеватым и словно мохнатым от статуй. Закат грозил ветром на завтра — сильным ветром и неукротимым, как всякий ветер. Ветер — не из Подвластного Магии. А если ветер будет чересчур силен? А если оборвется веревка? Если?
Что может человек сделать с вещами из стихии «воздух»? Почти что ничего, и ведь, казалось бы, Подвластное Магии из стихии «воздух» — единственная вещь, доступная Управлению.
Казалось бы… Легко гонять из одного конца в другой двора пробный шарик с кулак величиной, гонять с такою скоростью, что воздух свистит вокруг, почти совсем легко. Но Порядок, который требует потратить на себя Управление скопищем Единичных, вращаем колесом Порядка, расходуемого на каждом Единичном, колесом числа Великого Предела, сказанного для числа всех Единичных под Управлением… а законы Мира не изменятся для благих и достойных, так же как для дурных и исполненных нечистоты.
Мудрый не уподобляется тому постнику, что дает соседу два ляна зерна, чтобы осенью получить восемь лянов, а если бедняк окажется не в состоянии заплатить, ибо год был дурен и скуден урожай, является к нему со стражниками, посланными управителем уезда, и взымает законный свой долг; когда же сосед и семья его затем умрут от голода, такой человек говорит, благочестиво складывая руки: «Так, видно, пожелало небо!» Благость Модры дала миру закон; но она же дала и милосердие. Милосерден Трижды Царственный, смиряя стихии и попирая Законы Мира в своих чудесах; но это дано Ему — а мы… мы, наверное, чересчур слабы и нетверды в Учении и недостойны чуда.
Чуда не будет. И законы Мира не изменятся ради нас.
Хотя, кто знает… на многое — может быть, на все — способен Темный Владыка, чье имя не называется (если есть оно); и разве он не помогает тем, кто идет по его пути ?
Число Великого Предела — оттого оно так и называется, что велико. Сказанное для Трех — оно Шесть: Единицу умножить на Двойку и на Тройку. Для Четырех — оно двадцать четыре: один умножить на два, и на три, и на четыре. Для Пяти — уже сто двадцать. Для того числа Единичных, что мечутся в пробном шарике величиною с кулак, — оно так огромно, что заглавных букв в алфавите не хватает, чтобы записать его. Взгляни, человек, на слабость свою даже там, где ты силен. Чем над большим числом Единичных властно Управление, тем меньше возможно от них потребовать — иначе это заберет от человека больше Порядка, чем он может отдать, оставаясь человеком и живым существом. Если он отдаст больше Порядка, чем тело его за это время успеет восстановить, — смерть и хаос войдут в него, ибо смерть и есть хаос. То, что естественно для Единичных, те вещи, которых от них можно требовать, почти не отбирая у себя свой Порядок, — тоже хаос. Но когда облако Единичных движется (если, конечно, не ветер несет его) — это Порядок. Если оно движется быстро — значит, Единичные сталкиваются между собою и с другими Единичными так, чтобы почти не отскакивать назад, и это очень несвойственно для них, очень неестественно, — это забирает Порядок, и даже много Порядка, и чтобы не надорваться, нельзя потребовать от такого облака, чтобы оно двигалось слишком быстро. Нельзя потребовать, чтобы оно собиралось слишком густо, — тогда Единичные должны почти не сталкиваться, а это тоже неестественно. Нельзя заставить ударяться намного чаще о стенку шара с одной стороны, чем с другой.
Многого еще нельзя. Во всяком случае нельзя человеку, чьи силы не больше, чем обычные людские силы, и если чудо не поможет ему… и чуда не будет. «Если даже Кужар, властный творить тоже черные свои чудеса, предложит их мне, — думал настоятель, — я их не приму».
Настоятель был человек старинного закала — воспитанный в убеждении, что Темный Владыка в любое время может шагнуть в дверь; и он даже верил в историю о том, как восемьсот лет назад к его предшественнику Лжец почти год приходил по ночам, ведя спор об обреченности чистых сворачивать на пути зла. Легенда говорит, что он являлся в обличий молодого придворного в щеголеватых одеждах (в те времена придворные гащивали в монастыре); речи его были больше хитры и остроумны, чем мудры.
«Я не приму Темных чудес, — думал настоятель. — Что с того, что мы на грани возможности привести дело его в мир? Разве тот, кто сделал шаг в сторону, обречен на второй, и на следующие? Разве губящий себя навек обязан делать это как можно черней?»
Любая, достаточно большая собою, вещь, поднимаясь в воздух, отдается во власть воздуха, Неподвластного Человеку, — камень и облако, птица и стрела. И пусть завтра все окажется во власти стихии «воздух» и ее законов, незыблемых, как любой закон. Настоятель был итдалангом Вармуна некогда — до того как мудрые итдаланги избрали его; он давно уже минул то место дороги, за которым четыре пути снова сливаются вместе, — но слово «закон» все еще отзывалось в нем особенно, как отзываются запахи родного дома, песни, которые слышал ребенком, отзывалось, хотя сам он этого не замечал.
Он пересекал двор на пути к дверям храма, и — странное дело! — шаги этого одинокого старика казались слышны каждому вокруг не менее, чем ежели бы тут проезжал царь со свитой, гарцующей на золотогривых конях.
Шаги были упруги и сильны, вдруг подвергая сомнению возраст, в котором признавались костлявые, иссохшие руки и пергаментная кожа, обтянувшая лицо. О настоятеле нельзя было сказать, что он «обрезал свою косу», ибо он был лыс, как в тот день, когда появился на свет; и лопатка для разгребания огня, священный знак его достоинства, как у любого итдаланга, колыхалась в такт шагам на его поясе, похлопывая по некрашеной юбке того же покроя, как у всех.
Огромный черный портал северных дверей Храма Огня принял его; и — может быть — настоятель не обратил свои мысли к этому, но то ведь был именно северный вход, вход со стороны Вармуна.
Вокруг всего Храма, поднимаясь один над другим, идут гигантскими ступенями уступы; числом их двенадцать. Четыре стороны Храма образуют собою квадрат, и в середине каждой из сторон возведены двери, открывающиеся в часы богослужений и в дни Обрядов, когда из Храма выносят наружу Огонь. Кроме того, их открывают и в некоторые иные, особые дни. Настоятель повелел открыть двери в Храме сегодня, на рассвете, как раз незадолго до мгновения, когда «Крепконосая» встретила свою судьбу.
С обеих сторон от каждой из дверей на первый уступ поднимаются лестницы, позволяя людским шагам проникнуть туда; на пути ко второму уступу эти два потока ступеней сливаются вместе, как ручей, и дальше уже ведут до самого верхнего уступа нераздельно. Войдя на уступ, вы можете обойти весь Храм кругом, между статуями, расставленными ближе к краю террасы, и рельефами на стене следующей террасы, возвышающейся с другой стороны. Потом вы можете подняться уступом выше — и там вас снова встретит лента рельефов на облицованной базальтом стене, и цветные мраморы и туфы улыбнутся вам цветами и травами, птицами, поющими среди ветвей, и людьми, работающими в полях, сценами из героических сказаний, танцами небесных духов — ясноликих красавиц в одеяниях с длинными рукавами, шествиями придворных, пирами и увеселениями, сплетениями тел воинов в неистовствах битвы, сказками о демонах и зверях, чудовищами, сцепившимися в схватке, орнаментом из цветочного, и лиственного, и звериного тысячеобразия, — а по контрасту с этой непрерывной, кипящей, буйствующей, льющейся сплошною лентой жизнью еще большим покоем и ясностью встанут рядом с вами одинокие статуи благих духов, замершие одна в трех шагах от другой, с правильностью, поражающей глаз. Разглядывая удивительные повести рельефов, можно бродить так снаружи Храма целый день, и другой, и третий. Но увы — в те дни на террасах Тысячи Шагов, с западной и северо-западной стороны Храма, многое было повреждено, и разбитые куски рельефов, как раны, обжигали сердца горечью.
Статуи пострадали меньше. Они были всего лишь из хрупкого известняка, но зато обложены мешками с  песком, ради заботы о них в тяжкие дни того лета.
Об одних из этих статуй было известно, кто изготовил их; о других — нет. Случалось, какой-нибудь деревенский резчик приезжал сюда, жил в монастыре то время, какое требовалось ему для работы, и возвращался домой, не оставив даже своего имени, счастливый уже тем, что сумел послужить благим духам. Особенно много таких статуй было на нижних террасах. Быть может, они были вырезаны и простодушно — но от души. Все статуи были окрашены как подобает, и ежегодные праздники подкрашивания их бывали иногда популярны, особенно для некоторых. Проходя по террасам, вы могли увидеть у подножия базальтовых круглых лунок-парган, в которых стояли эти статуи, подношения — иногда скромные, иногда не очень: это паломники, проходя здесь, всходили на Храм и разговаривали со своими любимыми духами, как могли.
А духов было здесь бесчисленное количество — и статуй их, и их самих, вьющихся с улыбкой вокруг. Да, без сомнения, так — а иначе для чего же тут Храм? Духи земли, воды и источников, руд и камней, ремесел и злаков, духи здоровья и выздоровления, благополучной дороги и богатства, духи доброго пробуждения поутру и духи сладостей ложа, духи зачатия — а как же без них? И духи, сопровождающие ребенка на пути ко взрослению, духи домашнего огня и духи, охраняющие рынки и судилища, духи гор, величественные и мудрые, и смеющиеся духи праздничных кушаний с клубеньком «сахарного корня» во рту — все они были тут… ну может быть, и не все, ибо всем не хватило бы места. Даже на террасах Тысячи Шагов. Некоторые, однако, были изображены не один раз, в нескольких своих обличиях и с различными атрибутами. И вот так, поднимаясь с уступа на уступ, вы доходили наконец до последнего, двенадцатого. И там наконец встречали вас Четверо, которым подвластны все эти бесчисленные сонмища, Четверо, которых зовут еще «атрайи» — помощники. Десять статуй с каждой из сторон Храма являют вам десять обликов каждого из них. Они не были закрыты мешками или чем-нибудь еще. Но ни одна из них не пострадала; может быть, это чудо, а может быть, и нет.
Северная сторона отдана Вармуну. Уже сказано, что он — повелитель подземного пресного океана. Вармун —  воплощенная справедливость, одежды его сини, и потому мирские судьи тоже одеваются в синий цвет. В деревнях, городках и на дорогах именно к странствующему далангу из служителей Вармуна обычно обращается простой люд, чтобы составить прошение или апелляцию в суд начальнику волости; а люди известные и богатые гордятся, если именно странствующий даланг с острова Мона, а не откуда-нибудь еще составит для их дочери свадебный контракт.
Случается, что государи, замысля составление судебника, издание или реформу своего права, написание свода законов, не приглашают для этого высокоученых вармундалангов — но это, признаться, со стороны их выглядит поступком странным и непрактичным. В монастыре на острове Мона именно служители Вармуна обычно опекают паломников, особенно тех, кто явился сюда за предсказанием оракула либо ради судебных дел.
Атрайя, что владычествует на западе, зовется по-разному. Иннаун, Иннин, Иннина — имена ее струятся, как ее волосы; это она пускает все водяные потоки, текущие по земле, проращивает в почве травы, и деревья, и жизнь — в лонах женщин и самок зверей. Иногда ее изображают расчесывающей бесконечные струи своих кос, и тогда эти косы — ее единственная одежда. Но как Владычицу зверей, трав и птиц ее изображают величавой женщиной в пышном плаще и в тиаре. Нельзя не вспомнить еще, что это она, Подательница Жизни, покровительствует бракам и любви. Особенно почитают ее земледельцы.
Странствующих далангов Иниины крестьяне приглашают руководить работами, когда проводят воду на свои террасные поля; вспоминают о них и государи, начиная строительство великого канала или плотины либо перестройку и благоустройство городов. Другие из служителей Иннины искусны в излечении болезней; для них бывают и горестные причины приглашения в дальние страны — в дни эпидемий. В доме у богача в день родин непременно можно будет повстречать иннаундаланга, и горделивые люди весь век станут вспоминать, что именно даланг из Моны встречал их в мире и проводил обряды пуповины и последа — покровителей ребенка, вместе с ним появившихся на свет. В монастыре земледельческие и строительные работы лежат именно на служителях Иннаун, и никто не скажет, чтобы они справлялись худо.
Лур — так звучит имя атрайи, живущего на юге. Случается, что простой народ, невежественный и простодушный, почитает его так, точно он — чуть ли не единственное воплощение Модры на земле. Но в монастыре, твердо следующем Учению, Лура почитали всего лишь одним из Четверых, не больше — но и не меньше. Его служители, странствуя но свету, обучают юношей своему умению; а кроме того, истреблять разбойников, и чудовищ, и прочих вершителей зла — тоже их дело. Люди доблестные и знатные обычно прилагают немало стараний, чтобы в день, когда мальчик из их семьи впервые надевает оружие, становясь мужчиной, именно монах с Моны завязал на нем пояс с мечом. Во дворцах государей их можно встретить тоже, но там у них не бывает почему-то никаких особенных дел; если лурдаланг поселяется где-то в дворцовых покоях, это значит — кому-то из принцев пришло время учиться бранному искусству, и его учитель живет здесь, как мог бы остановиться жить в любой деревне возле своих учеников.
Итдалангов Лура, так же как и итдалангов любого из трех других Путей, никто никогда не видел за пределами монастыря. Есть легенда о том, что один из государей, оскорбившись, сказал далангу Свады, что, мол, он не ничтожный крестьянин и не простой князь, чтобы к нему присылали проповедовать Учение всего лишь даланга. На что тот отвечал: «Увы, государь! Вы могли бы поговорить и с удостоенным служения. Но боюсь, наши итдаланги проповедуют не так, как это привычно вам».
И в подтверждение рассказал о том, как итдаланг по прозвищу Вестник Мира объяснял однажды сущность Модры далангам, собравшимся перед ним. Долго слушая их слова и споры, он затем поднялся, вышел на середину библиотеки, и все смолкли; «Вестник будет говорить!» — воскликнул некто. Простояв так половину часа, итдаланг затем вернулся на прежнее свое место и снова сел на корточках возле стены. И даланги вышли молча, в благоговении перед мудростью, которая была им открыта.
«Открыта?» — воскликнул государь.
«Я был там, — отвечал даланг. — И чтобы пересказать вам эту мудрость, мне придется занять у времени три дня».
После этого государь — утверждает легенда — больше не считал себя оскорбленным.
Сваду изображают обычно женщиной со свитком в руках. Ее имя обозначает «речь». И это она помогает людям понять друг друга, рассказывает о новостях, хранит память о минувшем, обучает юность, вдохновляет поэтов и дает красноречие проповедникам. Ее служителей можно встретить повсюду. И именитый человек в те дни считал себя счастливым, если именно даланг из Моны после смерти его родственника составлял поминальную запись о жизни и заслугах покойника, ту запись, свиток с которой хранится в самом почитаемом и священном месте дома и которую вместе с другими записями о предках глава дома достает и читает в самые торжественные для дома дни.
Толкователи говорят, что Вармун есть кости в теле Модры, Иннина — кровь, текущая в его жилах, Свада — дыхание его, а Лур — исходящий от его тела свет. Говорится также и вот что! Вармун — это опора, на которой возлежит великий Модра, Иннина — это раоша в кубке, из которого он пьет, Лур — дерево, осеняющее его, и Свада — свиток, пишущийся перед его глазами. Все это неправда, конечно. Но это неправда, у которой есть смысл; поэты Свады это называют «метафорой».
Над последним уступом храма возвышается квадрат площадки, которую довольно трудно именовать крышей. Туда не всходил никто и никогда, кроме строителей. Да еще, конечно, служителей Иннаун, когда те, приставив лестницы, забираются наверх для починки или уборки, когда в этом есть нужда. 
Туда, на крышу, выходят все воздушные люки Храма. Замечено, что там гнездятся ласточки.
Световых люков в Храме нет. В то время, когда Преемник Баори вошел внутрь, и светильников там горело очень мало. До ночной службы оставалось еще столько времени, сколько нужно, чтобы в часах утекло на два пальца воды.
Несмотря на то что двери Храма были открыты, люди почти не заходили туда. Идя по темному проходу, грубо вырубленному в толще стены, настоятель не повстречал никого, да и не мог повстречать.
В дни выноса Огня этот проход тоже был темным. В нем гасили даже те светильники, что обычно были здесь для удобства монахов. Это символ — путь Огня через падение в Темноту. Потом проход резко сворачивал и начинал подниматься — не лестница, а просто медленный подъем по широкому кругу. За поворотом тускло желтели полосы света от лампы на стене. Следующая зажженная лампа была шагов через сорок, и следующие сорок шагов выводили уже на круговую террасу, обводящую главный зал; через ограждение галереи был виден розоватый язычок пламени над алтарем — но чтобы спуститься туда, настоятелю нужно было еще частично обогнуть храм, до лестницы с южной стороны.
Он шел по галерее, мимо исчезающих меж статуями проходов и лестничек, ведущих в комнаты еще более узкие и малоизвестные; он шел, а тень его плясала по лицам царей, и древние владыки загорались вновь своим чуть заметным тяжелым золотым блеском, и черно-алый свет просыпался в их глазах, когда Преемник Баори проходил мимо и не закрывал больше от них свет Чистого Огня.
Прошли столетия, давно сами властители распались в хаосе, никто и не вспомнит теперь, каковы были они лицом и какие в их времена носили одежды. Но изображения, что жертвовали они монастырю, тщась приблизиться к Огню, который вечен, — их изображения все еще здесь… разрушается мир, как стекло, оплывает даже золото, металл Вечности, в огненной сущности своей, все в мире погибает непрерывно, как течение времен, — о чем же вы думали, безумные владыки, на что надеялись, соперничая дарами друг с другом и с предками, ставившими статуи — вот точно такие, каменные только — в святилищах какой-нибудь горы Миоду? Какие тщеславные надежды бродили у вас на уме?
Тончайший туман, витающий в мыслях Модры. Вот единственная вечность, доступная человеку, — но и она не в мире, где ничто не вечно, а за пределами его.
Настоятель был монахом уже не первую сотню лет. Поэтому, когда он обратился существом к своему богу, стоя перед алтарем Огня, в нем не было бессильных слов, и мыслей, и ничтожного трепыхания желаний и чувств.
И его разговор с  шумноватым, однако почти не дымным мечущимся Огнем не поддается пересказу.
Он был монахом уже не первую сотню лет. Это неудивительно — в череде Преемников Баори, протянувшейся на две тысячи лет с лишним, нынешний Преемник был четырнадцатым.
Пока он там стоит, взглянем еще раз на галерею, где замерли цари и могущественные князья, и даже несколько тиранов с Иллона. По этой галерее можно было бы писать летопись окрестных островов, перечисляя события и династии. И странное дело: здесь можно было заметить статуи тех, о ком память наиболее недоброю осталась у людей, возвышались и статуи поболее. Монахи принимали и их тоже. В самом деле, что такое это золото? Да, что оно такое? Всего лишь память. Всего лишь труды искусных мастеров, чьими руками сделались лица почти узнаваемы, а доспехи почти грозны. Всего лишь прошлое.
Да, монастырь на острове Мона мог бы заплатить тот выкуп, который назвала сегодня пропевшая над стеною длинная стрела. Мог бы — если бы вынул из галереи вот эти статуи, если бы продал чеканные сосуды для огня и для хима-раоши, песты для обрядов, привезенные еще из Вирунгата, и «лопатки для разгребания огня» итдалангов, и потом еще — ибо этого не хватило бы — сокровища всей библиотеки, и свитки и ширмы с чередами картин, в которых искусные мастера передавали смысл изящных или толкующих Учение книг, — и если бы нашелся кто-то, имеющий средства это купить, ибо ни один пират на свете не станет брать выкуп книгами (разве что драгоценными оправами от них), — и главное, если бы нашелся кто-нибудь на свете, достаточно сведущий, чтобы увидеть в этом сокровища, а не кожаный и шелковый хлам! И если бы этот кто-то нашелся достаточно быстро.
Были и другие способы заплатить, столь же вероятные. Да, кстати, и библиотека Моны теперь не могла похвалиться оправами своих книг и свитков в эмалях и золоте — их увезли недавно корабли — тоже с черными парусами.
— Я очень люблю мир, когда я дома!.. — сказал Сколтис.
А им самим этого мира оставалась всего половина часа — самого короткого часа, какой можно намерять в день зимнего Солнцеворота.
Всего половина часа, всего половина — а потом слова взорвались, как снаряды с горящим земляным маслом, и Дейди Лесовоза держали четверо, держали и боялись не удержать.
— Да вы — Дом Ястреба — войны, что ли, захотели? — крикнул тогда, трепеща от гнева, Ганейг, сын Ганафа, внук Сколтиса Серебряного, и его полумальчишеский голос зазвенел высоко и страшно, как крик хищной птицы. — Здесь — и сейчас?
И вокруг закричали тоже, и одни кричали «Растащите их!» — а другие кричали «Бей!» — и хотя дравшихся уже успели вроде бы развести, вопль Ганейга ударил всех так, словно стычка продолжалась. И тут Сколтен Тавлеи сказал — Сколтен, который появился здесь вовремя, и потому не дошло совсем уж до позора, — но это уже был не тот мирный Сколтен, и не всего полдюжины человек его были у него за спиной:
— Война вам будет завтра! — сказал он обеим сторонам. — Ясно? Завтра! И когда Дом Ястреба или Дом Кормила окажется на стене первым — станет видно, кто в ней победил!
Говорят, что — не будь этого — много меньше горя было бы потом и на Урманном Дворе, и в доме у Ганафов. Но такие слова — неправда. Вы вскоре узнаете почему.
Темно-синяя сгустилась ночь, и смерть — и Черная Ведьма Рингада, и Серебристый Лис, провожающий души мертвых в их сумеречную страну, — собрались вокруг острова в Майском проливе и заскользили среди живых, отмечая своих — тех, кто сужден им на завтрашний день. Может быть, иногда они даже сталкивались между собою и заговаривали.
Им, должно быть, много легче было сейчас договориться, чем людям между собой.
И еще случилось вот что.
С темно-синего неба облачко скользнуло к крепостной стене, — и когда оно рассеялось, оказалось, что величавая женская фигура стоит там, где возле пролома парапет крепостной галереи был разрушен и на самом краю качающихся кирпичей не может никто стоять, кроме Нее.
Никто из монастырян и монахов, работавших там, не осмелился к Ней подойти.
Настоятель, все еще молчащий перед трепетным масляным пламенем на алтаре, услышал в своих мыслях зов.
Никто и никогда не видел вне острова монского итдаланга Лура. Сейчас в монастыре их было двое. Один — тот, кому досталось прозвище и должность Наблюдающий и опека над всем оборонным колдовством; и второй — тот, кого очень многие нынешние лурдаланги называли просто — «учитель».
Его голос и услышал в своих мыслях настоятель сейчас.
Точнее, это был не голос. Но ощущения, рожденные им во вновь появившихся от этого зова мыслях у Преемника Баори, можно было бы перевести в мысли и слова.
«Вернись, Преемник. Вернись, если ты ушел не слишком далеко. Вернись, Преемник. Вернись».
«Я ушел далеко, — ответил настоятель. — Но я слышу».
«Я покажу тебе».
И дальше были уже не голос и слова, но картина. Стена, и свет факелов с ее внутренней стороны, который словно отрезает подъем пролома, и чуть видный белый силуэт.
«Я иду», — сказал настоятель.
На полдороге во дворе, среди северных преддверных алтарей, его нагнали еще одни слова:
«Позволь мне слушать».
Это был тоже итдаланг Свады, но не Растворение в Мудрости — другой.
«Зачем?» — спросил настоятель.
«Я хочу это записать».
«Зачем?» — сказал настоятель еще раз.
Нечего и напоминать, что на самом деле то были совсем не слова. И не фразы. Смыслы фраз — может быть.
«Потому что в хрониках записывают все».
«Зачем?» — повторил настоятель.
«Даже в последний день Последнего Потопа».
Она стояла, выпрямившись и — кажется — глядя туда, где через пар чудовищными туманно-розовыми цветками светились костры. На стене с Ее появлением все притихло, но оттуда, из Долины Длинных Источников, приглушенно и влажно тянулись стуки и удары, точно вальком по полотну.
Настоятель тоже не решился подойти к Ней ближе двух шагов. Словно невидимый круг был очерчен близ Нее на земле, в воздухе, на кирпичной галерее и в небесах.
Он заговорил не сразу.
Южный ветер свистел вдоль стены, и его холодные сильные порывы закручивались в проломе. И холодно поблескивали ее светлые кудри, едва-едва различимо в темноте. Ближайший свет здесь был от факелов на помосте с внутренней стороны стены.
— Что Ты здесь делаешь?
— Я просто… — проговорила Она не оборачиваясь, —  постою здесь и уйду. Я смотрю. Мне нужно видеть.
Помолчав немного, Она сказала еще:
— Я должна знать. Я поспорила.
— Твой спор — кощунство, демон, — сказал настоятель, негромко — и с суровостью, придавливающей к земле.
Но Она ответила сразу, и в словах Ее зазвучала надменность — чуть заметная, оттого что глубока.
— Я не знаю, что такое кощунство. Я, Знающая. В Письменах Мира, которые я читаю, это слово не означает ничего. — Говоря это, Она обернулась. И снова блеснула Ее коса. — Хотя я встречала его в них. — Теперь в Ее словах зазвучала и усмешка, тоже — едва заметно. — Там, где пересказываются речи людей.
— Что Ты здесь делаешь?
— Я смотрю. И отвечаю. Я должна отвечать. Это — условие. — Она помолчала. — Ты спрашиваешь (вот теперь это действительно была усмешка!), а я говорю в ответ… А смотрю я уже для себя, — сказала она еще. — Я должна знать. Я поспорила. Я поспорила, приносят ли людям знания пользу по-настоящему. Наверное, ты слышал, старик. Это спор начался семь тысяч лет назад.
— По-настоящему, — сказал Преемник Баори, — людям приносит пользу Чистота. И это единственная польза, какая нужна. Ты смешна, — добавил он, — если надеешься понять это, демон.
— Я демон, — согласилась она.
— Ты всего лишь демон.
— Я демон.
— Всего лишь демон облаков, позабывшей место свое. 
Молчание.
— Что Ты здесь делаешь?
— Я скоро уйду… — сказала она.
— Почему Ты не с ними?! — кивнув вперед на расплывчатые алые пятна в Долине Длинных Источников, как будто бы она могла увидеть его жест глазами на затылке, — сказал настоятель. — Они Т в о й народ. Это Ты привела их к границам Вирунгата. Это Ты говорила с ними в Атльине. Это Ты их руками погубила самую прекрасную страну, какая бывала на земле. Почему Ты здесь?!
— В Вирунгате, — с неожиданно тихой, одинокой печалью откликнулась Она, — меня тоже всегда выгоняли в конце концов.
И казалось, что Она шагнула шаг вперед; и камни не заколыхались у Нее под ногами.
— Мне не нужно то, что Ты можешь мне сказать, демон. Даже если Ты что-то можешь сказать.
— Я могу. И тебе ведь очень хочется, чтобы я сказала. 
А потом Она проговорила твердеющим голосом:
— Как странно устроен мир! Вот ведь — ты стоишь рядом; два шага разделяют нас; и тебе хочется узнать, что будет здесь завтра — чем окончится этот завтрашний день! Но тебе не суждено спросить, а мне не суждено ответить. Ты слишком горд, старик; а я… я всего лишь демон.
Помолчав, Она добавила еще:
— Они — не больше мой народ, чем любой из народов этого мира. Но они никогда не останавливаются, когда могут что-то узнать у меня.
И еще последние слова перед тем, как расплыться, закутанной в облаке, и умчать в небосвод:
— Я сейчас уйду. Прости, старик. Но ты ведь знаешь, с кем я поспорила. Прости, что я обременяла собою крепь ваших стен.
— Что Ты запишешь? — спросил настоятель.
— В этот же день, незадолго до ночной службы, в монастыре появлялась Дева-из-Облаков, но не произнесла предсказаний. Она стояла на стене у пролома, и настоятель поднялся туда и разговаривал с ней.
Это было произнесено очень четко, словами, и затем уже добавлена обычная фраза: «Пожалуй, где-то вот так».
Потом настоятель еще разглядывал то, что сейчас делают на стене, и итдаланг Лура, тот, кто позвал его недавно, разъяснял насчет некоторых появившихся у него замыслов, что он собирался здесь осуществить, — разъяснял мысленно, поскольку сам был в другом месте сейчас.
— Ну что ж, — отвечал настоятель. — Возможно, тогда у нас будут не только последние средства, но и предпоследние. По крайней мере, в этом нет кощунства, — добавил он.
— Нет. Но и масла у нас почти нет.
— Но ведь Ты говоришь, что на один раз хватит. Да и мне так кажется.
— На один раз хватит.
— Хорошо, — сказал настоятель.
Он не смел надеяться, что где-то вблизи его головы завтра будет виться ласточка.

ПОВЕСТЬ О ТЕЛЬ-ПРЕТВЕ

Город был переполнен. Рият сказали об этом в воротах, там же, где о давешних чернопарусных кораблях. Еще подъезжая к Тель-Претве, она видела под стенами вереницы людей, что ходили по кругу, приседая и раскачиваясь влево-вправо; они могли бы показаться танцорами на деревенском празднике в какой-нибудь дикарской стране, если бы Рият не знала, что это просто рабов вывели поразмяться.
Шесть или семь верениц она видела все время, пока ехала, — одни, кончив танцевать, вереницей втягивались в ворота, других выводили наружу. В каждой партии — голов по тридцать. Да, город переполнен.
Рият обратилась к усталому тяжеловесному копьеносцу, начальствующему над стражей у ворот.
Он оживился, отвечая ей; в голосе через почтительность к Прибрежной Колдунье прослушивалось явное любопытство. Вести о ее приезде опередили ее саму; так и должно было случиться; но стать в этом городе центром скопищ, и толпищ, и толков она не должна была и не хотела.
Хорошо было бы въехать незаметно, но раз уж все равно не удастся — все эти люди, отправляясь в плавание по морю, купили себе наверняка лучшую защиту от колдовства, какую смогли достать, и пронять их Заклинанием Иллюзии было бы непросто, — она приказала ехать так быстро, как только возможно. Слуги расчищали дорогу, не жалея плетей. Рият надеялась, что никто из почтенных и состоятельных купцов или путников не попытается, случайно иль по недомыслию, оказаться у нее на дороге, ибо она не приказывала слугам делать различий между сбродом и людьми в богатых халатах, дорожных накидках «сухари гэ» — охотничьего костюма и юфтяных сапогах; усталых коней не хватало более чем на рысь; плетей у слуг Рият тоже. По грязи улиц на желтом склоне она прокатилась под разболтанный стук колес ее повозки. Грязь была сухая — очистки, соскребы из котлов, все обычное городское дерьмо, а не лужи. Больше всего ее было у стен бешиканов — вот оттого-то почтенные люди и предпочитали держаться середины улицы.
В обыденной жизни Рият была не против оказаться в центре внимания. Но сейчас — даже этим, выглядывающим из дверей бешиканов, нечего глазеть на фургон и строить догадки, что в нем.
Город был переполнен — город, не улицы. Глиняные глухие стены уже успели раскалиться на солнце, воздух дрожал около стен, а иногда вдруг дрожали отражения людей — какой-нибудь раб в распахнутой рубахе, яркая куртка бойкого молодца — слуги раба-приказчика, а рядом с ним зевающая портовая шлюшка выбирается из бешикана, завернутая тоже в яркий грязно-грубый наряд, и шафрановое пятно ее накидки дрожит в отражении от желтой грязной стены… Под ногами в закоулках падали холодные, как вода, лиловые тени, а провалы дверей были еще черней, — на протяжении десяти шагов попалось там, где она ехала, всего человек десять, и потому их можно было меж ними рассмотреть; наверняка оттуда никуда не ушел еще вчерашний холод. Проезжая по улицам, желтым и лиловым, и плотно-многоцветным посередине от людей, Рият видела вдруг из черноты оттуда нежданно-розовые, удивляя этим среди грубых красок Тель-Претвы, костры.
В каждом из разгороженных закутков бешиканов лежали тюки товаров, завалы товаров, груды товаров, и купцы и путники, расстелив вблизи своих товаров ковры на утоптанных земляных полах, сидели там вкруг огня и печально-безнадежно беседовали о своих горестях. Те из них, кто направлялся на запад, на Иллон, вовсе не надеялись отплыть в ближайшие дни. Разве только ожидалось, что через дважды по дюжине дней пройдет туда из Майского пролива доготрийский караван, и эти люди рассчитывали к нему присоединиться. Другие же — кому плыть здесь, вдоль побережья — пребывали в расстройстве и в растерянности. Часть из этих людей, сговорившись между собою, уже почти было смогла перетянуть на свою сторону портового капсула, и тот решил, что именно этих людей, составивших из своих судов небольшой караван, проводят до Майского пролива четыре галеры из приписанных к Тель-Претве, — те, какие консул согласился на это выделить. Сперва шторм, потом перепуг от двух вчерашних «змей» задержали их; а затем объявились и известия о том, что эти галеры кустодитор затребовала для своих, лишь ей известных надобностей. Почти все эти купцы были иноземцы; им не было никакого дела до Кайяны и до кайянского кустодитора; они говорили без стеснения о том, что недовольны.
Поселение в бухте Тель-Претва, надо отметить, не было на самом-то деле городом. Пролетая над ним, в колеснице с упряжкою из львов, четырнадцатикосая Атиана, чьи волосы и взгляд как черные стрелы, богиня городов и городских стен, Укрепительница Твердынь, — обнаружила бы городские стены и порт, но города не нашла бы, хоть в квартале хиджарских купцов и белел чистым известняком, и сверкал под солнцем позолоченною медною крышей Храм Атианы — Атианы Благополучного Возвращения Домой. Собственной казны у Тель-Претвы не было, не говоря уж о войске, не было и городских прав, и почти никаких собственных законов, а заправлял ею управляющий, или — на хиджарский манер — консул, назначенный даже не Малым Советом, а семьей Претави, на землях которых построен был этот порт и собственностью коих он считался.
Власть консула не распространялась только на храмовый округ Атианы — хиджарский квартал, прямо говоря — и на округ Храма Кэммона, Утренней Звезды.
Любимая Богами в те времена не подтверждала свою торговлю ни захватами на побережьях, ни союзническими договорами, ни тяжеловесием военных кораблей. У Доготры были другие понятия, и порою она казалась почти незаметной. Но это именно на ее верфях корабелы изобретали суда, способные не только при попутном ветре оказываться недосягаемыми по скорости для любого соперника и почти для любого охотника, — но и два раза за год обернуться до самых далеких на западе вечно тонущих в пурпурных волнах заката Шелковых Островов.
Кстати сказать, из-за этой-то любви к усовершенствованиям и переменам доготрийские корабли с теми же самыми названиями — да хоть та же шайти — нынче вовсе не похожи на те, какими они были всего две тысячи лет назад; и вы, желая представить себе корабль, который потопил когда-то Гэвин, совсем напрасно будете смотреть на пятимачтовую шайти, нынче на рассвете легкой тенью скользящую в порт.
Рият нужно было где-нибудь остановиться; она могла это сделать у консула либо у распорядителя в торговой конторе Претави, но это означало бы чересчур пользоваться любезностью бани Эзехеза — пользоваться так, как будто бы она целиком ему — и Претави — принадлежит. О нет. По узким улочкам, мимо рабского загона на краю небольшого рынка, Рият добралась до ворот квартала Кэммона. Где бы она ни была, она ведь по-прежнему была родом из Доготры; и стало быть, имела право остановиться на земле, которую осеняет Держащий Ясеневый Посох своим усеянным звездами плащом.
Вкруг ворот Храма три огромные змеи замерли, свернувшись в клубки; одна бронзовая змея возвышалась на колонне по правую сторону ворот, вторая — по левую, а третья, обвивавшая ее, греясь на солнце, была живая.
Внутри было просторно и даже — вдруг, как-то сразу — тихо. Весь этот квартал был в общем-то храм. Склады были складами Храма, бешиканы были пристройками Храма, дом настоятеля и помещения для служителей были частью Храма, змеи, не дававшие слишком много воли мышиному племени, портящему товары, были не то чтобы змеи Кэммона — но было известно, что они дружат с ним. В самом деле, не может же бог, покровительствующий городу, не дружить с душами предков его жителей. Будь это иначе, души предков, уж конечно же, не стали бы благоволить к его Храму, покровительствовать ему и поселяться в нем, а прогнали бы неугодного им бога туда, куда всегда прогоняют неудачных и недобрых для доготранского народа богов.
Прежде чем въезжать во двор, Рият попросила змей освободить дорогу, пристукивая по земле носком башмачка. И служка, отворивший ворота, одобрительно улыбнулся колдунье за то, что она сделала это сама как полагается. Тем более что Рият тут же вложила ему в руку монету, как если бы это он сделал прошение о входе за нее.
В квартале Кэммона было не так уж и мало народу, но по сравнению с тем, что снаружи, казалось почти пустынно. Посторонние сюда не очень-то старались попасть. Змеи здесь чересчур по-хозяйски скользили под ногами.
Однако любопытных глаз всюду предостаточно. Рият знала, что успокоится только тогда, когда загонит свой фургон в один из внутренних двориков, который она собиралась попросить в свое единоличное распоряжение на ночь или две.
Настоятель был еще не старый человек, но с серебром, чуть заметно сквозящим в бронзовой великолепно-пышной бороде, и очень прямой, несмотря на бремя бесчисленных забот, — обычно мало имеющих отношение к Кэммону и сделавших его служителя похожим больше на энергичного кормщика или купца, мерятеля дальних стран. В своей узкой одежде — так полузабыто, по-родному не похожей на хиджарскую и здешнюю моды — он был как черная свеча на ступенях настоятельского дома. Говорят, мол, под черной дистолой лицемерие может скрываться не хуже, чем под всякой другой; но Рият не хотелось сейчас помнить об этом.
Настоятель не мог спуститься со ступеней, куда он вышел встречать Рнят, ради сановника чужого государства — всего лишь Кайяны; но с другой стороны, и Рият, уж конечно, не стала бы ронять свое достоинство Прибрежной Колдуньи, опускаясь на колени прямо на землю перед настоятелем всего лишь небогатого заморского храма в Тель-Претве. Приятно иметь дело с умным человеком. Рият преклонила колени на первой ступеньке, опустив почтительно голову, в то время как настоятель ожидал на второй; ему пришлось слегка наклониться, чтобы поднять ее — а точнее, прикоснуться к ее плечам, точно помогая ей подняться, — а уж что-что, но подняться Рият могла и сама. Настоятель оказался даже достаточно любезен, чтобы отвечать ей шутливым комплиментом — мол, красавицы и колдуньи живут здесь бесплатно, однако же согласившись принять от Рият пожертвования на обновление Храма, и даже много большие, нежели обычная плата за ночлег, отдаваемая тоже как пожертвования.
— Эти стены рады твоему пребыванию здесь, — добавил он. — Но мне будет приятней, если ты отдашь ему это сама, как сама открыла себе вход.
— Я женщина, — возразила Рият, — и я слаба. У меня не хватает сил смотреть на Светила.
— Ты можешь поговорить с ним через занавеси, — сказал настоятель, а Рият, помолчав, кивнула головой.
Доготранский жест.
— Хорошо, — сказала она.
Она вошла в Храм Утренней Звезды через западные двери. Внутри было почти темно — горели ароматические черные свечи, а окон здесь не было ни в стенах, ни в потолке; пышные люстры разжигали лишь в дни особых праздников, а сейчас казалось, что их вовсе нет, и в квадратном зале с бархатным пламенем свечей потолок навис почти над головой. Рият вошла в одну из ниш вдоль стен, задернув за собою черные шелковые занавеси; шелк был староват и местами протерся, хотя в свои времена крашен был тою же самой дорогой и прочной, красивою краской, что и дистола настоятеля, и верхнее широкое платье, надетое нынче на самой Рият. Должно быть, щедрые пожертвователи последний раз проезжали здесь, увы, давно. В то время, когда она входила, можно было разглядеть в глубине ниши еще одну занавесь, плотно задернутую над углублением в стене; потом черный шелк, колыхнувшись, закрыл ее от посторонних глаз. Мы не будем раздвигать его снова.
Наша повесть, отважно заглядывая в души людей и лики богов, и даже в тени столь темные, что живому солнцу вовек не рассеять их, останавливается перед маленькой нишей в стене Храма Кэммона — ибо самонадеянным и глупым показал бы себя человек, без должной подготовки решившийся судить звезды и их дела, или хотя бы судачить о них.
Рият торопилась, но пробыла там не менее времени, чем нужно, чтобы в водяных часах набежало на полпальца воды. И выходя из Храма (в темноте она едва не налетела на небольшую компанию матросов, пришедших поговорить с Исчисляющим Пути), она положила в кедровый ларец у дверей не только мешочек с пятью золотыми, о котором договорилась с настоятелем, но и еще свою шпильку для волос — шпилька была очень дорогая и искусно сделанная, в ладонь длиной и с тремя красивыми прозрачными камнями. Кроме всего прочего, она была так сделана, что при нужде могла пригодиться и как оружие.
Сложная прическа, и без того порядком истрепанная дорогой, сразу развалилась, и, когда Рият вышла из портала, заостренного вверху как луковица, встряхнув головой и зажмурясь от солнца, — ее бронзовые кудри, пышные и упругие, точно проволока, рассыпались по плечам — она не стала снова их собирать. Так и ходила — как ходят обычно доготранки, как ходила бы сама Рият, если бы все-таки стала женой горшечника.
В конце концов, это ей шло, а служанку, умеющую сооружать модные прически, она с собой не взяла. Лучше уж вовсе без прически, чем с плохой.
Тем временем двое ее слуг уже должны были добраться с поручениями — один до управляющего портом, а второй — до распорядителя в конторе Претави, если, конечно, тот получил известие, которое она выслала раньше с еще одним гонцом, и ожидает в конторе, а не уехал в гавань, или к агентам в близлежащих поселениях, или в другое место куда-нибудь, не оставив в конторе толкового приказчика, который мог бы его заменить. «Самое главное, Рият, — сказала она себе, — помни: ты предусматривала, что все это еще и как возможно».
Сама она отправилась в гавань на этот раз пешком. И гавань, нельзя не сказать, вовсе не показалась ей переполненной. В порту Претва после штормов начинается пренеприятная волна-тягун, и, отлично зная, как умеет она бить корабли о причалы и друг о друга, благоразумные люди заранее вывели свои суда на незащищенный внешний рейд; неблагоразумные могли сейчас наблюдать, как от равномерно проходящего влево-вправо тягуна их корабли каждые полчаса прыгают, как разгоряченные кони, норовя оборвать свои канаты или обмакнуть мачты в волну; те же, кому с самого начала не повезло с местом на внутреннем рейде, имели теперь возможность немного позлорадствовать, и, может быть, они и делали это. Рият злорадствовать не могла: военные галеры помещались здесь же, на внутреннем рейде, и подвергались опасности, стоя у причала.
Патрульным кораблям полагалось содержаться в таком порядке, чтобы в любое время в течение часа они могли выйти в море. Приказ Прибрежной Колдуньи должен был прийти более часа назад — но эти четыре галеры не были еще и близко готовы. Там еще только загоняли гребцов в трюмы, что же до солдат, то их, как подумала Рият, наверняка надобно было еще найти, и ведь четыре дня назад эти корабли уже готовы были к выходу, наполнены боевыми припасами и чуть ли не ждали только окончательного решения портового консула, в какую же сторону будут они сопровождать отправляющихся купцов. Начался шторм, и солдат отпустили в казармы, а попросту говоря, на берег. Сейчас их, должно быть, извлекали из каких-нибудь кабаков, а ведь хорошо известно, как не любит этот народ из подобных мест извлекаться.
«Сколь горестный вид, — припомнила Рият место из „Химруи-лиджин" („Записок в доме у подножия горы Химруи"), — являет собой солдат с чашкою дешевого вина в темном и грязном углу питейного дома. У него мало денег, и только самые дешевые женщины подходят к нему и обнажают щербатые зубы в улыбке, но порою и они затем отворачиваются. Волосы его в беспорядке; обувь расшнурована; штаны свисают нелепыми и смешными складками; и случается, что, кроме штанов, на нем и нет ничего. Шляпу — если у него есть шляпа — он кладет на пол рядом с собой. Он жадно оглядывается, надеясь, вдруг кто-нибудь из беспечных гуляк объявит, что день счастлив сегодня для него, а компания приятна и, желая всем вокруг того же, велит слугам отнести каждому, кто присутствует здесь, кувшинчик хмельного напитка. Ежели солдат не один, а с товарищами, они не разговаривают между собой, не говорят веселых стихов и не поют песен, опасаясь привлечь к себе внимание. На лице его напряженность и страх; всякий раз,  когда на дверях откидывается циновка, он оборачивается, ожидая увидеть офицера или городскую стражу, которая изловит его и загонит назад в казарму, и кажется странным то, что он ищет подобных развлечений, несмотря на опасения, отравляющие почти все удовольствие, какое приносит ему вино. Впрочем, если ему все же повезет и найдется бесплатное угощение, отупение от чрезмерности выпитого вытеснит на лице и в душе его страх».
Не то чтоб Рият была охотница до чтений, но несколько самых известных книг надо ведь все же знать, чтоб не оказаться беспомощной в любезном разговоре где-нибудь на «встрече в доме друзей».
«Сумасшедшими, быстрыми и безжалостными», — подумала Рият. Быстрыми? О да.
И ведь даже нельзя сказать, чтобы в этом порту ей нарочно мешали. «Обыкновенное наше разгильдяйство». Рият даже и не сердилась, ибо другого не ожидала. И еще кстати сказать, она и сама не знала, о ком подумала сейчас «мы». «Нет, кажется, я все равно бешусь, и не поможет тут никакая „Химруи-лиджин"».
По тумбам, поставленным в ряд наподобие цепочки гигантских следов, Рият прошла-пропрыгала, звонко шлепая по камню кожей подошв, к военному причалу. Тумбы, между прочим, были слегка разной высоты: с тех пор как строился этот порт, одни из них ушли в песок больше, другие — меньше. Три галеры, казавшиеся невероятно огромными вот так, вблизи, стояли прямо здесь, у каменной полоски, обросшей ракушками и травой по прозванию «борода морского царя», четвертая — в полудюжине своих длин от причала — покачивалась на волне, и в лодку, присланную оттуда, с десяток стражников как раз заводили часть трюмных гребцов, чтоб отвезти их на галеру. Именно туда Рият и направилась, минуя сходни трех прочих кораблей; ей показалось, что она узнает человека, распоряжавшегося у лодки. Сейчас, по прошествии времени, она больше не была склонна винить его в чем-то происшедшем три года назад. В конце концов, тогда, в дни мятежа Калайаса, она и сама очень худо понимала, чего она на самом деле хочет и на чьей она стороне. Рият не разобралась в этом даже и посейчас; немудрено, что этот человек запутался. Должно быть, он неправильно истолковал какие-то ее слова, или желания, или и слова и желания вместе, и случилось то, чему суждено было, случиться. И вообще не так уж и много от него тогда зависело, и не так уж много — от нее самой.
Встреча не была неожиданностью — Рият хорошо знала, что именно сюда перевели его служить, вместе с его кораблем, в то время, когда Малый Совет после мятежа Калайаса перетряхивал войска, укрепляя прибрежные гарнизоны и патрули верными частями. Неожиданностью, и приятной, было то, что он тоже не держал на Прибрежную Колдунью зла. Хотя Рият это не показалось неожиданностью. Она была, как уже сказано, порою необычайно простодушна в отношении того, как она действует на мужчин.
— Я и забыл, какая ты красавица, колдунья, — сказал он, оставив своих гребцов на попечение рулевому лодки и подойдя к Рият.
Да и Рият, признаться, подзабыла, какой он. Полнокровный мужчина, что называется здоровяк, с косою такой толщины, как запястье Рият, с усами пышными, как щетки, с полным ртом белых, крепких зубов, грубоватым умом и сильными руками — нет, она никогда его не переоценивала. Но Рият уже немного отошла после вчерашнего разговора с бани Эзехезом. Такие вот сложные отношения — отношения с людьми, от которых много зависит, — всегда оказывались для нее изматывающими, даже когда были дороги не шутя. Она была рада, что теперь можно отдохнуть немного душой в чем-то простом и ни к чему не обязывающем. «Да, — подумала она, — здесь-то просто».
—  Три дня пути, — проговорила она, — разделяют надежнее, чем столетия. — Здесь, похоже, даже не знают, каковы нынче приветствия, что в ходу в столице?
— Откуда? — откликнулся он. — И для кого? Здешние женщины стоят не больше того, что я могу им подарить.
Он не мог сдержать удовольствия от того, что эта женщина вдруг вынырнула из тумана, каким стали уже расплываться для него столичные воспоминания; и Рият приятно было видеть это.
— И чего стоят здешние корабли? — переводя взгляд, спросила Рият.
— Посмотри, — он обернулся, — сама увидишь.
«Борода морского царя» вдруг всплыла, забурлив почти на уровне их ног, неподалеку гребец, не вовремя занесший ногу над сходней, рухнул в воду и загорланил, в брызги разбивая ее руками, а в следующее мгновение корабль, рывком причальных канатов прыгнувший назад, прекратил этот вопль — мог бы прекратить и жизнь, хрустнув костями между своим бортом и стенкой. Мешки с шерстью, вывешенные в нескольких местах вдоль внутреннего борта, смягчили удар, но все же, когда соседи по цепи вытащили этого человека наверх, он был совсем не хорош — захлебнувшийся и обмякший, как тряпка. Впрочем, это произошло уже пару минут спустя, да Рият туда и не смотрела. Галера, стоявшая от причала поодаль, резко взмыла вверх, а потом дернулась и осела, на мгновение показав свой таран из-под воды.
— Что это? — сказала Рият.
— Тягун. Да он стихает уже, — сказал ее собеседник. «Кажется, это тот случай, когда от усердия обезьяна сдохла», — подумала Рият. Стискивая пухлые губы и притопнув башмачком, она сказала, глядя куда-то себе под ноги:
— Во имя милосердия звезд? Неужели я и тут должна вмешиваться?
— Лучше не вмешивайся, — посоветовал он. Оттолкнувшись от близкого берега, волна шла обратно; снова, затрещав, прыгнули корабли, на этот раз зеленая вода побежала и по причалу; Рият охнула, глянув на потемневшие носки своих шелковых башмачков. Разговаривай она вот так с кем-то из своих столичных знакомых, тут бы уже были сочинены стихи о красавице, промочившей ноги. Да, будь на его месте кто-то из тех, от кого тоже немногое зависит, но у кого зато хватает денег, чтобы покупать ликторства, и хватает лени, чтобы равнодушно встречаться и равнодушно расходиться вновь, не желая ради таких никчемных пустяков, как любовь, нарушать привычный распорядок своей души, — стихи были бы уже тут как тут, весьма изящно сделанные, в стиле «блестящая яшма», с точной рифмой и правильным чередованием размерных тонов.

Щедрый дух небесный
Спустился с горы Миоду,
Одарив землю красотой,
Думал я; известно:
Только небесному своду
Дано взрастить плод золотой.
Но ужель б посмела
Небо тронуть своей влагой
Своевольно моря волна?
Нет, вижу и полон отвагой:
Женщины телом
Прекрасное облечено!

После Имуноквэ такие поводы не принято упускать.
Считается, что море — нечистая стихия; небожительницу оно не посмело бы осквернить.
И кстати, у Рият было полным-полно близких знакомых, способных на расточение любезных стихов. Почему вспомнился именно этот?.. Впрочем, понятно, почему.
— Ну к вечеру-то хоть будут готовы? — сказала она.
— Обязательно. Да у меня даже за час до вечера. Я из них души вытряхну. Конечно, — тут же поправился он, — я только за себя говорю.
— Как хорошо было бы, Синнэ, если б ты в с е г д а говорил только за себя, — отозвалась Рият. И пронаблюдав, как он замолкает, беспомощно стискивая кулаки, — виноваты-то одни, а вот мстим за них мы другим, всегда другим, — добавила: — Ну а теперь ты покажешь мне — где здесь «Девчонка из Синтры».
Люди, которые довольствуются тем, что знают часть, а не целое, имеют свои приятные стороны.
— Что? — Он оглянулся. — Да она где-то снаружи. Ага, вон. Смотри через дамбу. Да, а теперь по солнцу. Вот она, «Синтра-щеки». Красавица, верно? — добавил он мгновение спустя.
Для Рият было слишком далеко, чтобы она могла судить, красавица или нет.
— Настоящая синтриянка. — Он покосился на Рият. — Похожа на тебя. Как все синтриянки. «Что значит — три дня расстояний? Для меня они — один быстрый день».
Уже в те времена считалось, что самые легконогие и хорошенькие танцовщицы — родом из Синтры. И храмы в благоухающих садах добивались, как могли, чтобы празднества их украшали синтрийские гибкие, как змеи, плясуньи, и в те времена, как и сейчас, большая часть узких ущелий нагорья Газ-Дохин была под главенством доготрийской тетрады, а оставшаяся территория с главным городом Синтрой, населенная тем же народом, сохраняла независимость властью каких-то чудес. Возвышения и гибель государств, перекраивая границы, вернули нашему времени вновь то, что было много поколений назад.
Рият повернулась, и слуга подал ей флакон с чистою водой.
— Симмэ, — сказала она, — «Синтра-щеки» действительно сможет обогнать вот этого?
Некоторое время он молча смотрел в зеркало.
— С каких странных пор ты спрашиваешь у меня совета… — Потом он качнул головой. — Да ведь я и не разбираюсь в этом, Рият. Мое дело — калечить солдат, пробивать борта да махать моей parдой. Но «Синтра-щеки» может все, — твердо добавил он.
— Желаю счастья драконам твоей рагды, — сказала Рият.
«Кажется, — подумала она, — мне повезло, что здесь оказалась „Синтра-щеки" — „Девчонка из Синтры"».
И распорядитель в конторе Претави тоже сказал, что ей с этим повезло, потому что «Синтра-щеки» привезла сюда почту дважды по дюжине дней назад, да так здесь и застряла.
— А где застряли ее люди, — надменно проговорила на это Рият, — что я еще не говорю с ними?
— Они здесь, о, давно здесь, достойная Рият, — отвечал распорядитель. — Они должны быть счастливы говорить с тобой.
Похоже, сами они не считали это счастьем.
Рият рассказала им все — в пределах, что были бы для них достаточны. Она обещала им большие деньги. Мимоходом она подумала, что, реши эти люди все-таки согласиться, — вместе с тою частью, которую она обязалась отдать в казну Алому Дракону, самой Рият они не оставили бы вообще ничего.
Однако кормщик сказал сразу, что он не сумасшедший, а его дарда не балаган для рыночных представлений. Он был в двух цветных куртках — черной и красной, быстроглазый, горбоносый и нахальный, как длиннорукая обезьяна. Глядя на него, и матросы согласно — и как-то даже в такт — закачали головами.
— Очень жаль, — сказала Рият. — Значит, мне придется заменить в балагане актеров — на тех, которых я привезла с собой. А кроме того, — сказала она, — в таком случае вы оказываетесь знающими то, чего не должны знать. Вам известно, что из этого следует.
— О, — скривился кто-то из матросов. Кажется, и все они опять сделали это одновременно.
— Такой, как ты, я бы ворота открыл вместо окна, — хмыкнул кормщик. — Отчего бы нет — с красоткой кто бы не пожелал сблизиться, а, мои молодцы?!
Кто знает, что бы в другое время сказала Рият на его непристойные речи, — но сейчас она лишь проговорила твердо:
— Немедленно сообщите мне «ключи» от окон. — Вашим нанимателям, — добавила она, — было бы, наверное, жаль рассчитаться с вами из-за вашей строптивости.
— Эх-х-х, — сказал кормщик, прежде чем проговорить ей на ухо несколько слов. — Представьте себе, каково это — отдавать свой корабль для Тьма знает чего, тут и похабничать начнешь, и что угодно.
Жевательную кору он выплюнул только перед тем, как зайти в эту комнату, — из уважения не уважения, а чего-то вроде него к сану Прибрежной Колдуньи; но сейчас, сказав ей свой «ключ», немедля уселся на корточки, как в каком-нибудь притоне, и демонстративно кинул в рот целый ком этой коры.
Остальные, поколебавшись немного, тоже устроились на корточках.
Рият произносила Открывающее Заклинание, нарочно не торопясь, проговаривая «ключи» почти про себя, как и положено, чтобы никто посторонний не мог подслушать. Окна в защите от колдовства никогда не бывают глубокими, — их только и хватает на что-нибудь совсем простое и поверхностное, на Иллюзию, или Забвение, или Сон. Рият ворвалась в их разумы со своей Иллюзией Памяти, как в воду кипящий металл, — взбаламутив все и застелив брызгами. Она изъяла из их памяти ровно столько, сколько должна была изъять, — свой нынешний разговор, но покуда она делала это, губы ее произносили еще и другие слова.
«Эти люди — невежды. Им покажется, что я просто не очень хорошо умею обращаться с Иллюзией Памяти. Они не заметят, что я поставила еще одно заклинание».
— Ну, все уже? — недовольно сказал кормщик.
«Они не заметят — конечно, если я буду осторожна. И теперь мне нужно спешить, очень спешить».
Очень-очень спешить.
Это лишнее заклинание было всего-навсего чем-то наподобие Заклинания Перевода — последействие у него было подлиннее, правда, часа на три; и в течение этого времени Рият продолжала оставаться связанной с заколдованными ею людьми. Она ничего не могла с ними сделать, только могла «слушать» их, могла копаться в их мыслях и воспоминаниях — как хотела, —  конечно, если бы захотела и если бы сумела сделать это настолько тонко, чтобы остаться незамеченной и не получить отпор. Впрочем, такие люди наверняка не занимались этим никогда и не тренировались, — они бы, скорее-всего, и не сумели запереться от нее, и проверять это Рият не собиралась.
Пока она пришла — почти прибежала — в квартал Утренней Звезды, промчался почти час.
—  Олухи! — заорала она на слуг. — Я сказала — вынуть к тому времени, когда я приду?
—  Госпожа, но кто же знал, когда…
— Не ваше дело! И заприте дверь!
— Дверь заперта, госпожа…
«Спокойно», — сказала себе Рият. Бронзовые двери внутреннего дворика и впрямь были заперты. Она сама их заперла за собой только что.
И демонов в фургоне было шесть. Перед тем как подъехать к Тель-Претве, Рият отправила и паукообезьяку туда же, сказав ей (ему), что будет превращать его (ее) только в том случае, если остальную часть путешествия его не будет не только видно, но и слышно. И вот теперь именно его, обшарив весь фургон, слуги и не могли найти.
Рият наверняка искалечила бы кого-нибудь в ту минуту, если бы не была настолько взволнована, что сунулась в фургон сама.
— Ты где? — позвала она в темноту. — Эй?
В дальнем углу зашуршала солома. Еще мгновение спустя к краю фургона с медлительной нерешительностью подкатился небольшой темный шар. Рият едва не села на землю.
— Мы приехали? — спросил шар.
— Приехали, — сказала Рият.
По мускулистому телу, из которого был скручен шар, бежали зеленоватые, великолепно-красивые кольца. Теперь он был питон — совсем маленький питон, длиною в руку, больше такие и не вырастают, и ребятишки в Миссе играют с таким, как с живою головоломкой, — пытаются его развернуть, а он не дается.
Осторожно зашевелившись, шар высунул из своей середины змеиную голову и приподнял ее, искоса глядя на Рият.
— Меня не было слышно, — гордо сообщил он.
— Да, — согласилась Рият. — Совершенно не было.
— А вот другие говорили, — грустно сказал он. — Это просто ужас, что некоторые из них говорят.
— Вылезай, — сказала Рият.
Он скользнул вниз, гибкий, точно струйка дыма.
Рият устроилась под навесом на кошме, села, скрестив ноги.
Третье Сиаджа — из глубоких заклинаний, которые выматывают не меньше чем полчаса разговора накоротке с бани Эзехезом. Шутки шутками, но выматывают-то они всерьез.
— Давайте, по одному, — сказала Рият слуге. 
Какое длинное было это заклинание!
Существо, посаженное перед нею, выглядело тщедушным, тощим и вялым, вроде ребенка-переростка, у которого силы ушли в чересчур быстрый рост. Оно бесчувственно жевало объемистый ком коры, красно-бурый сок стекал с углов рта, как усы, до которых ему никогда не дорасти. Но оно было только то, что Рият могла видеть. Чувствовала она совсем другое — сейчас, когда заклинание сделало это для нее. Это совсем другое было бесформенным и чуждым, и ужасало своею чуждостью, и словно бы металось, не сходя притом с места, ненаправленно-слепо, не зная предела, границы и формы. В какое-то мгновение словами Рият в него упали предел, форма и граница, как роняют крупицу соли в перенасыщенный соляной раствор. И как в растворе в то же мгновение взрываются ростом во все стороны соляные ветки, мечущаяся суть демона ударила в Рият, точно волна в стену, в поисках формы, в которую она могла бы отлиться. Рият дрожала от напряжения, сдерживая ее. Весь мир дрожал. Рият казалось, что она — как те загородки из хвороста и камней, что крестьяне на острове Ол ставят на пути потоков лавы. Земля и небо вокруг нее шипели и сворачивались дымными полосами, но она все же выстояла, отшвырнула этот напор и подставила ему, как дорогу, одну из тех связей, которые все еще соединяли ее с семерыми людьми на другом конце города. Рият даже не могла бы сказать потом, какую, она не знала, не понимала того, что делает, это кто-то в ней, на последнем напряжении сил помня о ее задаче, работал — так, как, ничего не понимая уже, полузадохнувшийся ныряльщик рвется к голубому водяному небу над головой. Едва не оглушив ее, нечто промчалось мимо, и Рият на какое-то время застыла в изнеможении; гул прошедшего напряжения еще дрожал в ней, но ей рано было успокаиваться — теперь ей надо было ринуться следом, по той же — раскаленной от промчавшейся лавы — тропе, — чтобы успеть ввести в готовящегося двойника то, из-за чего он и есть только двойник — послушный исполнитель воли человека.
— Следующего, — сказала Рият. Она не всматривалась в тело, которое двое ее слуг уволакивали под мышки. Ей нужно было спешить. Ей нужно было за оставшуюся пару часов обработать всех семерых.
— Будь… ты… про… клята, — не отрывая от Рият ненавидящих глаз, сказал один из них. Как ни странно, фраза была похожа на осмысленную. Это были первые слова, какие Рият услышала от него за все четыре года.
— И ты уверена, что это будет настоящий человек? — сказал еще один.
— Да, — ответила Рият. — Я уверена.
А когда она в очередной раз открыла глаза, впереди было небо, уже лиловое в квадратной рамке, какой обводили его стены внутреннего двора. У нее сдавило горло. Силы Хаоса сейчас беспрепятственно бушевали в ней. Четкие пределы дворика, рамки человеческого, ограничивающие небо, казались невыносимы для них. Она задыхалась, как некоторые задыхаются от беспричинного страха в тесных коридорах. Ее понесло вперед, как пылинку.
Засов на дверях показался огромным, как башенный колокол, и так же зазвенел в голове. Она захлопнула дверь, оставляя за собой непонимающие взгляды, замерла на мгновение, привалившись к стене и втягивая в себя воздух, потом попыталась шагнуть в сторону; упала, точно споткнувшись, и ее едва успели подхватить руки кого-то, неразличимого в сумеречной синеве.
Рият не испугалась. Во-первых, она никогда не боялась того, что мужские руки держали ее, и, во-вторых, она сейчас не боялась вообще ни единой вещи на свете.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она немного спустя.
— Ничего, — сказал он. — Теперь — ничего.
И вправду, он сейчас ничего не делал. Просто держал ее в охапке.
— Когда мне кто-то нужен, — сказала Рият, — я сама его зову, — И тут же добавила, смеясь: — Потом, куда ты меня тащишь?
— Куда? — Он остановился. — Куда… и может, тебе наружу надо? Тебе на ветерке поможет, а, Рият? Что же…
Бронзовая дверь у нее за спиной лязгнула, приоткрываясь.
— Спокойно, — сказал он. — Все в порядке с вашей госпожой. Все в порядке, я вам сказал.
— Когда мне нужно, чтоб мне помогали, — проговорила Рият, — я сама… сама об этом прошу.
Там, где она очнулась, вправду был ветер.
Собственно говоря, она еще вовсе не очнулась. Но уже по крайней мере чувствовала, что под ней есть нечто материальное, что-то твердое, на чем она сидит.
Но она не была бы колдуньей, если бы не восстанавливала силы достаточно быстро. И ветер тут совсем ни при чем.
Небо было фиолетовое и очень большое. Вечерний ветер вымел его почти до чистоты.
На западе над стеной города быстро темнела багровая полоска. Рият слабо удивилась, вспомнив, сколько лет она не сидела на крышах. Эта крыша-терраса, плоская и только над восточным порталом проваливающаяся вниз ступенями, обводила Храм Кэммона вокруг; а дальше был уже едва-едва выгнутый круглый купол. Как всякий город, Тель-Претва выглядела совсем на город не похоже, если смотреть сверху, с крыши. Серо-синие тумбы, воткнутые в землю на разную высоту, какие выше, какие ниже, пропадающие в сумерках, кое-где озаренные сбоку розовым светом костров. Немного южней была очень хорошо видна крыша Храма Атианы; теперь она стала розоватой и зеленой, но все равно поблескивала. Оттуда клубился по ветру дым; для Атианы жгли теленка. Точнее сказать, не для нее, а для ее львов — они любят погрызть кости. Одни только кости там и горели — сырые кости очень хорошо горят. Для самой Владычицы там горели благовония, стоящие двух телят. Как видно, в квартале Атианы тоже тревожились, — полудвойная жертва… что ж, может быть, их желания и исполнятся, и на морских путях станет свободней чуть-чуть. Когда ветер слегка качался в сторону, краешек чудовищной смеси запаха горелых костей и благоуханного кинмона задевал ноздри Рият, заставляя вспоминать о днях, «когда смешаются мир и прах».
— Так что ты там делал? — спросила Рият. — И как ты сюда попал?
— Впустили. Не бесплатно, конечно. Как вы только ходите среди этой дряни ползучей? — пожаловался он.
— Не кощунствуй.
— Н-ну… хм. Служка на воротах сказал, что ты здесь. Да я еще, пока искал, раза три совался не в те дворики.
«Это я должна понять, что он вовсе не стоял час под запертой дверью. Ну, час не час… — подумала Рият, — а малый кусочек часа точно. Уж конечно, он рассчитывал тут не на такое — на крыше — времяпрепровождение».
— Насколько я понимаю, — полуозабоченно проговорил он, — нынче вечером мы из порта не выйдем.
— А ты боялся, что я вас погоню в море на ночь глядя?
— Я не боялся, — сказал он. — Но кто тебя знает. Ты ведь на все способна, Рият.
Потом он спросил осторожно:
— А что это было?
— Пхе, — сказала Рият, подбородком сдвинув его руку со своего плеча, и втянула воздух, полумечтательно глядя в небо. — Я колдунья. Что мнe сделается.
Она все еще казалась самой себе мягкой, как тряпка. И нежиться у него на коленях было хорошо — очень хорошо.
— Это для охоты, да? — сказал он. — За эту твою усталость я сдеру кожу с их главаря собственными руками, — с неуклюжей нелепостью добавил он. Конечно, это не всерьез. Он ведь тоже знает о награде. За живого — больше в пять раз.
Может быть, еще и не до всех краев Гийт-Чанта-Гийт добежала эта новость; но в Сидалан ее уже примчала — предпоследняя — почта. Малый Совет Светлой и Могущественной объявляет… сумму увеличили сразу вчетверо. Из-за Чьянвены, наверное. Двенадцать тысяч хелков! Даже эта цифра ласкает слух. Хорошая, красивая цифра.
— Лучше подари мне ночь любви, когда все это кончится, — проговорила Рият. — Когда все это кончится, у нас будет самая длинная ночь из всех ночей, что случались на земле.
Подходили дни, когда в точила льется пурпурный сок, а небо становится хрусталем и яшмой. Скоро придет — и уж близится — сладкая, пряная осень, лучшее время года, какое бывает на Кайяне. После того как промчавшиеся бури вымоют из воздуха летнюю удушливую пыль, гладкие листья деревьев снова заблестят, затемнеет свежей проросшей зеленью трава; когда ночи будут прохладой, а дни сотканы из света; когда засветится сизым налетом на черных каплях своих виноград; когда благоуханным кинмоном станет каждая роща, а люди вспомнят опять о дыхании, жизни и любви… До этого еще нужно дожить, но неужели помечтать заказано?
— Где они сейчас? — спросил Симмэ. 
— На Острове-Рожденном-Приливом, — сказала Рият. — На Сиквэ.
«Они, — подумала Рият. — Он».
Рият намеренно оттягивала необходимость задуматься об этом как можно позже.
А собственно говоря, что произойдет, если бани Вилийас из клана Кайнуви уйдет из мира живых?
Прежде всего семья Кайнуви не поверит в то, что это случайность или вина пиратов. Рият все равно будут считать замешанной в это, а вместе с нею и правительство. Владения племянника приберет к рукам нынешний глава клана Кайнуви, бани Моакез. А поскольку Вилийас — ликтор (Рият мысленно хихикнула), он считается живущим в столице, хотя на деле проводит там разве что зимний сезон, не больше двух месяцев в году. И стало быть, это подпадает под недавний рескрипт о передаче наследства в другой округ, — и десятая часть наследства отходит в казну! Десятая часть — это порядочно.
«Но я сама — хочу я этого или нет?
С этими высокородными… Это глупо, и чувствуешь себя плебейкой, сходящей с ума по титулам. И все равно с каждым из них у меня одна и та же история. Всякий раз стараюсь доказать ему, что я лучше него, и одновременно стараюсь доказать, что я — лучше всех прочих его женщин и одновременно — что я превосходно могу без него обойтись. И всякий раз каждый из них рано или поздно, вежливо или не очень, вышвыривает меня прочь. Гордость у них, ты посмотри?
Но уж во всяком случае Эзехез меня не вышвырнет. Потому что я ему нужна. Потому что я ему опасна.
Он должен увидеть, что я могу быть опасна по-настоящему. На ярком примере».
Да ведь, в конце концов, — подумала она, — я давно согласилась его сдать. Еще тогда, когда согласилась следить за этой его поездкой. Еще тогда, когда вообще согласилась за ним следить.
А ведь могла получить его Имя-в-Волшебстве девять лет назад, запросто. Ну пусть не совсем запросто, все равно почти год пришлось бы считать. Но могла. И в голову даже не пришло использовать нашу связь для этого. Хотя, конечно, чего мне было считать этого рохлю для меня опасным.
Да, кажется, мне и впрямь все равно. Слишком много с тех пор пришло и прошло, слишком много переменилось. Пускай.
Тем более что уж он-то никогда не залезет в Храм Кэммона в надежде урвать у меня полчаса, всего лишь из-за того, что якобы высокопоставленные женщины — такие, как я, — любят, чтобы за ними гонялись, совершая решительные поступки. Всего лишь из-за того, что я дала понять мимоходом; мол, не держу на него зла».
— Ты что это делаешь? — сказала Рият, впрочем, не сопротивляясь.
— Ты всегда охотишься, колдунья. Всегда охотишься на кого-нибудь или на что-нибудь. Но вот нынче — дичь сама идет под выстрел; остров Сиквэ, а? Посмотри-ка? Как Все складывается, — ты уверена, Рият, — ты уверена, что хочешь ждать аж до тех пор, пока все закончится?..
— Я ни в чем не уверена, — отвечала Рият, смеясь. — Я даже не уверена — ты вот это или еще один предок приполз посмотреть на нас…
— Где?! — охнул Симмэ, оборачиваясь. Наверняка его жаром окатило, когда до него дошло, что все это время змея, забравшаяся на крышу погреться на солнышке, была здесь, у них под боком.
Камни, раскаленные за день, еще грели. Змее не хотелось уходить. Пошипев немного, она опустила голову и опять распласталась на камнях; Рият хоть и не видела ее, но не сомневалась, что сейчас та вновь развела ребра в стороны и лежит, уютно-плоская и широкая, как лента.
Зато она видела Симмэ, который все еще стоял в растерянности (подхватился, даже опрокинув Рият, когда змея зашипела); уперев руки в колени, она смеялась — негромко, но по возможности обидно.
— Ты вправду — из Змеиного Народа? — оскорбленный, сказал он наконец.
Рият откинула рукав верхнего черного платья — светло-зеленый рукав одного из нижних платьев, такой же широкий, засветился в темноте — и протянула ему руку. Правую. Все равно, правую или левую. Это был известный жест — жест близости. Еще, бывает, к этому нижнему рукаву, оказывается пришпилена ленточка со стихами, хочешь — сорви ее и прочти то, что твоя любезная не решилась при людях — или вслух — тебе сказать. У Рият не было сейчас, как это называется, «стихов в рукаве». Но все же Симмэ из клана Калэви поддался на этот жест примирения и, хмыкнув, помог ей подняться.
Калэви — такой клич только и годится, чтобы пугать воробьев. Когда-нибудь, под старость может быть, он станет начальником округа; но уж Хранителем Кораблей точно не станет никогда.
«Это хорошо, что мы с ним переспим, — подумала Рият. — Телесная близость открывает Защиту-от-Колдовства для любовника; ведь Магия действует на То-Что-Близко-Человеку, и тем легче, чем ближе это человеку, а тот, с кем ты сходишься в любви, уж конечно, становится близок тебе. Как в магическом смысле, так и в прямом. Нужно будет потом прочистить ему память, как и моим слугам. Насчет этих демонов — вдруг он все-таки видел что-то, или слышал через дверь, или догадывается о чем-нибудь. Небольшая Иллюзия по ключу „видеть" — тихо, мирно и быстро. Ежели у меня будут такие „ворота" — как сказанул нынче этот кормщик, — я сделаю Иллюзию Памяти так, что он ничего не заметит. Да, это хорошо, что мы с ним переспим», — но она не собиралась обманывать себя: она знала, что это ей будет приятно и просто так, само по себе.
Рият хотела думать об этом и потом, ночью, во сне. Но ей приснился корабль, на который она слишком много смотрела в нынешний день, корабль по имени «Бирглит».
Наутро она опять смотрела на этот корабль, бродя подворику из угла в угол, не в силах усидеть на месте. «Предсказатель? — с яростью думала она про Симмэ. — Дичь сама… под выстрел!» Ей нужно было именно это — понять, куда «Бирглит» идет.
Еще до рассвета, проснувшись, она почувствовала: что-то случилось. Ветер переменился.
Ветер теперь задувал с юга.
Наконец она поняла: «Бирглит» и второй корабль, что шел с ним, повернули вместе с ветром. Теперь они направлялись опять к Кайнумам.
Как видно, он действительно избрал для охоты перегон между Тель-Претвой и Тель-Корой. Невидящими глазами Рият глядела в страницу привезенного с собою фолианта, где выписаны были Места-в-Волшебстве южных островков Кайнум. Рядом колонкой тянулись варианты сочетаний слов, какими обозначались эти Места. Место-в-Волшбе, как и Имя-в-Волшбе, — это ведь не слова, а лишь знаки, к звукам людской речи не имеющие отношения; чтобы дать один из вариантов Отражений, колдуны трудятся годами; Рият удавалось это с Именами, да и то только для людей, а насчет Мест — приходилось поступать так, как всякая Прибрежная Колдунья: отыскивать все Места-в-Волшебстве, кем-то когда-то вычисленные, и все их Отражения, кем-то когда-то сказанные, и учить наизусть. Она читала и слышала — и это было похоже на легенду — об императорах великого Вирунгата, выдававших Отражение сразу, только взглянув на Имя-в-Волшебстве… Места Кайнумов она уже запомнила. Она думала о другом: «Ни одного подходящего клочка суши южнее Кайнумов? А ведь здешним галерам не обогнать „змею", идущую в попутном ветре, тем более такую „змею", как „Бирглит".
Да, но ведь „Бирглит" идетне напрямик. Сейчас она описывает длинную дугу: сперва от Сиквэ к побережью, чтобы затем идти вдоль него, высматривая „купцов", что и вовсе жмутся, ища защиты, к самому берегу; и потом, к вечеру, — обратно в море, к Кайнумам, чтобы заночевать на них, — конечно, если не найдется дела на ночь. Именно в таком плавании, только в обратном направлении, провела „Бирглит" предыдущий день, и галеры будут идти прямо вдоль берега, и к тому времени, когда они смогут попасться на глаза, „Бирглит" должна быть уже увлечена погоней и уйти на запад. И я смогу опередить их. Может быть, на полчаса, но смогу». Она позвала двойника-кормщика, и по его тоже выходило, что Рият успеет.
Как она летела по волнам, дарда по имени «Синтра-щеки»… О дардах тогда говорили, что хорошо построенная дарда — единственный корабль, способный обгонять ветер…
Рият даже какое-то время плыла на ней, чтобы проверить в последний раз, так ли все хорошо. Но все было и впрямь хорошо. «Девчонка из Синтры» была вправду синтриянка, истинная синтриянка. И двойники на ней работали как двойники, лучшего слова не подберешь. Рият ходила по крошечной, короткой палубе, и они не обращали на нее внимания, хоть и не натыкались. Давешний кормщик стоял, сжимая свое весло и негромко командуя; он был по-другому одет, тоже цветасто, но горбонос по-вчерашнему.
— Эй, — негромко позвала его Рият. 
Он обернулся.
— Кто ты? — спросила Рият, проверяя все лишний раз.
— Ты создала меня, чтобы я помог выловить дурных людей на быстроходном корабле, госпожа, — сказал он.
— Что ты должен делать? — спросила Рият. 
Он объяснил, что должен делать.
—  Ты полагаешь, что сможешь сделать это? — сказала Рият.
— Мы-то их уделаем, госпожа, уж будьте спокойны, — сказал кормщик. Эту залихватскую фразу он произнес ровным, равнодушным голосом.
«Топорная работа, конечно, — морщась, подумала Рият. —  Ну и не все ли равно. От них ведь не требуется, чтобы они были в разговоре похожи на человека. С кораблем они обращаются как люди, и больше от них ничего не требуется».
И вообще, было бы кому увидеть, какой топорной работой она пробавляется. Увидеть-то некому, и, выполнив свое задание, эти создания рассыплются — земля к земле, вода к воде, ветер к ветру, и тогда вообще никто ничего не узнает. Пусть гадают, откуда Прибрежная Колдунья взяла второй экипаж для «Синтра-щеки». На то она и колдунья. Разве что у настоящих матросов и кормщика сегодня в кабаке — или где они там —  побаливает голова.
Рият попыталась вспомнить, кто это перед ней — кого она обратила в кормщика. Но не смогла. «Не все ли равно», — подумала она.
Вскоре она пересела на головную галеру, а «Девчонка из Синтры» свернула и стала быстро удаляться на запад. Она, конечно, сейчас не обгоняла ветер. Но она была синтриянка — синтриянка до последнего ребра и до последней лесочки в обшивке, и волны гибко расступались перед ней.
«Я верю тебе, Синтра-щеки», — почти с нежностью подумала Рият.

ПОВЕСТЬ О КОРАБЛЯХ

По любым расчетам — они должны сейчас быть на подступах к Моне. На Сиквэ они стояли совсем недавно. Самым поздним их следам здесь было около трех часов; любой мало-мальски опытный охотник сумел бы это определить. У Гэвина сводило челюсти от мысли, как они были близко. Помедли они на Приливном Острове еще с час, и он бы еще смог увидеть верхушки их парусов.
Если они ушли с Сиквэ так поздно, то на ночь останавливаться не будут — негде. Но и без того Гэвин не собирался сегодня спать. И в беспамятство, как под скалою Балли-Кри (позорище!), проваливаться тоже не собирался. Да он уже и не смог бы этого сделать. Нетерпение жевало его своими тупыми челюстями, глотало и отрыгивало опять, как корова жвачку. Все эти дни — пока пугал каменным своим видом собственную команду, пялясь на Метки, замершие в своих гнездах в сундучке, — а часто даже и тогда, когда Меток не было у него перед глазами, — он был не Гэвином, сыном Гэвира, а четырнадцатью этими кораблями, и был на один дневной переход южней, и его четырнадцать штевней рубили волну. Ярость приковала его к этим кораблям, как невольника; а он и не пытался порвать свою цепь.
Он был каждым из четырнадцати кораблей, идущих на юг. Их скрипом, рысканиями, влажным пятном течи «Жителя фьордов», изношенными кожаными манжетами в весельных портах однодеревки Кормайсов, которые захлестывала вода. Человеком на этих кораблях он не был — о нет. Это наваждение касалось только штевней, и килей, и палубных настилов, и бортов.
Быть этими кораблями получалось много легче, чем Гэвином, сыном Гэвира. Чтобы быть Гэвином, требовалось ходить, дышать, помнить, — а не просто, покорствуя рулю и парусу, бить штевнем по волне. Нужно было чувствовать боль от своей злости и обиды, — потому что ведь и злость тоже, а не только обида обжигает того, кто носит ее в себе. И главное, нужно было думать о будущем, — о том, что ему, Гэвину, делать в этом будущем. Вот что оказывалось мучительнее всего. И не потому, что он ничего не мог придумать, — а потому, что мог придумать слишком много. Стоило только приотворить дверь воспоминанию о том, что все-таки он Гэвин, сын Гэвира, а не плавучие деревяшки, — мысли врывались дерущейся и орущей гурьбой, и все они были невероятно ярки, натуральны, полны смакуемых подробностей, и каждая дергала в свою сторону, и каждая напрочь исключала множество других. И в результате ни одну он так и не смог додумать до конца.
Ох, каких только мыслей не было среди этих, недодуманных. В тот день на Кажвеле броня правил и разума все же расплавилась на нем и стекла на землю, Гэвин шагнул прочь из этой никчемной лужицы и не заметил этого.
Больше он не сдерживался и не загонял себя в «имо рэйк киннит», как в тюрьму, — и если бы какая-нибудь случайность, наконец-то толкнув его, позволила бы ему почувствовать хоть какой-то из своих порывов оформленным до конца, остановить этот порыв было бы уже нечему. Страшно быть рядом с таким человеком. Но самому быть таким человеком — еще страшней.
И потому Гэвин — наверное, не своей волей, а волею того неразумного и мудрого, что незаметно для человека всегда живет в нем, — то и дело ускользал к тому, чтобы быть четырнадцатью кораблями, идущими на юг.
Он был ими всю эту ночь, и ночь была очень длинна.
Вскоре после рассвета «Крепконосая» вскрикнула, и Метка ее вскрикнула тоже. Гэвин, прищурив глаза на этот скрип, вынул ее из ларца, чтобы рассмотреть. Трещину на знаках мачты он увидел сразу, а потом и пробоину. «Я так и знал», — обычно говорит людям злорадно-приятное чувство, пришедшее к нему тогда. Ради этого ему пришлось вернуться на Сиквэ. И вернуться к Гэвину, сыну Гэвира. Он даже представил себе лицо Хюсмера, каким оно должно быть сейчас. Что-то в этом лице было такое, отчего Гэвину захотелось его ударить.
То есть ему почти захотелось, но прежде, чем до этого успело дойти, он уже думал о «Крепконосой».
Маленький упрямый дятел. Немного прямоваты линии кормы, отчего она теряет в скорости, особенно на кормовой качке; очень не любит струи следов от идущих впереди — сразу начинает рыскать с курса; зато быстро поворачивает. Все ее раны и приключения, о которых Гэвин слышал когда-нибудь, мигом пронеслись у него в уме.
Очень уж неожиданно все получилось, и у пробоины слишком четкие очертания. Похоже на таран, но не таран. Никто не таранит вот так, с носа, — потому что почти верный промах. И форма пробоины не та.
Потом он догадался насчет остатков полосы задержки, и на мгновение лицо его изуродовала усмешка.
Значит, конец маленькому дятлу. Гэвин медленно стиснул Метку в кулаке. До него дошло насчет кайянского берега неподалеку и острова Мона, глядящего на всю эту картину. Но он не желал представлять, что бы он сам делал сейчас на месте бывших своих капитанов. Ему не было до этого никакого дела. Он опять уплывал от самого себя туда, на юг, в те корабли.
Но почему-то из них больше всего чувствовалась ему «Крепконосая» с ее пробоиной в левой скуле и с мачтой, нелепо болтающейся с правого борта, едва держащейся на отщепе. Потом ее, похоже, отрубили, освобождая корабль. Метка все еще была у Гэвина в правом кулаке. Его ладонь и пальцы чувствовали скользкие подтеки, расползающиеся по ней, и потому Гэвин знал, что происходит с кораблем. Маленький упрямый дятел. И — прилив.
Он ничего не мог с собой поделать. Он слишком любил корабли.
Он был «Крепконосой» все то время, покуда прилив ломал ей скулу, и потом бревно, на котором она «висела», уперлось в доски, какими заложена носовая оконечность — неудобное место, если там скопится вода, и прилив перестал поднимать однодеревку, поднимая только волны, а потом вода вдруг хлынула в нее через борта, и «Крепконосая», перекосившись направо, ухнула вниз, и ребра ее треснули, высвободив бревно из своего захвата, — и еще через несколько мгновений умирание корабля наконец прекратилось.
Она уходила все глубже и глубже, и скользкие слои плесени покрывали Метку один за другим. Дно, наверное, было каменистым, и, столкнувшись с ним, она сломала несколько ребер, уже в последний раз. Потом Гэвин снова оказался на Сиквэ, в каюте своего собственного корабля, а не в душе чужого. Сидел на двух штуках гезитского тонкого сукна (будущие наряды кому-то на свадьбу… во всяком случае для этого они предназначались когда-то); а рядом, еще на чем-то — единственное место, где удавалось поставить более-менее ровно, — ларец с Метками. И обнаружил неожиданно, что от слишком длинной недвижной позы в повороте и его тоже словно насадили боком на кол. «Вот так-так, — подумал он. — Уже разваливаюсь». Здоровье в его глазах было незаметным и само собой разумеющимся, а слабость — чем-то вроде преступления. Отчего он резко повернулся (кол у него в боку от этого движения словно сломался, войдя в поясницу одним обломком и под ребра — другим) и одновременно услышал какое-то странное изменение в мире вокруг.
Это изменение не было рассветом — он знал, что сейчас рассвет, потому что знал, что у берега Моны сейчас прилив. И это не были волны, покачивающие «Дубовый Борт», — волны были уже довольно давно.
Запах. Свежий морской воздух, который задувало в щель над дверью.
Южный ветер.
Потянувшись вперед, Гэвин накрыл крышкой жирник, а потом — так же левой рукой — закрыл и ларец, уже в темноте.
Потом он полез наружу, и было это очень здорово похоже на то, как выползает волк из своего логовища, переливаясь прямо из движения, которым он ползет, в движение, которым потягивается, — потому как в логове ему потянуться негде.
Несколько мгновений Гэвин жмурился на утренний прекрасный свет, закинув голову, — шею тоже ломило. Заметил, что Метка все еще у него в руке. Где-то совсем рядом морская дева оглушительно хлопнула по воде хвостом. С неба вопили поморники. За кормой у корабля, на террасе бухточки, обнаженной отливом, явственно слышались людские шаги; а еще дальше — голоса. Шаги — это не сторожа, потому что сторожа возле носовой сходни, а голоса — это люди, благополучно спавшие эту ночь, в отличие от сторожа и от своего капитана, и шаги (Гэвин не прислушивался, но он просто очень хорошо знал эти шаги) — это Пойг.
Все еще опираясь локтями на крышу своей каюты, Гэвин повернулся налево, где беспечально вставало солнце. Мрачный Пойг, почесывающий бороду, оказался у него перед глазами довольно-таки неожиданно для себя — тот побаивался даже, вдруг придется напоминать Гэвину, что вот-вот пойдет прилив.
Остановившись, он зачесался еще энергичнее — больше от растерянности. Потом, все еще морщась, опустил руку, — вздохнул, разглаживая вздохом бороду и выражение лица, — и заложил обе ладони за пояс, плотно расставив ноги на скрипучем розовом песке. Они с Пойгом были сейчас на таком расстоянии друг от друга, что можно не повышать голос, разговаривая.
— Хорошее нынче утро, Пойг, — сказал Гэвин. Ему казалось, что он сто лет не слышал, как кричат поморники.
(«Ясное нынче утро, Пойг». Эти слова имеют несколько значений для моряка.)
— К полудню, я думаю, уже заоблачнеет, — сказал Пойг. — Ветер.
— Да, пожалуй, — согласился Гэвин. — Это он вовремя переменился. Как раз для нас. Поворачиваем пройтись еще раз вдоль побережья.
Пойг (который сейчас думал почти непрестанно об ушедших кораблях, за которыми они все время держатся в одном дневном переходе!) какое-то время помолчал, а потом сказал неторопливо:
— Если вдоль побережья — тогда, конечно, попутный. 
Голос его был суровым по-прежнему. Что же до сердец, то капитанам иногда лучше не знать, чем у их дружинников заняты сердца.
Выпрямившись, Гэвин шагнул вперед по палубе; потом поглядел на свой правый кулак и выбросил что-то в море. В то утро, хотя Фаги исправно стоял у руля, Гэвин заходил в каюту (взглянуть на Метки) всего два раза. За остальное время он обошел корабль сперва по левому борту до носа, а потом по правому обратно. На то посмотреть, на это обратить внимание. С одним заговорить, другому приказать, у третьего просто спросить, почему вот то-то и то-то именно так, а не иначе. Во имя Лура Смеющегося! Да они ведь чуть не успели забыть, что на судне у них есть капитан… и капитан у них был, между прочим. У них был такой капитан — они жизнь за него готовы были отдать в любую погоду! И вовсе не только потому, что так положено, и не из-за одной его удачи, и если он думает, что только из-за удачи, — плохо же он знает своих людей, эх, Гэвин, Гэвин, Гэвин Морское Сердце, сердце которого знает море и корабли, и больше ничего…
Но о «Крепконосой» он так ничего никому и не сказал.
«Проклятье», — думала Рият. Пленник сидел, обхватив колени, под бортом с правой стороны «Бирглит» у самой кормы. Единственное место, где можно быть, почти никому не мешая. Вид у него был такой — то ли дремлет, то ли не дремлет, не разберешь. Во всяком случае перебираться оттуда на другое место он не намеревался. И оттого единственный ракурс, в котором Рият могла его взять так, чтобы на картинку попадала и часть берега, — получался таким образом, что часть эта была очень коротка — ограничена с одной стороны высокой кормой и парусом — с другой. Рият не настолько хорошо представляла, как выглядят эти горы на взгляд с моря, чтобы ей было легко ориентироваться. Она боролась с соблазном позвать на помощь здешнего кормщика — она не хотела, чтобы раньше времени узнали, к т о сейчас на борту «Бирглит». Даже Симмэ вчера она показывала одну только «Бирглит» — издалека.
Разозлившись уж совсем, она пошла на крайность, бессмысленную к тому же. Попыталась убрать с картинки парус. Иногда у нее это получалось — раздвигать стены и вскрывать крыши — но только иногда. И всегда ненадолго. И если хорошо сосредоточиться.
Нет. Не выходит. Качка отвлекает.
Но она все равно терпеливо отмечала номера Мест, мимо которых проходила «Бирглит». Сорок восемь. Сорок семь. Сорок шесть. Потом она назвала приблизительно расстояние до берега.
— Ты слышишь?
— Я слышу, госпожа, — сказал ей голос с «Синтра-щеки».
— И мы на сорок четыре.
— Мы тоже.
Он был кормщик. Пусть и двойник, но кормщик. Рият понимала, что он лучше нее может определить момент, когда начинать.
— Теперь поворачиваем, — услышала она. — Идем показаться ему на глаза.
Гэвин, забравшись на корму «Дубового Борта», сказал кормщику:
— Может, отдохнешь пока?
— Можно и отдохнуть.
Он отдыхал совсем недолго. Дозорщик на мачте «Лося» вдруг гаркнул:
— Парус! — Голос у него был удивленный. — Назади-влево, на шестьсот!
В ту сторону он оглядывался, собственно говоря, разве что из чувства долга. И вот на ж тебе.
«Лось» опять шел мористее, оттого там и увидели этот корабль, а на «Дубовом Борте» — нет.
Капитана звать не пришлось — капитан и так сидел на корме. И печальный был какой-то капитан в это утро, надо сказать. Естественно было предположить, что корабль — если уж они его раньше не видели — приближается к берегу и вскоре можно будет его лучше рассмотреть. Но вместо этого немного спустя дозорщик гаркнул, перегибаясь вниз:
— Уходят в море!
Это уже что-то значило. Чтобы вот так, мелькнув на несколько минут, снова уходить под горизонт, нужно было идти почти с той же скоростью, как «Лось» или «Дубовый Борт», и при таком же ветре. Это уже что-то говорило — про корабль и говорило хвалебными словами. Либо опять земляков повстречали, либо почта. В любом случае — если это добыча — к берегу этот корабль уже не успеет проскочить, поскольку охотников здесь двое.
Капитан, как уж сказано, сидел на корме.
— Давай, — сказал он сигнальщику. — «Вижу гагару», ну и дальше.
—  И «прошу поворот»? — уточнил сигнальщик.
— Нет, — не поглядев на него, ответил Йиррин. Поэтому у Гэвина был выбор — проводить своего спутника либо предоставить ему одному выяснить, что там такое.
На какое-то мгновение Рият (мысленно) застонала от бешенства, видя, что «Бирглит» продолжает свой путь, тогда как на другом корабле переносят парус.
Но немного спустя и «Бирглит» тоже повернулась и подняла на борт плавучий якорь.
Если не ожидают долгой погони, канат лодки в таких случаях просто сбрасывают в воду. Потом вернемся — подберем, и если ее тоже подняли на борт, теряя время… Нет, не будем строить предположений.
Тем более что «Дубовый Борт» очень хорошо умел наверстывать потерянное.
Люди, возившиеся с лодкой перед кормой «змеи», уж конечно, не стали бы обходить бани Вилийаса, если бы им предоставился случай наступить на него. Поэтому ему волей-неволей пришлось встать и перебраться на другое место. К тому же в любом случае он пробудился бы сейчас от своей полууглубленности в себя, полудремоты; жизнь этого странного корабля, по которому он бродил, на невнимательный взгляд, вольным пассажиром и беззащитным пленником, — на деле, все больше затягивала его. Не надобно большого ума, чтоб догадаться, что происходит; это была погоня, а не побег, поскольку люди вокруг смотрели вперед, а не оглядывались.
И достойный плантатор и ликтор тоже перебрался к левому борту корабля, туда, где кончаются гребные банки и где теперь парус не закрывал вид моря впереди. Его любопытство было почти болезненным. «Надо же, — подумал он, — этот, беловолосый, оказался пророком. Нашелся-таки здесь еще один идиот, который тоже спешит».
Отчего-то мысль о возможности встречи с еще одним северным кораблем или тому подобное не пришла ему на ум. Возможно, это просто выдавали себя его тайные желания. Во имя благих богов, до чего же неуютно быть идиотом в одиночку.
Чем-то это донельзя смешно напоминало вот такое же медленное-медленное путешествие Гьюви Хиджары две ночи назад. Только того несло с носа к корме корабля, наоборот.
Собственного раба бани Вилийас давно уже потерял из виду. Тот пытался заслужить снисходительность своего господина всевозможными способами, и некоторые из этих способов приводили к нескольким совершенно излишним перемещениям по кораблю.
«Дубовый Борт» пока был еще слишком далеко от встреченного паруса, чтобы его можно было увидеть с палубы. Даже и с мачты дозорщик его увидел лишь некоторое время спустя.
Они сходились под не очень узким углом, поскольку тот корабль шел на северо-запад, а «Дубовый Борт» и «Лось» забирали больше в море. Когда до паруса было где-то пять сотен длин «змеи», дозорщик с «Лося» сказал определенно, что он «пестрый, как сорока». И описал форму, и даже заметил, что видимость сейчас такая, что можно и о размерах судить, почти не боясь ошибиться.
— Малявка какая-то, — сказал он.
А чтобы в море так хорошо было видно, нечасто бывает, во всяком случае здесь.
Южнее, там, где дует вечный ветер-ровняк, это ничего не значило бы. В здешних водах — оно уже значит. Потому что говорит о погоде на ближайшие два дня.
Как всякий кормщик, Коги, сын Аяти, первым делом подумал о ней и уже потом — о корабле, с которым они сходились.
— Дарда, — сказал он. На этот раз ему никто не возразил.
Однако куда же это она идет? Если на Иллон, то кто же забирает так далеко к северу, идя на Иллон? К Кайнумам? Что почтовику такого пошиба может понадобиться на Кайнумах, забытых всеми богами? И к тому же, идя к Кайнумам с юга, обыкновенно здешние люди предпочтут пробираться вдоль берега, покуда это возможно, и лишь потом свернуть в море, так чтоб быть на неохраняемом пространстве возможно меньшее время. А дальше, за Кайнумами, — одно только глубокое пустое море до самого острова Гийт-Кун.
Если дарда идет к Морскому Коньку (так звали Гийт-Кун за очертания щедрые на прозвища северяне), тогда тоже может остановиться в Кайнумах по дороге, и такой дарде, конечно, обидно тащиться вдоль берега, где нужно все время вилять между скалами и островками, где нельзя и опасно торопиться и где вся ее знаменитая скорость ни к чему. Корабельщики могли решить, что им с их кораблем никакие преследователи не страшны.
Дарда. Тогда понятно, почему она уже почти впереди, а не «вперед-и-влево».
«Можете поворачивать», — услышала Рият.
Выйдя из шатра на корме галеры, она не без удивления поглядела на двух копьеносцев, замерших по обе стороны от полога. Кэммон Великий, какая помпа. «Сама кустодитор у меня на корабле». Здешний протектор, бедняга, чересчур мнительно относится к своему положению.
— Протектора ко мне, — приказала она.
Капитан головной галеры, поскольку кустодитор выставила его из его собственного шатра, вынужден был подыскивать сегодня себе на палубе более-менее благовидные занятия. Сейчас он восседал на стуле над люком на гребной палубе, наблюдая за тем, как гребцам раздают вино и по паре сухарей. Гребцы первого класса (которые получают не только порции куда жирней, но и надежду, что при гибели корабля их все-таки спасут, — хорошо обученные гребцы стоят дорого) толпились у него под ногами вокруг провиантора. Кроме вина, провиантор раздавал им сейчас еще и по куску мяса, гребцы второго и третьего класса ожидали у себя на скамьях, пока и им принесут порции. Похоже, пока все было мирно. Вино — такая уж вещь! —  весьма помогает гребцам двигать веслами, когда дойдет до этого дело, но коли найдется из них кто-нибудь, кому цельный напиток ударит больше нужного по рассудку, из этого может выйти драка. Гребцы третьего класса охотно цепляются к гребцам второго класса, и те и другие всегда готовы объединиться, чтобы накинуться на гребцов первого класса, паршивых любимчиков судьбы.
— Госпожа зовет вас, — сказали капитану.
Рият упустила небольшое происшествие на «Бирглит» за время этого разговора, впрочем вполне неважное, поскольку касалось всего лишь эшвена. Дело в том, что — как всегда бывает, когда до встречи с добычей еще далеко, — люди, место которым на носу корабля, в доспехи облачаться не спешили. Вся эта груда кожи и металла, уже вынутая из сундуков, из-под пайолов, сложена была пока впереди мачты. А на борту Гэвиновой «змеи» была до сих пор одна из женщин с Певкины; она теперь была очень тихая и незаметная, с тех пор как прекратила реветь, и почти уже перестала вздрагивать при виде мужчин, проходящих рядом. И вот из-за нее-то доверенный раб бани Вилийаса и оказался в неправильном месте в неправильное время.
Признав в ней соотечественницу, он принялся ее расспрашивать, потому как она пробыла на этом корабле больше времени и может кое-что порассказать о том, какие здесь порядки. Но проку от этого было мало. Вопросы ей приходилось повторять раз по десять. Женщина то отвечала (односложно — если отвечала), то молчала, глядя вниз и вбок куда-то (и когда говорила, и когда нет) неопределенным взглядом, то поднималась и переходила на другое место. И оттого, что с каждым разом она уходила и избегала его слов все энергичнее, эшвен понял, что, если не оставить ее в покое и не дать ей возможности снова забиться в какую-нибудь дырку, стиснувшись в комочек, затворившись от всего мира, — ему вот-вот удастся-таки ее разговорить. Лишние сведения, а может быть, и союзница на корабле не помешают. Полупомешанная или полностью помешанная — это к делу не относится.
Женщина в очередной раз поднялась, не дослушав его (если она вообще слушала), и пошла между скамьями, не оглядываясь. На этот раз ее донесло аж до мачты. Эшвен обогнул мачту тоже, «Дубовый Борт» встряхнулся, переваливаясь с боку на бок, — раб, сухопутный человек, опять не удержался на месте, — и его повело вперед, к доспехам, что были там сложены. Право слово, сам по себе он вовсе не желал к ним приближаться. Эти вещи были слишком северными для него. Не было это вовсе нарочно рассчитанным представлением, совершенно не было. Да и зачем, для какой цели. И, однако же, одному из «людей носа корабля» это все совсем не понравилось.
— Эй, — сказал он, наклоняя голову набок. — Тебе тут что надо? — Поднялся, отвесил эшвену оплеуху, затем приподнял его и сопроводил ударом ногою под копчик такие вот слова: — Нечего любопытничать, не про твою честь.
И все это так деловито, спокойно и основательно, как если бы у себя дома учил уму-разуму собственного работника, который вздумал бы дурно обходиться с волами, дрыхнуть в сене вместо работы, дерзить, воровать или заниматься другими, подобными же рабским, занятиями.
Бани Вилийас, вынужденный смотреть на все это, и сам не заметил, как ноги поднесли его на несколько шагов поближе. Если бы на улицах столицы подобное самоуправство — избить чужого раба — позволил себе кто-то из высокомерной «партии царства» или, того хуже, — какой-нибудь дерзец, подвизающийся на побегушках у узурпаторов… и вообще-то — всего лишь десяток дней назад, — ничего особенного из этого и не вышло бы.
Вялый протест, зародившийся в оскорбленном бани, вылился бы в разговоре со знакомыми — из тех кругов, в каких он обыкновенно вращался в столице, — шуткою насчет оскорбителя, достаточно презрительной, чтобы удовлетворить самого бани Вилийаса, и исходящей от человека недостаточно заметного, чтобы сделаться популярной или опасной. А вот сейчас его чувствам мучительно захотелось стать более действенными, мучительно — потому что они не видели способов таковыми стать.
Все, что он мог, — это стоять там, где он стоял. И если это тоже неправильное место, пусть они ему помешают.
А вот женщина — та отшатнулась; а потом вдруг захохотала. Она хохотала, опираясь о мачту, и у нее был такой вид, как будто бы она не то сейчас проснулась, не то — заснула и смеется во сне.
— О-о-ох, — сказал Пади, сын Плешивого, которому она принадлежала. — Вот непогода, разорви селезенку, что за непогода.
Это было любимое ругательство их капитана, и потому — как-то постепенно и для самих людей «Дубового Борта» незаметно — «тке кужр, ахи сана тке кужр» стало звучать у них чаще, чем другие, не менее сочные словца.
Пади подошел к своей полонянке, положил руку ей на плечо, слегка встряхнув. Та сразу замолчала и стала смотреть на него, почему-то закусив губы.
— Иди, — сказал ей Пади. — Иди давай. Не понимаешь? Когда ты только выползла сюда, эх… Ступай вон туда, под лодку. Ступай к остальным.
Она, конечно, не понимала.
— Деши, давай я ее отведу, — сказал Пади. Тот кивнул.
Бани Вилийас все еще стоял в проходе. Пробираясь там со своею полонянкой, Пади отстранил его не глядя.
Какое-то время плантатор был там, держась за скамью, а потом решительно двинулся вперед. Во-первых, его эшвена оттуда только что проводили ногою под зад, и, во-вторых, бани Вилийаса все еще словно тянула туда невидимая веревка. Убегающий от них парус все еще не было видно, и в таких случаях людям — особенно людям несведущим — невесть почему кажется, будто что-нибудь изменится, если приблизиться к нему по кораблю, на котором находишься, на несколько шагов.
И мало ли какие бродят там тигры в человеческом обличье.
Что же до тигров, то Гьюви, сыну Отхмера, за эти дни выпало столько предупреждений от носового, и даже от капитана еще один раз, что он стал бы думать о пленниках с Кайяны беспрерывно, даже если бы сам по себе не был расположен это делать. Но по крайней мере, думал он о них теперь издалека. Если, конечно, они сами к нему не лезли. Когда его сотоварищ закончил объяснять доверенному рабу бани Вилийаса дурные стороны излишнего любопытства, Гьюви ему заметил так:
— Охота тебе с ними возиться. Ты б еще поучил зуйков чулки вязать — столько же проку!
Причем он сказал это совершенно искренне, и воистину забавно то, в какие противоречия впадает сам с собою человек, пытаясь приписать одному какому-то племени или одному какому-то роду все вообразимые недостатки, от коварного хитроумия до врожденной тупости одновременно. Да, воистину забавное зрелище для каких-нибудь высших сил, если бы они были — и если бы интересовались нами настолько, чтобы смеяться, взирая на нас с небес.
— Да ну? — хмыкнув, отвечал усмешливо Гьюви Хиджаре собеседнику и указал глазами на Деши. Гьюви и сам оглянулся мимоходом. Ничего особенного носовой не делал. Сидел на чьем-то сундуке, заменявшем этому кому-то гребную скамью, и мирно смотрел в небо. Как видно, его больше всего интересовали выкрики дозорщика.
— Четыреста?
После «четыреста» последовало «поворачивают» — как видно, на дарде заметили приближающиеся паруса. И видно, корабельщикам эти паруса не очень понравились. Теперь дарда удирала прямо в море. Преследователи повернули тоже. Это были словно слова, сказанные отсюда — туда: «да, это за вами».
Собственно, их двоих для маленькой дарды было более чем много.
Но с такой верткой водомеркой лучше иметь побольше рук. Это с одной стороны, и с другой — погоня грозила затянуться, и одна из рук-кораблей может отстать. С третьей стороны, в здешних местах лучше не терять друг друга из виду лишний раз. С четвертой…
При обычных у капитанов этих кораблей отношениях между собой — четвертой стороны у этого треугольника не было бы. Тем не менее…
«Лось» заметил парус первым. Следовательно, это был его корабль. «Лось» и сейчас все еще шел чуть впереди, но «Дубовый Борт» — почти незаметно, но неотвратимо — доставал ее с каждой волной. «Лось» был хорошим кораблем, очень хорошим, но там, где нужно показать, что такое ход, — рассуждая по-справедливому, он должен был уступить дорогу.
Собственно говоря, Йиррин и собирался ее уступить. Но не раньше, чем окажется, что это неизбежно.
У какого-нибудь другого человека — почти у всякого другого — сейчас злая мысль грызла бы сердце, мысль, что Гэвин этого даже и не заметит, поскольку и неизбежность, и уступка кажутся ему чем-то совершенно само собою разумеющимся.
Если бы и «Синтра-щеки», и «змеи» шли сейчас в три четверти ветра (скажем, на северо-запад, как шла дарда до сих пор), расстояние между нею и «Дубовым Бортом» сокращалось бы довольно заметно. Ну а при таком крутом курсе к ветру — кончался полуденный час, а пестрый парус был по-прежнему на четыреста длин «Дубового Борта». Или «Лося». Теперь уже они шли наравне. Идя вполветра, дарда использовала преимущества своего паруса. Он устроен вроде бы простенько, но хитро — прикреплен одною своей стороной к мачте так, что линию, по которой он креплен, можно смещать влево или вправо, куда захочешь. На одних кораблях для этого ставили поворотную мачту, на других кольца крепления поворачивались на самой мачте, это не главное.
Главное — ветер.
С обычным парусом получается, что ветер закручивается вокруг него — и, выходит, толкает парус не только сзади, но и спереди, что совсем некстати. Поворачивая дард-парус, можно сделать так, что обтекать мачту ветер будет всегда только вдоль паруса, а стало быть, не мешая своей же собственной работе. Кое-кто говорит, что этим он, мол, тогда даже помогает — дает добавочную тягу. Просто удивительно, что из-за такого вот пустяка скорость становится на четверть больше, а между тем так и есть.
Гэвин однажды, захватив какую-то дарду, потратил целый день, проверяя на ходу это удивительное обстоятельство. После этого дарды он очень зауважал. И еще больше зауважал оттого, что именно дарда была единственным кораблем, когда-либо ушедшим от «Дубового Борта» по-чистому, а не проскочив под защиту берега или других кораблей.
Людские россказни сохранили даже имя этой дарды: «Бубенчик», почтовое судно торгового дома Идвалах, державшего свой главный стол в Доготре. Прогулку длиною в полдня она устроила «Дубовому Борту» в море Вайхл, к исходу второго дневного часа нырнув под горизонт уже в заливе Илу-Вахилат. Одно только неудобно в парусе дарды — по-настоящему он приносит пользу лишь на маленьких кораблях, где оснастку можно позволить себе совсем простую, без рея даже.
— Как они? — спросила Рият. Ее вопрос происходил совсем не от невозможности определить, что делают сейчас преследователи. Будь кормщик человеком, он, без сомнения, понял бы, что Рият имела в виду.
Не задавайте двойникам неточных вопросов, и вам не придется получать ненужных ответов.
— Держатся.
— Запас хода у вас есть? — переспросила Рият.
— Нет, — сразу ответили ей. — Но будет, если я положу корабль по ветру.
Некоторое время (очень немного) спустя Рият назвала ему место галер в море. Ровно столько времени спустя, сколько понадобилось, чтобы узнать его, выглянув из шатра и крикнув вниз, через люк, на гребную палубу навигатору. На военном флоте даже это звание переделано на хиджарский лад.
— Ну? — спросила она.
К этому времени она стала уже сама как бы машиной, задающей вопросы, отвечающей на вопросы, всматривающейся в картинку в зеркале, передающей мысленно новости, принимающей новости, очаровательно улыбающейся, произнося слова вроде: «Мы оба понимаем, конечно, как важно то, что происходит здесь…» или «Малый Совет, казначейство Малого Совета заинтересовано», и шагающей по шатру вперед-назад, яростной, бесстрастной. Еще чего ей не хватало — ожидать ответ полчаса.
— Если ты положишь сейчас по ветру Синтра-щеки…
— После поворота они смогут вас увидеть.
— Значит, иди, как идешь.
— Буду идти, как иду, — согласно сказал кормщик. — Если не перевернемся, — добавил он.
«Вроде бы ему не полагается со мной спорить», — мимоходом удивилась Рият. Но только мимоходом.
Какую-то меру самостоятельности она ведь ему все-таки уделила, составляя его, — кормщику ведь надобно было принимать самому кое-какие решения.
— Что такое? — несколько помедлив, спросила она.
— Погода По-Волнам-Узнаю-Бурю, госпожа. — В произносимых мысленно словах, так же как и раньше, словах, произносимых вслух, не было никаких интонаций — ни самодовольства, ни тревоги, ни каких-либо еще. — Волны не по ветру, зато как раз по нам. Если кувыркнемся, не обессудьте.
— Я тут ничего не могу сделать, — ответила Рият. — Иди, как идешь. И не кувыркайся.
Человек, понимающий «язык корабельщиков», понимает и морские словечки, — Рият не надо было объяснять, какая погода называется По-Волнам-Узнаю-Бурю. Далеко в море западный ветер бушует, и волны, рожденные им, добежали сюда, волны, идущие с запада, и южный ветер, недостаточно сильный, чтоб их повернуть, только вздувает стеклянную пену на их макушках. Волны, у которых расстояние от гребня до гребня таково, как и длина «Синтра-щеки», и потому, оказываясь на вершине волны, она — со своими узкими и быстроходными, рискованными обводами — всякий раз не знает, соскользнет ли с этой волны килем вверх или килем вниз, и «змеи», длиннее больше чем вдвое, могут сейчас не беспокоиться о своей остойчивости, и не беспокоятся.
Понимает ли капитан, прозванный Канмели — Зеленый Мыс, — в какой опасности убегает сейчас от него пестренький парус? Рият решительно жалела, что не может этого определить. Ее репер не давал ей такой возможности. Он сейчас был уже немного позади мачты, а Гэвин на корме, и у Рият не получалось взять его не только в лицо, но и просто в рост, хотя бы издалека.
Впрочем, она не очень к этому и стремилась. За эти дни она вымеряла, сколько локтей высоты в мачте «Бирглит», она всех людей на «Бирглит» пересчитала по головам. Но к человеку, чьи шестьдесят тысяч серебряных хелков живого веса она уже взвесила на весах своей души, Рият не приглядывалась сколько-нибудь особенно.
О нет. Она не из тех, кого интересуют уроды, евнухи, пираты или люди с пятью ногами.
Хотелось бы знать — «да, хотелось бы мне знать», — она д е й с т в и т е л ь н о опасалась, что Гэвин ее может заинтересовать.
«Держатся». Двойник и есть двойник. Конечно, держатся. И будут держаться до последнего, пока смогут. Это же Канмели. А Канмели — всем известно — после прогулки с «Бубенчиком» западает на дарды не меньше, чем мужчины всех тех мест, где она танцевала, западали на знаменитую Бубенчик, танцовщицу, в чью честь был назван этот корабль.
«Сколько я про него знаю, оказывается, а он про меня — ничего. Я для него не существую. И вот я, несуществующая, веду его, как теленка на поводке».
Ветер усиливался, и теперь больший по размерам парус «Дубового Борта» стал играть на нее. Вот и начало третьего дневного часа, и пестрый парус все ближе и ближе. Расстояние — уже триста. В очередной раз назвав кормщику «Синтра-щеки» место галер в море, Рият выслушала его и сказала, что — да, пусть «Синтра-щеки» поворачивает.
И тогда «Девчонка из Синтры», ложась по ветру, распахнула свое тайное оружие. Ее парус развернулся бабочкой, одно полотнище к левому борту, другое к правому. Южный ветер ударил в него, словно в тугой, подобный грозе, битвенный барабан. Очевидно, кормщик дарды струсил дальше идти в Волнах-по-Которым-Узнают-Бурю. Пусть пропадает премия за срочность, почта день переживет, тут самому быть бы живу. Теперь он попытается укрыться в Кайнумах, и — пусть пытается, пусть.
На повороте «Дубовый Борт» выиграл у дарды еще сто своих длин расстояния.
Но, впрочем, и «Лось» тоже.
И теперь она — дарда — была так близко, что можно увидеть с кормы, можно увидеть даже с носового настила, — и, следовательно, «люди носа» уже были там вместе со своими доспехами — то есть в них, — хотя, конечно, все эти доспехи и щиты и нужны так только, для устрашения.
Во всем остальном неприятностей можно было не ожидать, и потому пленников не загоняли никуда под палубу, ибо не предвидится боя, в котором им лучше не путаться под ногами. И потому бани Вилийас, когда переносили парус при повороте, перебрался уже вперед мачты, чтоб не оказаться там, откуда не виден преследуемый корабль. Теперь, когда его можно было увидеть, бани горел на медленном огне. Ему хотелось, чтобы этот корабль попался. По-настоящему хотелось. Может быть, у него в жизни не было прежде таких настоящих желаний.
Эта предвечная извращенность природы человеческой — которой хочется, чтобы еще кому-нибудь было плохо, если уж плохо тебе!
Разве человек властен над ней? И вообще — властен ли человек в своей жизни хоть над чем-нибудь?
В нынешней битве парусов и штевней «Лось» теперь мог сражаться только за то, чтобы не отстать слишком сильно. И Йиррин понимал это, и он завидовал сейчас Гэвину — завидовал так, как не завидовал еще никогда, — потому что тот, со своими познаниями в ремесле кормщика, но крайней мере мог бы на его месте понимать, как и почему это происходит.
— Мы обшивку совсем недавно чистили, капитан, — сказал, поглядев на него, Коги, сын Аяти. — Так что ничего, не отстанем, и «Дубовый Борт» — он таки пооброс уже. Ты не поверишь, капитан, — ракушек тех всего на полпальца — но обшивка из-за них не гладкая, и все — ходкости той уже нет!
«Капитан»! «Имовалгтан» — так назвал его Коги. Гэвин ни разу пока не называл капитана «Лося» иначе как «вроде бы капитаном», он считал, что надобно серьезно относиться к серьезным словам, и все его люди относились так, как он.
«Синтра-щеки» действительно могла бы обогнать «Бирглит» сейчас. Потому что это только так по неосведомленности кажется, что дарде нужно идти полным ветром, чтобы показать свою лучшую скорость. Сейчас — при таких волнах — ей следовало идти к ветру чуть-чуть наискось. Она этого не делала. И позволяла «Дубовому Борту» нагонять себя и отжимать все сильнее к западу.
К южным из островков Кайнум.
Туда, где ждала их Рият, будущая Взирающая на Границы в Доготре.
Галеры как раз успели укрыться за россыпью островков, протянувшихся между Джухой и Салу-кри, как острая щетка, и вокруг них, и за ними, и перед ними.
Рият как раз успела высмотреть себе подходящее местечко и на скорую руку прикинуть окружающие Места-в-Волшебстве.
Все всё успели.
Парус «Синтра-щеки» как раз вылетел из-за горизонта.
«О, иди сюда, „Бирглит“, я тебя жду».
«… Ты пришел в края смерти — и ты думаешь уйти отсюда без подарка?..»
«… Помни: я знаю, что сказать тебе. Здесь, в тишине, я тебя жду. Здесь, где тишина».
Имуноквэ.
«Прогулки по берегу в час отлива».

ПОВЕСТЬ О ПУСТОТЕ ЗА ПРЕДЕЛАМИ МИРА

С того мгновения, как «Бирглит» показала из-за горизонта гору широкого паруса и пригорок «паруса попутного ветра» впереди штевня, до Кайнумов идти ей было около часа. Рият провела это время в довольно неожиданно возникших хлопотах.
Дело в том, что Второе Сиаджа, так же как и известная вам ди-кинпур-кьяска и некоторые еще, относится к тому же виду, что Заклинания Переноса. В сущности, они различаются только тем, что Неподвижность — это не один, а непрерывная цепочка специально подобранных переносов из одного Места-в-Волшебстве в другое Место-в-Волшебстве.
Понятно, что для такой цепочки нужно точно указывать Место, с которого она, цепочка, начинается. Понятно, что все время, пока длится заклинание, его Видимое должно быть именно в том Месте, которое указано, или по крайней мере удаляться от него в пределах, в каких Второе Сиаджа все еще может его найти. У Второго Сиаджа нестрогость по Местам локтей триста в любую сторону. Это очень хорошая нестрогость, очень.
Мир устроен так, что все в нем движется; Место, определенное для какого-нибудь острова, горы или камня, оказывается спиралью, скрученной во времени и пространстве; но эти вещи можно рассчитать, и они поддаются расчету. А еще — острова медленно-медленно плывут по расширяющимся морям; горы растут; камни текут, как реки. Это так медленно, что этим можно пренебречь. А еще — люди ошибаются.
Насчет Места-в-Волшебстве, которое Рият выбрала основной опорной точкой, было написано, что это северная оконечность острова Джуха. Рият поверила, потому что ничего другого ей не оставалось. Потом она поглядела на это Место и на соседнее, насчет которого было написано, что это — южная из двух вершин острова Куанталу, и отчего-то попробовала прикинуть, какое между ними должно быть расстояние. Прикинув, она поглядела на настоящую Куанталу и настоящую Джуху. Между точками по прямой выходило в два раза меньше. Она окончила паниковать, только когда сообразила, что северной оконечностью Джухи эта точка была названа сотни лет назад, когда ею могло быть что угодно, а не обязательно плоский мыс, на котором мерзостно воняла груда выжарков из сивучиного жира, какую оставили тут зверобои, когда закончился сезон. (Хорошо хоть, ветер сейчас в другую сторону несет…)
Пришлось гребцам снова взяться за весла; Рият переправилась на Джуху и бродила там до тех пор, пока не отыскала древнюю береговую линию, и не одну, а целых три. Двадцать локтей туда, тридцать сюда, выберешь из трех неправильно, потом поставишь опорную точку в основание сети поправок — и на другом конце погрешность получается — ой-ой-ой.
В конце концов точку своего Места Рият выбрала и была почти в ней уверена. Почти. Она подумала, что так даже лучше. Потому что, если бы весь этот час она смотрела на выбранное ею море, залив не залив, образованный островом Желтая Скала, Салу-Кри, что выдается на северо-западе изогнутым серпом мыса, она бы тут определенно извелась, и еще она подумала отчего-то, что вереск начинает цвести и это красиво.
Наверное, потому, что веточка вереска, которую Рият заломила вбок, чтобы не застила вид на море, оставила на пальцах свой запах и странный вкус обещания в душе — «Дубовый Борт», идя вслед и восточнее дарды, медленно выдвигался вровень с нею; и немного вперед; и еще немного. Сзади доставал «Лось». Не надо было задумываться даже, и так понятно, что он здесь.
В виду острова Салу-Кри, кривым когтем своим царапающего море, пестренький парус, сообразив, что заперт, сложился вдвое, кивнув небу острой макушкой. Дарда скользнула влево, в островки. Но ведь не одни корабельщики, ходящие на дардах, могут знать эти скалы, как собственный карман.
«Дубовый Борт» вздохнул, кончая свой бег, и упали его паруса, и солнце, как на золоте, заиграло на щитах кое-кого из «людей носа корабля» — это те, кто щеголяет до последнего, и даже оковка щита, мятая-перемятая, битая-перебитая, все равно вычищена у них до блеска, — заиграла на мгновение перед тем, как «Дубовый Борт» нырнул в тень, и его парус, перекинутый вправо, вздулся снова под юным ветром; «змея» накренилась, входя в поворот, и углубилась тоже в путаницу проходов меж островками, только другой дорогой — между Одиннадцатым и Двенадцатым Южными; идя здесь, дарду они видеть не могли, но ведь и та не могла видеть их.
«Лось», когда напарник свернул в Кайнумы наперехват добыче, должен был оставаться снаружи —  вдруг пестропарусная хитрюга решила поиграть с ними, спрятаться в скалах, а когда и они свернут туда, потеряют ее из виду — выскочить и обратно в море наутек.
Ничего другого «Лосю» пока просто не оставалось — ему до ближайших островков ходу было еще столько ж, сколько времени нужно — как сказали бы мы с вами, — чтобы проговорить «Перечень королей» от Айзраша Завоевателя до Луаша Колокольни. А в те времена сказали бы — чтобы дважды проговорить ди-герет. «Дубовый Борт» столько времени, сколько нужно, чтобы дважды проговорить ди-герет, шел знакомым фарватером, этою же дорогой они позавчера приходили и уходили с Салу-Кри. Было тихо-тихо, ничего нет тише корабля, идущего не на веслах, а желтые острова стоят на воде, как зачарованные. Только и слыша шум волн и как поскрипывают пайолы под ногами у кормщика, который сейчас даже и не закрепляет шкот, столько ему в этом фарватере бегать с парусом туда-сюда, сейчас единственное крепление — его руки…
Рассказывают о силачах, которые могли удерживать парус целой огромной «змеи» на двадцать пар весел вообще одной рукой, и не обмотавши канат вокруг нее, а просто ладонью, да по часу сряду, — но Фаги считал, что это уж просто бахвальство, вот что.
Вообще, если кто думает, что у Гэвина в дружине все подряд были одни только герои, из тех, про кого легенды всякие рассказывают, то это, конечно же, неправда. Там были вовсе не все такие. Молодежь — «мальков», что называется, — которые в эту воду впервые отправлялись в Летнее Плавание, он в ту весну тоже в свой поход набрал. Впрочем, им просто поневоле приходилось за старшими тянуться. Как же иначе, на таком-то корабле.
И вот сейчас один из таких «мальков», Легби по имени (он как раз был из тех, двоих или троих, что возле Фаги крутились, как приколдованные, — с рулем помочь и все такое), сказал:
— Как в древние времена.
«Как во времена богов», — сказал он. Тогда люди из племени йертан считали, что, с тех пор как в Вирунгате казнили Эрбора Однорукого, из их племени богов больше не выходило.
Да, как в древние времена. Как те кормчие на могильных плитах, что ведут свои высеченные в камне корабли в страну мертвых, к Мертвому Солнцу, — Фаги принимает напор ветра на себя; а Гэвин на корме у руля; а ветер пахнет вереском, и это так похоже на вереск с курганов над Щитовым Хутором, а вот и дарда — выныривает из-за облитой солнцем скалы, слева, но «Дубовый Борт» уже занимает свое место перед входом в пролив между Куанталит и Салу-Кри.
Нам туда соваться нельзя — на вымоле, в западном горле пролива, Волны-по-Которым-Узнают-Ветер усиливаются и почти наверняка тряхнут днище о неглубокие скалы, да еще сейчас, в отлив. Но и дарде в ее лисий отнорок придется теперь идти мимо нас.
Вот она еще бежит вперед Шестым Южным и парой островков, похожих на перья; издевательский крик, которым на «Дубовом борте» теперь отводят душу, гулко откатывается, разбиваясь среди островков, а сзади ему отвечает — да, вот именно, «Лось», то есть сигнальщик с «Лося» — это было вовремя и достаточно громко.
Это для дарды — как бы предложение задуматься о том, что на выходе отсюда их тоже будут ждать. И вообще — для впечатлительных умов корабельщиков на сегодня было, пожалуй, достаточно.
Пестренький парус дарды, отвязанный, заполоскал по ветру, и та, медленно разворачиваясь на ходу, стала останавливаться.
«Бирглит» могла остановиться и еще раз, не в «ключе» пролива, а иначе, подойдя к дарде, но Рият не хотелось рисковать, вдруг почуют неладное, когда, перемолвившись словом с экипажем «Синтра-щеки», обнаружат, как те в разговоре не похожи на людей.
Дарда развернулась носом к ветру и встала. Она чуть покачивалась, но в общем тут, между островами, волны были куда поменьше.
Все.
Рият успела, хотя опасалась, что заклинание кончится позже, чем «Бирглит» вновь выйдет из квадрата поправок.
Она была щедра и постаралась захватить все Подвластное Магии в квадрате поправок, и в нескольких местах ей удалось пробить защиту, но в других сопротивление было слишком велико.
Теперь — что Остановлено, Стоит, до чего Второе Сиаджа не добралось, до того не добралось; для следующего заклинания она будет готова через четверть часа, не меньше.
Чуть заметная дрожь пробежала по кораблям — и вот в этот момент Гэвин засмеялся.
Дарда сдалась наконец — разве это не достаточный повод для смеха? Да, но все дело в том, что подобные вещи не веселили его уже давным-давно, с самой Чьянвены — Чьянвены-без-Чьянвенского-Жемчуга.
Говорили: если собственная Метка не может отыскать корабль, его нет. Его нет в этом Мире; но есть же где-то такое место, где есть все вещи, которых нет.
Несуществующее место для несуществующих вещей.
Пустота за Пределами Мира.
Перестав смеяться и выпрямившись, Гэвин услышал неподвижный руль и ременную петлю от руля, закаменевшую на его левом запястье.
Он услышал их вот как: мысль прошла через него, как порыв ветра: «Наконец-то».
Двое дружинников, оказавшихся поблизости, вдруг отшатнулись — еще бессознательно, — поспешив убраться с опасного места. Потому что их на мгновение пронизало чувство, которое бывает, наверное, у теплого воздуха в натопленном доме, когда перед ним распахивают дверь в ночной замерзший двор.
Потом случилось вот что.
Сундуки, наполненные сокровищами, вываливались из прогнившего днища корабля на песок. Берег был очень широкий, и с моря дул ветер.
«Но это же не он, — подумал Гэвин. — Не мой северный корабль. Вообще неизвестно чей корабль».
— Уйя-кья-кья! — завопила чайка, нападая. Сбитая шляпа покатилась, накрыв ноги скелета; тот лежал, полуобняв сундук, и на нем поблескивали остатки одежды, остатки внушительного секача виднелись возле руки и посредине черепа — клюв.
Что-то шумно промчалось за спиной, взрыхлив песок. Гэвина рвануло в сторону. Когда он обернулся, бык мчался уже далеко от него, бодая воздух, чтобы стряхнуть с рогов Гэвинов алый плащ.
Вслед быку проехал всадник с копьем наперевес, наконечник копья был темным, в крови, довольно свежей.
Ветер взметнул на двери циновку.
Смеялась женщина с влажными губами, ее смех сливался с лаем крошечного кудрявого зверька у нее на коленях.
Толпа, загалдевшая вокруг, не понравилась Гэвину меньше, чем ощущение отсутствия привычной тяжести на бедре.
По грязной, как деготь, мостовой шел оборванец в струпьях, жонглируя тремя обнаженными мечами, и один из них был его, Гэвина, меч.
В лесных сумерках, как туман над рекой поутру, светился единорог. Гаруга локтя в два высотой, неуклюжий, как детеныш (отвратительное создание, четвероногое, черномехое и косолапое, как медведь), подкатился ему под живот; единорожиха не оттолкнула его, а, повернув голову, с неясностью смотрела, как он сосет.
«Здесь тоже нет „Дубового Борта" — подумал Гэвин. — Здесь же нигде нет „Дубового Борта"!»
— «Дубовый Борт»! — заорал он, как будто бы его «змея» была коровой и могла отозваться.
— Би-ри-ги-ли-ит! — свистнуло что-то с птичьей головой и нептичьим телом, мелькнув над Гэвином; его когти ударились о запястье, и тотчас куст бересклета закачался за ним и за сдернутым «лучным браслетом» у него в нептичьих лапах. — На твой пояс — сыграем, солдат? Славная игра, честные фишки!
Слова — на «языке корабельщиков».
— У меня единственные честные фишки в городе? Не веришь — проверь, а, солдат?
Гэвин не расстегивал пояс — но тот уже лежал среди денег на столе.
— Где «Дубовый Борт»?! — сказал Гэвин тоже на «языке корабельщиков».
Черная тварь взмахнула хвостом, и ограда веранды осталась разрубленной, как после хорошего клинка.
Ее безлапое тело было как веретено, ее крылья сшибали людей и столики, когти на крыльях были окровавленными ножами. Навстречу ей встал Морской Старец, словно облитый доспехами, его меч заскрежетал по тварьей чешуе.
Визжащая тварь, уже без хвоста, метнулась под потолок, сбивая подносы с кушаньями, черная кровь била из нее ключом. Поблескивающий предмет вроде бочонка выдвинулся из ниши в стене; острое крыло твари наискось срезало с него макушку, и оттуда мужественный звучный голос произнес: «Зис из полис робоо, проперти оф стэйт уошинтон. Ю инфринжид…» — прервался и захрипел.
В луже тварьей крови сапоги Гэвина разлезались, как соломенные.
Там была битва, но битва все отдалялась, отдалялась…
Пошел дождь, и дождь был из пепла.
Ветер толкнул Гэвина, срывая последние остатки одежды, уцелевшей после рогов быка, тварьих когтей, ветвей потерянного леса, городского ворья, женских рук, — толкнул и покатился по равнине, на которой земля была коркой лака в трещинах, а небо — черно-багровыми тучами, в которых слабо погромыхивал гром; после столького шума здесь было — как в леднике, только вместо снега шуршал пепел.
Шуршал пепел, а по равнине брели люди — трое мужчин тащили волокушу; один внезапно повернулся и ударил соседа в горло, удар намертво, хорошо поставленный. Третий отскочил в сторону, стоял некоторое время пошатываясь, потом подошел и перерезал возле лежащего ремень, или чем там он был впряжен в волокушу, они потащили дальше вдвоем.
Острые кирпичные обломки под ногами вдруг посыпались вниз, будто в погреб.
Гэвин провалился вместе с ними, и вот здесь с него сорвали тело, здесь, где он падал, — потому что оно застряло в камнях и дальше не смогло пройти.
В тишине был только один звук — точно песок сыплется. И этот звук был страшнее всех, что были до него, потому что это сыпалось, распавшись на мельчайшие свои частички, Время.
Оно не сыпалось много времени, и не сыпалось мало времени, оттого что там, где Время распалось на мельчайшие свои части, уже нельзя этого сказать.
Подушки лап ощущают невероятную и почти забытую вещь: песок, тонкий слой песка веером на гладком полу.
Туда, куда этот странный волк нынче лезет, Гэвин и близко подходить бы не стал, нехорошо там, худо там, много хуже, чем даже во всех здешних худых краях; но что он может? Сидеть и беспокоиться. И Гэвин сидит и беспокоится.
Одним глазом, повернув голову, он посматривает туда, где вдоль по стенам из темноты скалятся своей непонятностью опасные вещи, без сомнения опасные, здесь не бывает неопасных вещей. На них следует посматривать постоянно, на тот случай, если они вздумают прыгнуть.
А вторым глазом он внимательно глядит на то единственное, что тут светится, — прямо впереди, посредине пустого пространства над гладким полом, что-то вроде голубоватой широкой ленты, свернутой причудливо в клубок и висящей в воздухе ни на чем.
Со сгибов она сыплет фиолетовым, будто искорками, а сама светится голубым, и тускло-тускло, так что освещает лишь себя саму.
Смотреть на нее — и то нервной зевотой сводит челюсти. С ней здешняя опасная берлога стала еще опасней; а этому странному волку хоть бы…
Не может быть, чтобы он не чувствовал тоже! Запахи-то!
Именно запахи раздражают Гэвина сильнее всего.
От голубой, опасной и светящейся пахнет грозой. Очень крепко пахнет грозой, и еще ощущается один запах, тоже знакомый и тоже летний.
Остальные запахи привычны. Они здесь почти везде и почти всегда, хотя они и опасны тоже. Гэвин почти не обращает на них внимания. А вот эти два, которые принесла с собой голубая и светящаяся, просто-таки кричат ему, особенно оттого, насколько они здесь невероятны.
Чересчур близко тот, другой, странный волк от нее стоит, вот чем дело. Чересчур, о, все еще чересчур.
Гэвин повернулся, пытаясь высвободить руку из ременной петли, перекрестившейся сама с собой, облегая запястье, и приковавшей его к рулевому веслу. Попытался еще осторожно, вежливо, можно сказать.
В это время по «Дубовому Борту» уже прошелестело слово «кинпур» — один сказал, остальные замолчали. Ди-кинпур. Заклятие Неподвижности.
Нелегко заметить это сразу. Разве что в это время как раз имеешь дело с какими-нибудь корабельными снастями. Кроме Гэвина, это случилось еще только с четырьмя людьми на всем корабле. Ни одного из них не прихватило сколько-нибудь серьезно. Только один, в то мгновение скручивавший канат, оказался словно бы в ловушке между этим канатом, бортом и гребном скамьей, и ему пришлось снять куртку, чтобы протиснуться оттуда на волю. Но это уж было немного потом.
Люди «носа корабля» стояли, где им и положено, они единственные на «Дубовом Борте» теперь были при полном оружии, и потому им было как-то легче, и еще им было легче оттого, что им просто полагалось стоять на своих местах, пока Деши не прикажет что-нибудь еще. Кожаный напястный браслет сделал эту ременную петлю чуть посвободнее, но кисти рук у Гэвина все равно ведь были недетские. Высвободиться он не мог. Какое-то время он стоял, словно теребя эту руку во все стороны, а потом слегка дернул ее на себя, будто мог надеяться взять мускулами.
Невесть откуда и как доверенный раб оказался рядом с бани Вилийасом, ликтором республики. — Господин, — сказал он, глядя на берег.
И Бани Вилийас только посмотрел на него и вдруг подумал о том, что никогда не плавал иначе, как в бассейне.
— Господин!
— Да ты дурак, оказывается, — проговорил, почти удивленный, Бани. — Зачем за мной следили, по-твоему? Чтоб выдать ликторское жалование?
— Они не посмеют! — едва не крикнул, побелев от страха, раб. — Они же не посмеют. Кровь князей Кал-гарва…
— После крови царей три года назад, — сказал бани Вилийас с неожиданной горечью, — они посмеют все.
Как всякий тогда на Кайяне, он был под обаянием личности Калайаса. И под обаянием его гибели. И под обаянием его родословной. И презирал его высокомерие. И считал его замыслы опасным сумасшествием, а его самого — глупцом. Что может быть глупей мятежа?
Только подохнуть здесь, не побывав ни мятежником, ни хоть кем-нибудь еще.
Постояв, Гэвин рванулся снова, сильнее. Потом еще, перехватив правой рукой чуть повыше запястья; точно это не его рука, а бесчувственное железо, и точно это не его часть, а пустое место, такое же, как его корабль. Пустоту никто никогда никуда не сдвинет — так что это только рука у Гэвина захрустела, а не петля, которая так и осталась недвижима, само собой.
Выражение лица у него было удивленно-бессмысленное, но ведь людям у него за спиной этого не видать.
Видно им было только то, как Гэвин дергает что-то все с большей яростью, как работу исполняя, и в каждый прием сильней, а каждый промежуток делая короче, потом он вдруг ухватился за борт и, похоже, пытался затрясти его, ежели б тот только поддался, потом человек уже просто рвался во все концы одновременно, а корабль заходил бы от этого весь ходуном, но кончится это тем, что либо жила у Гэвина порвется, либо рука сломается, либо еще членовредительством каким-нибудь.
И ведь все это молча, молча, понимаете. Если бы он при этом рычал, как зверь, — даже то было бы более по-людски.
Рият скосила глаза и шею заодно, заглядывая в зеркало. Ей казалось, что наступил уже завтрашний день. Нужно было теперь подумать еще, как быть со вторым кораблем, и еще много чего, ничто пока не кончилось, но почему-то она приподнялась и оглянулась вниз, где лодка. И где матросы возле нее, и солдаты — заботами мнительного протектора; охрана! Чудак — она сама себя лучше любого солдата может защитить. Что там еще? Мысленный разговор — сколько уже сегодня было мысленных разговоров — галеры скоро, скоро будут на месте. В ней было пусто, как в сухом колодце. «Наверное, — подумала она, — это просто реакция после заклинания».
Потом она еще посмотрела, как бьется Канмели. А страшно ему, наверное, сейчас.
Следовало вмешаться кому-нибудь, но на этой корме все онемели и обездвижели от того, что происходило с их «змеей», и почти настолько же — от того, что происходило с их капитаном.
Право слово, они жалели сейчас, что не ослепли и не оглохли заодно.
Если человек настолько несдержанно ведет себя рядом со смертью, вряд ли можно сказать, что он поступает достойно и правильно и что его потомкам и родственникам — если у него есть потомки и родственники — будет приятно слушать об этом во все будущие времена.
Осев на одно колено, Гэвин рванул три раза из последних сил, упираясь ногою в борт, после опустился на палубу уже совсем, привалившись боком, — как рука дозволяла, и с силой втянул в себя воздух, а больше уже не шевелился.
Фаги, кормщик, переведя дыхание, осторожно высвободил ладонь из извива шкота. «Должно было и меня прихватить, — подумал он. И еще он думал: — Хороший ты был бегун, „Дубовый Борт". Прощай, малыш».
Вот именно в это мгновение кое-кому очень захотелось заорать в голос. Кое-кому, особенно кто помоложе. Просто все остальные молчат, да и не положено мужчине орать, как свинье при виде ножа.
Никакие правила не рассчитаны на кинпур, но ведь не положено все равно.
Пойг, сын Шолта, поднимался на корму, — неторопливо этак поднимался, нельзя ему сейчас пороть горячку (казалось ему), иначе все б тут с ума посходили. Если, конечно, бессмысленного бешенства Гэвина, безобразия этого и позора не было уже достаточно.
Пойг направлялся к сыну Гэвира, но Тойми из Кровли — он был как раз один из тех двоих, кого чуть-чуть не утащило рядом с Гэвином в Пустоту За Пределами Мира, — ухватил его за руку, удерживая на месте.
— Да ну, — сказал Пойг.
— Не подходи, тоже провалишься! — рявкнул (негромко) на него Тойми из Кровли.
— Ты сдурел, — медленно и внушительно удивился Пойг.
— Кинпур, — сказал Тойми. — Там кинпур. Я еле выскочил. Легби вон еле выскочил. Там все проваливается. Правда, Пойг.
«Положение!» — сказал кто-то на гребных скамьях соседу, поскольку в это время всех занимало одно и тоже.
Никого из дружинников не пробрало, благодарность Ойссо Искуснице. «Лось» тут, рядом. «Лось» примет всех, поместиться можно, хоть на закорках друг у друга.
Никогда южные Кайнумы не были опасным местом. Вот погонялись за дардочкой, раздери ей селезенку! Стоит вон, издевается. Право слово, если ни до кого больше не удастся дорваться — хоть команде бы на ней шеи посвернуть…
Пусть даже «Лосю» придется принимать их на ходу — ничего, вплавь можно добраться, даже и в доспехах можно Добраться, если стеганые, не чешуйчатые. Но с оружием вплавь — никак. Будь время, можно — конечно — и оружие переправить; канат туда, канат сюда; да все сундуки можно было бы переправить, будь время только, долгое ведь дело, до вечера, не меньше, — если бы можно было их достать, вот в чем суть! Агли, сообразительный малый, толкнулся в дверь капитанской каюты, — она не поддавалась тоже.
Стало быть, все ценности, что за нею, — добрый путь, недолгие проводы, все равно как у Тьмы в желудке. Еще кто-то спрыгнул вниз, попытался приподнять крайний пайол, какой свободен. И когда не получилось — не удержавшись, двинул по скобе ногой. Все, кроме «носовых», сейчас без доспехов, они и большая часть оружия там, под настилами, — добрый путь, недолгие проводы…
И ведь пайолы эти — не только палубные щиты, но еще и осадные заодно. Поэтому они тоже заколдованы защитным колдовством. И даже их достало. Да что же это за колдун такой, что ж это за силища…
— Держ-жи его, ребята, — проговорил возле носа «Дубового Борта» один человек по имени Инуги. И сам, подавая пример, ухватил бани Вилийаса под бока. — Он же теперь — все наши деньги.
— Слушайте! — крикнул Ауши, сын Дейди.
И когда стали прислушиваться, все тоже услышали.
Не везло Ауши в том походе на новости. Как его прозвали тогда Зловестник, так он до самой смерти Зловестником и проходил.
К плеску волн и к той оглушительной тишине оттого, что не поскрипывал «Дубовый Борт», добавился еще один шум, не очень сильный, но приближавшийся. Шумела вода под веслами. В этот шум входили, как в волну, брызги, еще и уханье гребцов, и «тип, ти-дип» — ритм барабана, и звяканье чего-то на палубе — словом, вся грозящая музыка движения военного корабля.
В кусочке моря, видном между двух горушек острова Куантала, скользил корабль, — точнее, его надстройка посередине палубы (площадка для солдат) и высокая корма с башней. Носы у этих галер низкие, поэтому над островом не видать.
Такая галера называется гармафана — по надстройке своей посреди палубы. Не лучшее, что есть на свете; хиджарцы их на своем флоте уже повывели, но союзникам милостиво разрешают строить.
Следом вдвигался уже другой корабль — надстройка-гармафана и корма.
Потом еще один.
А чего можно было ожидать?
Работники с вилами, уж конечно, должны были находиться поблизости, спешить к полю, по которому только что прошли жнецы… Что ж, станут они рисковать, вдруг за это время дождичком их урожай подпортится?
Третьего дня мы тут были. И ничего. Окрестности Салу-Кри стали опасным местом — и сразу объявляется дарда, которая согласна нас сюда проводить. При такой охоте — что ж, разве может их быть всего трое?
Ну точно. Четвертая показывается. В ближайший пролив на юг, за Джухой, — им полтора часа ходу. Салукрийским шаром — в обход острова Салу-Кри с севера — полчаса, с того места, где они сейчас, галеры. Пока «Лось» здесь будет, пока он нас подберет — уйти уже не успеет. Значит, драться. Здесь, в опасном месте. Где остановился — и стоишь, а не остановиться, сцепившись с врагом, уж никак не возможно.
Можно еще на берег выбраться. Это уже игра. Это будет игра, если «Лось» придет сюда, если «Лось» привезет оружие. Это будет игра надолго. До вечера; а потом еще, наверно, завтра. А у тех, кто после нее останется, все равно уже не будет корабля, который мог бы их отсюда увезти, а еще одного «купца» с кошенилью, как тогда на Майтре, никакая удача не может пригнать чиниться к берегу…
Еще «Лось» может попробовать перехватить их не здесь, а в другом месте — авось тут поблизости есть не о п а с н о е место, — ну хорошо, можно представить себе, как это будет: берут они один корабль в работу, а другой в это время всаживает таран «Лосю» в борт, а третий — в борт собственной галере, рассудив, что на ней все их люди уже все одно что мертвецы, а четвертый кружит поблизости на случай, если придется нужда в еще одном таране. Почему мы под Сиалоа-то выкрутились? Потому что поровну было и толчея — они так вертеться не умеют, друг в друга носы свои суют… Именно там, под Сиалоа, «Дубовый Борт» устроил двум галерам встречу лоб в лоб, проскользнув между ними, когда они обе уже на него разохотились, — ну так ведь это же «Дубовый Борт» и это Гэвин… А то — Йиррин.
Если честно посмотреть, все эти рассуждения к тому и сводились — «а то — Йиррин».
Будь на «Лосе» Гэвин, сын Гэвира, все бы бессмысленно надеялись: мол, он что-нибудь придумает; надеялись, может быть, просто по привычке.
После четвертого корабля новые не показывались. Довольно долго.
— Агли, — сказал Пойг, сын Шолта. — Протруби им, что мы видим. Давай.
«На „Лосе" должны знать про эти гармафаны, — думал он. — Все равно с „Лося" их увидят, но пусть уж будут предупреждены».
Агли кивнул и взлетел — одно движение — по лесенке еще дальше вверх, на «боевую корму». Там было его место в бою, возле капитана.
Среди сигналов рога не было таких, чтобы объясняться насчет Неподвижности. Теперь уже не поймешь, к худу или к добру.
— Опасность, — сказал рог. — Север. Вижу стаю. Четыре. — Это было что-то вроде: «С северной стороны четыре опасных корабля».
Потом он помедлил.
— Уходите.
И еще раз — на случай, если с первого раза непонятно, — худое эхо тут, на островах.
«Опасность». «Север». «Вижу стаю». «Четыре». «Уходите».
«Опасность». «Север». «Вижу стаю». «Четыре». «Уходите».
«Уходите».
«Уходите».
«Уходите».
Эхо.
В день, когда уйдет под воду последний клочок Мира, в бурлящей пене вынырнет величайший, бывший прежде всех, Морской Старик Дающий Острова, а рядом с ним всплывет корабль, добытый им с океанского дна, где ждал тот своего часа; и боги взойдут на корабль, Отойи — весельчак Отойи, ставший вдруг серьезным, — возьмет в руки рог, и когда он протрубит отплытие… Голос рога над пустынными волнами будет тогда так же прощален, и ясен, и так же одинок.
В молодости Отойи как-то четыре дня и четыре ночи боролся с Луром. Никто не говорил, чтобы победа в конце концов досталась богу. После этого Солнечноголовый подарил ему «солнечноголового», — первое из растений, какое стали выращивать люди для своих горшков и запасов, — кешкаль-амарант. А еще нельзя не сказать, что люди, когда он был молодым, вовсе не относились к Отойи всерьез. Не стали они относиться к нему всерьез и тогда, когда объявился на свете Гаруга-зверь, мерзкое чудище, четвероногое и черномехое, косолапое, как медведь, и пожирающее людей на их стоянках, приходящее и уходящее, когда захочет; никакое оружие его не брало, ни Вайма — топорик, ни Ориха — дубинка, и даже Киррахакай, вещее копье Анха, оказалось перед ним бессильно, — а убить Гаругу мог только проросток амаранта, вот так… «Куда тебе? — сказали люди. — Ты худого рода, слишком большой любитель плясать и праздничать и валяешь по оврагам чужих женщин. К тому же ты, наверное, плохой охотник или ленивый, если хочешь, чтобы еда приходила к тебе попросту оттого, что ты что-то там бросил в землю, а через два месяца срезал метелки с семенами». Так они сказали, и они были, без сомнения, умные люди, и, после того как Отойи убил Гаругу-зверя, он устроил пир, на котором даже и эти умные люди ели кашу из амаранта и нахваливали. А еще на том пиру Лур-Кешкаль был первым накрачеем в мире, а Отойи — первым в мире рожечником (потому как не мог же Лур и на бубне, и на роге играть одновременно), а сестра Отойи танцевала с трещоткой в руках (теперь танец Тало повторяют каждое лето Урожайные Королевы), так у людей появились инструменты для веселья на праздниках, и для защиты от птиц, разоряющих посевы, и от темных теней, бродящих вокруг селений и бросающих в дрожь…
Вот какой это бог, Отойи. А то — вестник Лура, вестник Лура… У вестников тоже есть собственные умы, и желания, и руки, и собственные подвиги у них тоже есть, так-то вот.
Закончив, Агли повернулся, чтобы посмотреть вниз; глаза — щелки, в левой руке рог, правая — уже на поясе. И — Тьма его забери, если у него не был такой вид, точно он готов отвечать за каждое словечко своего рога перед кем угодно.
«Уходите». За переданные своевольно такие вот приказы, право слово, даже и карать пристало только капитану, — если бы на корабле сейчас был капитан.
Кое-кто говаривал потом, оправдываясь: ну, мол, такой у него был вид, — я так и подумал: «Это Отойи в него вселился, а богам видней».
Все и без того полагали, что пропали, — но голос рога сказал им это вслух.
И вот что этот голос наделал с одним таким человеком по имени Гьюви, сын Отхмера.
Тот повернулся, закинул щит за плечо, разведя руками соседей, прошел к концу носовой палубы и неторопливо слез вниз. Меч он начал вынимать уже на ходу. И даже Инуги, отпустив пленника, шагнул назад, и все расступились, потому что уже все равно, и если у человека одна желчь в душе, и если он считает, что так ему будет немного легче, то кому какая разница?..
Бани Вилийас тоже понял (так ему показалось), но побледнеть как следует не успел, потому что у него была кровь, которая ленилась отхлынуть от лица, а до носовой палубы действительно два шага.
— Они вас не получат, — сказал Гьюви, сделав этот второй шаг.
Кто бы ни пытался сейчас, — колдун Неподвижности, айзро или филгья! — отобрать у них их пленников, их законную, звенящую хелками, собственность, — ничего они не получат. Такая вот разумная оболочка над настоящими чувствами сделала Гьюви чуть ли не уверенным в своей правоте.
Перед ним были оба, выпрямившийся бани и его раб, который вдруг шагнул вперед, — кажется, чуть ли не впервые в жизни он стоял в о з л е, а не з а левым плечом своего господина.
Он действительно был очень хороший раб.
— Простите меня, господин мой, —  проговорил он, полуоборачиваясь.
Судьба в образе Гьюви не выбирала — кого первым. Ей было безразлично.
Отрубить голову человеку, стоящему во весь рост, да чтоб меч в позвонках не заклинило, это непросто. Это уже почти щегольство. Рука, и заточка, и выучка, да еще немного удачи. Когда это делает мастер, оно получается с одного раза и почти бесшумно.
Но если на этом корабле не было капитана, то по крайней мере «старший носа» здесь был.
Деши спрыгнул вниз, только загудело, и если бы Гьюви Хиджара не был сейчас так спокоен и нетороплив в том, чтоб убивать, он бы, пожалуй, успел взмахнуть мечом еще раз, а так не успел.
«Старший носа» с этого корабля щеголять не собирался — он просто перехватил секиру повыше и ударил обухом сбоку; шлем лопнул не лопнул — не заметить, но Гьюви, сын Отхмера, упалне вскрикнув, как эшвен за мгновение до него.
Деши Тяжелая Секира есть Деши Тяжелая Секира. Тут уже ничего не поделаешь.
Единственное, о чем Деши жалел сейчас, что удар был немного неправильный нанесен сзади.
— Ну? — сказал он, оборачиваясь. — У кого еще ум не на месте?!
Пожалуй, ум был не на месте у всех, но никто этого вслух не сказал.
Рият обрадовалась, что не ела сегодня, потому как иначе ее бы сейчас стошнило. От страха. «Я за НЕГО испугалась, — подумала она. — Я ЗА НЕГО ИСПУГАЛАСЬ. Я — ЗА НЕГО… Кэммон Великий, ну какая же я тряпка!!!»
Она была уже почти в рабочем состоянии. И та пустота внутри пропала. (Видно, и впрямь — просто реакция после заклинания. Странно, что такого она прежде не помнит.) «Я же теперь, — подумала она вдруг, — здесь все и всех разнесу».
В опасной берлоге, где пахло грозой и вещи вдоль стен могли прыгнуть, когда не ждешь, Гэвин настороженно заворчал, приподнимаясь, и даже почувствовал, как шерсть в глухой ярости встает у него на загривке.
«Уходите».
Кто смеет без него…
И одновременно он чувствовал свое безмерное удивление этой яростью и переступил лапами по гладкому полу с какими-то крошечными выпуклостями и рассыпанным песком, а ворчание перешло в неопределенное повизгивание.
Почему у него перед глазами какие-то доски (не пахнут — странно), почему левая передняя болит, прямо отваливается, и почему, когда он шевелится, оглядываясь, какой-то человек рядом говорит ему:
— Капитан, так ты живой, что ли?
Конечно же, Гэвин был жив, раз был жив бани Вилийас. Ежели Пойг разговаривал спокойным, совершенно нормальным голосом, это вовсе не значит, что у него ум был на месте, в отличие от остальных.
— А мы-то уж думали, кинпуром тебя достало, — продолжал Пойг. И в сторону, негромко! — Ну Тойми… 
Похоже, Гэвин был сейчас самым трезвомыслящим здесь человеком. Потому что его нисколько не волновало, кинпур или не кинпур, а волновало его только то, что его странный приятель, волк, от которого столько треволнений, застрял там, возле голубой, опасной и светящейся, и все не двигается с места, точно невесть что там обнаружил; и вдруг, обернувшись, он рычит что-то непонятное… нет, это Пойг рычит что-то непонятное… нет, это Пойг говорит что-то непонятное… нет, это Пойг говорит:
— Гармафаны.
Потому что Гэвин, оказывается, успел спросить, какие «опасные» корабли. Гармафаны. Значит, у нас нет заложника. Впрочем, его все равно б не было.
Подумав о бани Вилийасе, Гэвин ощутил ту связь со своим заклинанием, которым он до сих пор мог убить пленника в любой момент. И ощутил еще одну связь.
Он просто не мог допустить, чтобы кто-то позволял себе считать «все кончено», когда Гэвин, сын Гэвира, не сказал еще своего решающего слова. Его гордость (так ему казалось) умерла бы последней из всего, что в нем было. Вот почему сейчас он был здесь, а не только там, где странный волк тычется ему в шею, словно извиняясь, словно пытаясь успокоить, мол, видишь же, со мною все в порядке, — и это приятно, даже несмотря на все худые запахи, сколько их там; там очень страшно, в этой темнющей берлоге, но Гэвин все равно остался бы в ней, потому что его другу это нужно, а он, как-никак, единственный друг у него на свете, странный или нет… «Уходите».
«Лось» мог бы уйти — потому что по тем сигналам, которые на нем слышали, выходило: «Дубовый Борт» повстречал в Кайнумах опасность, удирает сам и им советует. Опасность с севера — значит, нужно не разворачиваться (поскольку удирать против ветра не с руки), а ворочать мористее. А «Дубовый Борт», очевидно, выйдет из Кайнумов южнее или вовсе вывернет на западную сторону островов, как получится.
«Лось» шел вдоль островов, возле Девятого Южного. Там есть место, с которого видно горло пролива между Куанталой и Салу-Кри, к которому должен был идти «Дубовый Борт», чтоб перехватить дарду, и Йиррин, естественно, покуда «Лось» поворачивал, посмотрел туда. Он-то не кормщик, парусной смене командовать не его дело. В просвете среди скал мелькнул «Дубовый Борт», он был виден боком и вкось, показывая корму, и очень много странного было в том, что он здесь, и в том, что на нем не гребут; но что-то было еще более странное во всем этом, что заставило Йиррина поджаться, а еще какие-то мгновения спустя, когда Девятый Южный и еще один остров уже закрыли «Дубовый Борт», он сообразил, что Вымпелы, которые были растянуты ветром, не шевелились.
Как давеча. Три золотые птицы.
— Коги, сын Аяти, — сказал он. — Веди в проход к Салу-Кри.
— А зачем? — сказал тот, тут же, впрочем, прокричав слова команды. — Сказано же, удирай. А мне эта дардочка сразу не понравилась. Право слово, ничего не может там быть, капитан, хорошего.
— Весла, Коги, — сказал Йиррин. «Лось» шел тем же путем, что и «Дубовый Борт» перед ним. Рычали весла, потому отдаленный шум галер они не слышали. Впереди показался «Дубовый Борт». На его корме шевельнулся алый плащ — это Гэвин поднимался, чтобы посмотреть на проходящую мимо «змею» Йиррина.
Она проходила не совсем мимо — свернув много раньше. Ее нос рыскал из стороны в сторону. «Влево, Коги, — говорил Йиррин. — Вправо. Давай быстрее. Нет, подожми». У «Лося» был, право слово, совершенно обалдевший вид. «Погоди немного, — словно говорила она Рият. — Погоди. Мой напарник попался, я не понимаю, что делать, сейчас я растеряюсь вконец и допущу ошибку, и ты возьмешь меня».
Она должна была находиться здесь. Колдунья. Невежество иногда помогает больше полузнания — Йиррин когда-либо имел дело только с заклинаниями ключа «видеть» или еще «дотрагиваться» (в ди-герете), о ключе «называть» и об Именах-в-Волшебстве он только слышал, какой-либо более изощренный ключ и представить себе не мог. Слова бани Вилийаса о «колдунье, которая смотрит в Глаза, расставленные по побережью», зацепились в нем об отдаленные сведения про эти Глаза таким образом, что получалось: они нужны колдунье не только для того, чтобы вовремя обнаружить опасный корабль, но и для того, чтобы ключ «видеть» мог сработать, вроде бы эти Глаза становятся частью ее собственного тела.
А кто их знает, южан, может, они умеют и не такое?!
Но за полтора дня, прошедшие с тех пор, как «Дубовый Борт» и «Лось» спокойно ушли с Салу-Кри, никакой Глаз тут не успели бы поставить. Он попросту не успел бы приноровиться. Она должна была находиться здесь сама и сама видеть корабль, за которым охотится.
А Гэвин, уж конечно, тоже должен был подумать об этом.
А две ночи назад он бросил здесь клуб дыма со своим колдовством, так и не отпустил его (забыл, наверное); уходя с Салу-Кри, Йиррин оглянулся — серое облачко все еще стояло над распадком, где они ночевали.
Колдунья могла выглядывать его с разных мест. С Салу-Кри, Куанталы, Шестого Южного, Седьмого Южного и еще пары островков без названий; о голых скалах говорить незачем, потому как там было бы не только ей видно, но и ее.
Можно обыскать-ощупать все эти острова, маленьким клочком, не гоняя все облако, но на это нужно время. Час, если не все шесть.
Через час здесь будут галеры и множество смертей. А еще тогда — да даже и сейчас — она может быть где угодно, но не здесь.
А с Шестого Южного пахло человеком. Йиррин понял это, только уже сворачивая к двум островкам, между которыми и Шестым Южным покачивалась дарда.
Ветер нес запах человека. Это едва-едва можно было расслышать через жирную вонь от кучи на северном мысу острова Джуха, которая (вонь) обрушивалась, как камень на голову, именно здесь.
На юг от того места только Шестой Южный годился бы — с Джухи «Дубовый Борт» уже не увидать. Но на Шестом Южном она могла быть четверть часа назад, когда убивала «Дубовый Борт», или вообще раньше, по запаху (вонь с Джухи все забивает) не поймешь, нынешний или остатки… На Куанталу в отлив с Шестого Южного можно перебраться просто пешком… «Обыскивать Куанталу и Шестой Южный — полчаса, все равно к тому времени уже кого-нибудь убьют… а я не хочу, чтобы кого-нибудь убивали, корабли — они все-таки ведь неживые, хоть бы Гэвин и думал наоборот…»
«Лось» завернул за два островка, выпирающие из воды, как перья.
— Вон в том месте, — сказал Йиррин, — ты мне ее поставишь, Коги. Именно в том месте, если ты кормщик.
Тот поглядел на него, но уже ничего не говорил.
С Салу-Кри, с Седьмого Южного они там были бы как на ладони. Эти островки закрывали только от Куанталы и от Шестого Южного; и с Шестого Южного в «том месте», которое указал Йиррин, их можно было увидеть через узкий просвет между островками. Недлинная прямая, упирающаяся в западный край Шестого Южного, в самый его изгиб.
А еще их очень хорошо видно было с «Дубового Борта».
«Это же будет одно мгновение», — подумал Йиррин. Через мгновение, если «Лось» остановится, напротив него над островом Шестой Южный Кайнум, в месте, показанном замершей «змеей», как пальцем, сгустится облачко, до этого распущенное так широко, чтобы быть прозрачным и незаметным и чтоб она не могла догадаться и сбить заклинание своим колдовством.
Это же будет одно мгновение. А Гэвин живой, значит, врут все эти россказни про то, что корабль и капитан обязательно вместе…
А если не врут — значит, не врут.
Она не может не поддаться на соблазн. Два остановленных корабля — это куда интереснее. Иначе с нами придется провозиться долго; а так — им можно будет и не пачкаться в крови даже, подойти и с безопасного расстояния упражняться со своими катапультами да арбалетами в стрельбе по неподвижной цели, пока стрел хватит…
А Гэвин не может не догадаться. Когда с человеком целый год по ночам, перед тем как заснуть, крутишь-вертишь обстоятельства задуманного дела (эх, Чьянвена!), уже знаешь, как он думает.
— Спускайте лодку, — сказал Йиррин.
Он был почти уверен в том, что закончить это уже не успеют, и почти ошибся.
А потом он услышал, как открывается дверь в дышащий зимою двор из натопленного дома. Это опять было совершенно невозможно по законам колдовства. Йиррин тоже этого не знал.
Прибрежная Колдунья поздравила себя с тем, что просчитала поправки для всех островов, скал, скалишек и островишек в месте будущей работы. Иначе сейчас было бы трудно не ошибиться с Местом — для «Дубового Борта» она определяла расстояние по угломеру, поскольку знала высоту его мачты, а этот корабль не предоставлял ей такой возможности.
Потом она приподнялась с земли и удивилась тому, как странно вокруг темнеет.
«Ах, будь я проклята!»
Рият уже было открыла рот, чтобы вышвырнуть отсюда этот дым туда, где змеи на небо заползают, но сообразила, что именно этого ей делать и не следует, потому что переводить дыхание ей теперь никак нельзя.
Она вскочила и сорвалась с места — бегом, на юг, против ветра.
Количество Порядка, расходуемое в единичном акте Управления, обратно пропорционально взвешенному среднему от вероятностей элементарных событий и прямо пропорционально факториалу числа элементарных событий, то есть частиц… Эта Кейн! Не могла она говорить, как всякий вычислитель, «вращаемо колесом» — обязательно у нее получалось какое-нибудь «прямо пропорционально»!
«Факториалу», — думала Рият. Как будто бы именно в этом слове, в звуках, составлявших его, заключалось спасение.
Облако следовало за ней, как привязанное. Поэтому было незаметно, как темнеет в глазах.
Она слишком много лет не ныряла за осьминогами. Но все равно была уверена, что сумеет справиться с дыханием. Факториалу!
Кто бы он ни был, тот, кто преследует ее в этой гонке, он убивает сейчас себя. Он гонит слишком много дыма и гонит слишком быстро. Он уже должен был надорваться. Это все просто невозможно. Да человек же он, в конце концов. Рият не думала об этом — думала она только о «факториале» и делала это уже в сто восемьдесят второй раз.
На сто восемьдесят третьем она споткнулась и полетела вперед, успела подставить руки, изумившись этому, а успела потому, что склон был довольно крут и голова пришлась ниже, чем ноги; все же Рият расшиблась, но попыталась вскочить сгоряча, запуталась в платье, упала опять, горло у нее уже разрывалось, и все уже было бесполезно.
Заминка этих нескольких мгновений была для нее гибелью, а для Гэвина жизнью.
«Это несправедливо», — подумала она и всхлипнула. «Дубовый Борт» заскрипел, отзываясь на удар очередной волны.
Гэвин этого не услышал. И еще один корабль — капитан его не услышал тоже — ушел в этот миг из Пустоты За Пределами Мира, сквозь которую он летел в очередном прыжке бесконечной пляски времени и пространства, и пляска прекратилась для него, ибо музыка перестала играть, отзвучав всего четвертую часть того времени, которое нужно, чтобы проговорить ди-герет. И еще один корабль, о котором нам известно, и сколько-то других, о которых не известно ничего. Страшные пляски времен, в которые живут боги, не кончаются так мгновенно, как заклинания.
Выражение лица у их капитана было тупо-бессмысленное, и на этот раз можно было его разглядеть.
Он не сказал, что колдует; не сказал вообще ни слова после того, как спросил про гармафаны. На этот раз он сидел, как селось, покуда сползал на палубу с расширившимися, как от боли, глазами, привалившись спиной к фальшборту и разбросав ноги в стороны; да, так и сидел, с опущенной нижней челюстью и сдвинутыми немного бровями, и даже отвратительная, тупоумная ухмылка была (благодарение его филгье!) очевидна всякому вокруг.
Пойг, сын Шолта, непонятно как ухитрился сделать несколько дел одновременно: крикнуть «Фаги! Как только можно быстрее рвем когти!»; заорать на окружающих: «Вы что — не видели, что с человеком от переколдования бывает?»; оттащить Гэвина на середину палубы и приказать вниз: «Пайол давайте, быстро!»
Сейчас Гэвина, сына Гэвира, не найдешь, сколь ни ищи; мгновение спустя силы начнут возвращаться к нему в руки-ноги; а вот соображение — оно приходит много потом. В прошлый раз чуть корабль не разнес — и разнес бы, не будь над кораблем и над петлей, которая держала Гэвина, Заклятья Неподвижности; а теперь разнесет уж точно, если не помешают.
Огромный пайол, осадный щит, который несут два человека, навалили на Гэвина, и еще шесть человек навалились на щит сверху, и едва успели до того, как его затрясло.
На этот раз было еще хуже. Щит ходил ходуном. Тот, кто был под ним, еще и рычал, как зверь, вдобавок.
Его, уж наверное, не затрясло бы, если бы он не почувствовал себя в замкнутом пространстве.
Наши предки были варварами и невеждами, но такие же предки были у всех.
«Дубовый Борт» рванулся с места — кормой назад, и не в фарватер вдоль Салу-Кри, а той дорогой, какой пришла сюда дарда.
Впереди него там же проходил «Лось». Но тот остановился носом к востоку и потому носом вперед и шел.
У «змеи» что нос, что корма обводами одинаковы, да тут скорость большею частью от гребцов зависит, не от обводов.
На выходе из островков «Дубовый Борт» резко замедлил ход, — гребцы пересели по-людски, лицом к корме, — и он снова прыгнул вперед, уже носом, тем рывком, от которого закладывает уши. Не от скорости, понятно. От усилия.
Передняя галера уже показалась из Салукрийского шара и сразу пошла им наперехват.
Наперехват «Дубовому Борту» — только его, идущего по внутренней дуге, она могла достать.
Нет, не могла достать… Могла разве что выстрелить.
Единственный шанс — проломить борт возле самой воды, так чтобы «Бирглит» пусть даже не начнет тонуть, но отяжелеет и не сможет удирать так быстро.
«Змея» как раз подставляла борт, проходя мимо.
Но как там можно целиться из этих катапульт с прыгающих по волнам кораблей в прыгающие по волнам корабли?
«Дубовый Борт» лишился двух щитов с правой стороны — их попросту смело в море.
А все остальное, раз за разом, пролетело над головой.
Еще бы, мы же везучие.
Пока они будут перезаряжать…
С проходящих мимо друг друга, уже почти параллельными курсами, кораблей сыплются стрелы — слева направо.
Главное, чтобы скорость не уменьшалась. Вот это главное — не сбить ритм даже тем, в кого стрела угодила всерьез или кто закашлялся от крови, пошедшей носом, не сбить ритм всему борту и слезть под скамьи, освобождая место прочим, и поэтому на веслах нужны все, а так — можно и не отстреливаться.
Потом стрелы перестают доставать «Дубовый Борт», а «Лось» и подавно.
И потом они идут уже на парусах.
Между островками покачивалась, всеми забытая, дарда.
— Это уж всегда так получается, — — проговорил ее кормщик. — Сначала мерлушки, кизяки потом.
Он оглянулся туда, где должны были находиться матросы, но на их местах почему-то никого не увидел. Бесформенные сгустки непонятного вида и смысла остались от двоих, от прочих — вообще ничего.
— Эй вы, — сказал кормщик, безо всяких интонаций, — вы мне нужны. Мы должны поймать дурных людей на быстроходном корабле.
Никто ему не ответил. Кормщик повторил эту фразу несколько раз, и опять никто не отвечал. Тогда он прошел к парусу сам. Конец шкота трещал, трепыхаясь на ветру. Кормщик поймал его, а затем стал с усилием заводить к левому борту. При закрепленном руле с дардой можно управиться и в одиночку, лишь парусом.
Некоторое время спустя «Синтра-щеки» вывернула из островов и углубилась в открытое море.
Корабль по имени «Синтра-щеки» никогда больше не появлялся ни в одном порту. Через положенное время торговый дом Претави объявил его погибшим и получил за него страховку от торгового дома Идвалах, державшего свой главный стол в Доготре.
Галеры отстали в конце концов, но «Дубовый Борт» и «Лось» не сбавляли ход. Они стремились до ночи уйти достаточно далеко, чтобы заночевать уже в безопасности.
Когда Гэвин, перестав рычать что-то нечленораздельное, сказал наконец: «Да отпустите, чтоб вас!» — он сперва подумал, что его просто не расслышали.
Поэтому некоторое время спустя он заставил себя не шевелиться. Уж это-то они должны понять:
Хватит, мол, это уже я.
Но его все равно не выпустили, и он пролежал там, под щитом, расплющенный между досками щита и досками палубы, до тех пор пока стрелы не перестали доставать «Дубовый Борт».
Это было унизительно, как перелопачивать навоз. Такие вещи всегда унизительны, особенно узнавать потом, что ты натворил, пока ты не отвечал за себя.
Если бы это не было так унизительно, это было бы попросту больно.
Знал бы он, что так будет, он бы уж точно помер. Гэвин много колдовал (некоторые говорили, что в Летнем Пути он ч е р е с ч у р много колдует; но с другой стороны, зимою, переселяясь в свою палатку, он вообще почти не колдовал, так что на круг за год выходило как увсех); много колдовал в полную силу и потому научился находить межу, за которую «вход — веселье, а выход — похмелье», пары вот таких уроков самоуважению оказалось довольно. Но на этот-то уж раз он переступал свою межу вовсе не для того, чтобы идти обратно. Умереть он хотел, вот что. Он хотел остаться там, где уже почти был, и узнать, что же такого интересного нашел его друг, странный волк, от которого столько треволнений, в этой голубой игрушке, повисшей ни на чем так, как нельзя висеть…
Понимаете, теперь ему казалось, что это была все-таки смерть — там, где он сидел, подвернув хвост и ворча. Человек вернее всего вспоминает носом — а звери всегда носом, — вместе с двумя запахами, которые казались ему совершенно неуместными там, где они были, воздух холодил еще другими запахами, и вот насчет одного из них Гэвин был уверен, что уже его слышал и слышал только в одном месте. Ледяной, долгий, сухой запах, который есть только в коридорах Царства Мертвых, больше нигде.
Это, уж конечно, именно была смерть. Гэвин навидался, хотя и не вспоминал очень давно об этом, какой должна быть смерть, — и знал, что она должна быть совсем не такой, — но он-то как раз лучше очень многих знал, что она может быть совсем не такой, как должна.
Эта была странной донельзя, но она была его, а колдун взял и споткнулся. Некоторое время спустя Гэвину казалось уже, что он не только бы помер, а даже в рабы б запродался, чтобы можно было не лежать здесь. А еще немного спустя стало казаться, что удивительно, какие только бредни не могут прийти на ум человеку в таком положении, как он сейчас.
Наконец Пойг, сын Шолта, подошел, присел на корточки рядом и спросил так:
— Гэвин, а Гэвин, это ты там?
Сын Гэвира для Пойга обычно был «капитаном», а «Гэвином» — только в особенных случаях. Таких получалось два. Первый, когда Гэвин бывал очень плох, и второй, когда он бывал очень хорош. Да только, вот беда, Гэвин никогда не пытался разобрать, где который случай.
— Не знаю, — сказал он. — А скоро будет лепешка, если не отпустите.
После этого щит все-таки съехал в сторону, а Гэвин открыл глаза.
Пойг некоторое время смотрел, как он ворочается.
— А нельзя было, — сказал, — не скандалить?
— Нельзя, — сказал Гэвин. — Он побежал, а я и так уже половину дыма оставил, только чтоб на одну душу. Нельзя было.
— Какого дыма?.. — сказал Пойг. — А. Мда, — добавил он. Снял шлем и провел рукою по лбу, словно смахивая паутину.
— «Лось» вон сзади идет, — сказал он потом, словно предупреждая вопрос.
Вокруг было все еще довольно шумно, а ветер сзади, казалось, просто-таки кипит запахами чеснока, кожи, смолы и масла; масло — это у них уключины чуть не горят, смазчики, видать, лентяи на военном флоте; ни у кого не было особенно времени разговаривать. Гэвин подумал, что лучше всего он бы сейчас лег опять и полежал бы, не шевелясь, пока на небе не вызвездит, и поэтому встал. Так он и стоял на корме, держась за борт, и довольно долго смотрел, как делаются все шире полосы воды между кораблями.
Нельзя сказать, конечно, чтобы за это время его разговор с Пойгом каждый из команды успел перетолковать другому и самому себе. Но очень многие посчитали теперь, что они очень многое понимают; а некоторые посчитали и так, что они понимают все.
Солнце — по левому борту —  окончательно упряталось в облака, сделав небо между ними грязно-золотым.
В двух шагах от носовой палубы все еще лежал на боку эшвен, без головы, потому что от удара она отскочила за борт и пропала где-то в волнах, и Гьюви, сын Отхмера.
До капитана любая новость, какая бы ни случилась, должна доходить в тот же день.
Гэвин пришел туда, потому что мог бы и не прийти. Ему теперь оставалось только признавать — разрешая тем самым существовать на свете — случившееся без него. Он ненавидел такие положения. Но в тот вечер для Гэвина, сына Гэвира, это ничего не значило. В тот вечер.
Двое парней, затянув покрепче рукава, привязали к ногам безголового тела камень из балласта и перевалили его через борт. Про Хиджару Гэвин сказал, что «сожжем, как причалим». Больше он ничего не сказал; от него не ожидали, чтобы он сказал еще что-нибудь; и никто не ожидал от себя, что найдет слова.
Может быть, завтра. А сначала нужно просто добраться до темноты.
Поворачиваясь, Гэвин наткнулся на чей-то напряженный взгляд, как на палку, поставленную перед глазами. Но этот взгляд рассматривал, казалось, не Гэвина, а что-то гораздо более удаленное, может быть, у него за спиной. Однако Гэвина он, наверное, все же узнал, потому что проговорил:
— Она была еще более сумасшедшей, чем ты. 
Этого человека никто не трогал, но ведь на всем корабле только один Гэвин и знал, что все произошло из-за него — из-за того, что кому-то, когда-то он показался подозрительным. Бани Вилийас сидел в уже привычной позе, обхватив руками колени, и вставать не собирался. Странное дело, но он уже почти перестал выглядеть неуклюжим, когда вот так сидел.
«Шабиниан» — красивый язык. И почти любые слова, сказанные на нем, выглядят красиво. 
— Эвейма ниам бага ту-атт.
Никакого другого способа освободиться у пиратов не было. Живой Рият не отпустила бы их, уж он-то ее знал. Сначала (и не сразу) до Гэвина дошло, что это были людские слова, на понятном ему языке, а уж потом — что они означали. Эвейма. Была.
Вот только этого ему и не хватало. Именно этого, чтобы он совсем мог быть счастлив. Еще и баба.
Все это время Гэвин представлял себе Колдуна Неподвижности улыбающимся стариком, вроде того консула в Чьянвене. У него совершенно вылетело из памяти, что это женщина, хотя слово «колдунья» бани Вилийас и обронил два дня назад.
Но она была сама виновата. И она была черной колдуньей. И она с юга, в конце концов, а значит, не человек, и никто из певцов не сможет сказать, что это было неправильно.
— Эри, — сказал Гэвин. — Поприглядывай за ним пока; чтоб он был жив, здоров, сыт и одет, уж как получится.
— Да, капитан, — сказал тот. — Хорошо, капитан.
Он был тот самый человек, что отходил сегодня покойного эшвена бани Вилийаса. Отдать пленника во власть его оскорбителя — это была превосходная выдумка; это была бы превосходная выдумка, если бы была выдумкой. На самом-то деле Гэвин назвал первого, кто попался ему на глаза.
Вот так, кажется, в тот день они с бани Вилийасом сделали друг другу все самое плохое, что только могли сделать. И оба — не заметив.
А еще там был Деши. Деши Тяжелая Секира. Деши Тяжелая Секира, после ударов которого не встают. Он по-прежнему ни о чем не жалел. Но чтобы он продолжал ни о чем не жалеть, нужно было, чтобы кто-нибудь сказал ему об этом; Гэвин тут был ни при чем — Деши нужны были слова не от живого, а от мертвого. Он сказал, что, покуда Гьюви Хиджара не приснится ему так, как делают это мертвые, когда решают не мстить, он будет носить обереги покрепче, потому что покойники, которые хорошо владели мечом, — опасные покойники. Понятно, сказал он это не Гэвину. Гьюви был не в своем праве, когда ушел с носа без приказа, а «старший носа» был прав, когда ударил его, но он все равно ни о чем не жалел, а просто подошел и постоял рядом, ожидая, скажет Гэвин что-нибудь или нет, и не удивился, что нет, а волновали его только обереги.
И еще там был Агли, сигнальщик, которому лучше было оказаться подальше, и у этого тоже был вид, как будто бы он ни о чем не жалеет и как будто по-прежнему готов отвечать перед кем угодно за что угодно.
— Я ведь теперь должен тебя, наверное, поблагодарить, — медленно проговорил Гэвин. — Если б не ты, я бы там так и остался. Там, где я был. Уж очень я на тебя рассердился, Агли, — добавил он. — Если б не рассердился, так бы там и остался. Получается — это из-за тебя я живой, да?
Этим словам очень легко было бы звучать издевательски, но в голосе Гэвина была искренняя задумчивость, а не должен лион Агли и впрямь благодарить, и стоит ли это благодарности. Глаза у сигнальщика перестали быть как щелки.
— Тебя не было, капитан, — сказал он.
— У Деши теперь место освободилось, — сказал Гэвин. Это было самое меньшее, что он мог сделать; если бы он не сделал хотя бы этого, все, и сам Гэвин первый, решили бы, что он все-таки там и остался, не в себе.
Поперек темно-синего неба полосами, верхние быстрее нижних, летели облака. Дальше на запад небо было чистым и из синего превращалось книзу в белое и желто-соломенное, а облака на самом-самом западе, тоже полосами, были двух цветов: серо-синие и рыжеватые. Острова Кайнум подпирали их своими головами. По морю, на западе, тоже били сполохи, золотые и блестящие, как стекло. В мире, казалось, потемнело.
Потом в просвет между Алоту-Кри и Райди — двумя тяжелыми буйволами бредущими по волнам — стало видно, какое красное небо в тонкой полоске внизу, у самой воды, под облаками. Восток заиграл над темным морем желтой, розовой, багряной полосками, взбирающимися на полоски туч.
Пора уже было выбирать ночевку — осталось полчаса (самого короткого часа) до заката. В это время дозорщик крикнул: «Парус!»
Он шел с востока, в три четверти ветра, курсом наперерез. Одинокий парус. «Дубовый Борт» не стал сворачивать.
«Лось» тоже.
С запада вдруг вырос в небо, над уходящим солнцем, желтый, как огненный, меч. Он доходил почти до трети неба. Фаги только охнул. Из золотого моря, разбрызнув его во все стороны, выскочила стайка летучих рыб. Пролетев сколько-то, они плюхнулись в волны, уже ближе к «Дубовому Борту», через некоторое время опять выскочили, снова все вместе, и так все дальше, по прямой, пока не пролетели прямо над «змеей», и помахали дальше. А меч стоял в небе, становясь из золотого алым, вокруг него поднимались все выше соломенные, розовые, в разрывах, голубые, клочковатые, тонкими полосками, тающие облака. Восток сиял теплым заревом, и вот на этом зареве, все ближе и все больше, чернел треугольный парус.
Может быть, и вправду люди тогда были другие. А может быть, видимость в тот день была уж очень хорошая, и про северян в то время утверждали, будто бы каждый из них мог различить выражение лица человека на расстоянии двух очень хороших выстрелов из лука, и самое удивительное — что преувеличением в этом было только слово «каждый».
— У него три золотые птицы на вымпеле, — сказал дозорщик.
«Дубовый Борт» свернул. В какое-то мгновение тот парус тоже свернул, его закрутило на месте, потом он выровнялся и опять пошел в три четверти ветра; как видно, руль у него был переложен так, что его все время заносило по кругу.
Это были действительно птицы. Именно птицы, а не что бы то ни было еще.
В этот вечер «Дубовый Борт» и «Лось» добрались до ночлега очень поздно.
Как известно, удача в Летнем Пути — это добыча; а они достаточно потрудились сегодня, освобождая этот корабль, чтобы хозяева его, люди, носящие золотых птиц в имени, не обиделись на них. А если обидятся — пусть сперва нас найдут, и пусть предъявят обвинение, и вообще люду из Королевства нечего делать тут, в наших Добычливых Водах.
Погребальный костер ночью был огромен. До небес… И еще одно случилось этою ночью, последнее. Йиррин пришел в себя довольно быстро, но некоторые говорили, что ему уж никак не следовало потом грести вместе со всем. И еще колдовать вдобавок, хотя это и оказалось нужно для нескольких людей на его корабле, кого достало стрелой; и еще многого ему не следовало делать — но он именно делал, точно стремясь загонять себя до последнего, до пустоты, до изнеможения, до того, чтобы выгнать себя из себя самого, как Гэвин давеча, — чтобы не вспоминать. Он очень немного рассказывал о том, что видел по другую сторону двери, — да он, собственно, и не выходил за нее, только постоял на пороге, а ветер, втягивающий туда, свистел мимо него несколько меньше того времени, которое нужно, чтобы проговорить ди-герет.
— Там было очень много льда, там, куда меня тащило. — Вот только это он и сказал, но уже много потом. А сейчас был еще только вечер, а потом ночь, а Гэвин сидел возле костра, когда все почти уже догорело, а Йиррин подошел туда и сел рядом. По правде сказать, он чересчур устал и попросту забыл, что они Не Разговаривают Ни О Чем, Кроме Нужного. Выскочило из памяти.
Но и Гэвин тоже забыл. по той же причине.
Больше, наверное, и не нужно ничего добавлять. Да они бы и не добавляли. В жизни людей случаются события, после которых слова уже ничего не могут добавить и ничего изменить. Можно было сказать что-нибудь, и можно было, конечно, и не говорить это что-нибудь. Все равно это ничего не могло изменить в том, что двое мужчин просидели бок о бок молча почти полчаса, очень устав после длинного дня, и в том, что у Гэвина был Йиррин, сын Ранзи, — а у Йиррина был Гэвин.
Однако имелись ведь и другие вещи, о которых они могли поговорить. И потом, там, где слова ничего не могут изменить, это же именно причина для того, чтобы произнести их вслух.
Некоторое время спустя они обнаружили, что оказались рядом, и просто-таки оторопели, признаться, от изумления, — настолько, насколько вообще могли изумляться и чувствовать сейчас что-нибудь, — от изумления, что рады этому. И лучше этого счастливого изумления и молчания за ним следом — ничего не было в их дружбе ни прежде, ни потом, никогда.
Наконец Йиррин сказал:
— Самоубийцы. — Он до такой степени устал, что на не таком уж и длинном слове успел забыть, что хотел сказать, и ему пришлось помолчать, а потом улыбнуться. —  Двое самоубийц — вот кто мы с тобой, Гэвин, такие.
— Нет, Рин, — ответил Гэвин. — Самоубийца здесь только один.
— ?
— А ты вспомни, что ты сказал, как с совета вернулся.
— С какого совета…
— С какого! — Гэвин усмехнулся тоже. — На Кажвеле. 
Йиррин вспомнил. Не понял. Потом он повторил про себя еще раз, но только теперь размеренно и отмечая ритм и созвучия. Потом он повторил еще раз.
— Будь я проклят, — сказал он.
— Вот именно, — ответил Гэвин. — И «Лось» опять остался бы без капитана, — добавил он. — Ну уж нет. Ему, бедняге, и так досталось. Потерять валгтана в первую же воду!
И Элхейва, и Йиррина он назвал одним и тем же словом — «валгтан», капитан, безо всяких «вроде бы как».
«Вот теперь я пропал, — подумал Йиррин. — Теперь я совсем пропал, пропал вконец, все, пропащий я теперь человек, теперь мне от него никуда не деться. Теперь я его человек, на всю жизнь. Теперь мне с ними никогда не развязаться, с Гэвирами».
Что-то очень сильно заболело у него в груди. Странное дело, иной раз за боль, которую причинил тебе человек, любишь его еще больше и пронзительней, как ребенок становится дороже, если переболеет опасным чем-нибудь. И нельзя не сказать —  надо 6ыть очень хорошим человеком, просто-таки немыслимо хорошим человеком, таким, как Йиррин, чтобы не шевельнулось никакого злого чувства к тому, кто тебе не сделал ничего дурного, хотя мог и даже должен был.
Насмешливые стихи про собственного капитана! Да за такое Гэвин его мог убить на месте, и Йиррин сам сказал бы, что это правильно. Он был из тех певцов, кому говорить стихами так же легко, как и обычной речью; но играет ли с певцами этот дар с их ведома или без, по закону ведь нет разницы. Ох и трудно простить человеку зло, которое ты ему причинил. Но простить ему добро, которое он причинил тебе в ответ… Нет, даже и не заметить, что прощаешь!
Он был удивительный все-таки человек, Йиррин, сын Ранзи. Встретить бы мне хоть одного такого. Немного погодя он засмеялся. Негромко, про себя.
— Ты чего? — сказал Гэвин.
— Язык — язык лэйерварда у тебя, Гэвин! — отвечал тот. — Это жеты про него сказал тогда: «потерял голову»; ну и где теперь его голова?!
А Гэвин не засмеялся. Но он усмехнулся тоже, в темноту. Слова лэйерварда — именитого человека — исполняются. Потому как именитый человек — это человек, богатый на удачу. Богатый на верную судьбу, вот как говорят.
Еще бы нет. И теперь всегда будет так. И только так.

ПОВЕСТЬ О ГЕЙЗЕРНЫХ ДОЛИНАХ

В час, когда над крепостною стеной сгустилось не видное им облачко, капитаны Оленьей округи собрались вновь для того, чтобы обсудить, что им делать на завтрашний день.
Еще давным-давно до этого вечера, в ночь перед тем, как кораблям уйти с Кажвелы, Долф Увалень сказал, что первый приступ — если дойдет до приступа — будет его делом. Никто ему не возразил.
Первый приступ — это значит: поставить лестницы или что там пытается послужить ими, закрепить их и закрепиться, хотя бы на мгновение, наверху стены. Может быть, у какого-нибудь другого народа «первый приступ» означает попробовать сделать это, а когда не получится, откатиться назад и рычать на защитников крепости издалека, залечивая раны. Или — тоже может быть — ожидать, покуда командиры погонят вперед опять.
Северяне тогда были народ простой. У них «первый приступ» обычно бывал и единственным и продолжался час, два, день. «День» — конечно, очень громко сказано. Целый день подряд — это может позволить себе разве что саранча, которая и вправду неисчислима в каждой из своих стай.
Когда лестница приставлена к стене, ее обычно сбивают. По лестнице, покуда та еще стоит, поднимается человек, который должен помешать ухватиться за что-нибудь и отбиваться по крайней мере до тех пор, пока снизу к нему не поднимутся еще люди на подмогу.
Обычно этого человека убивают прежде, чем он успеет сделать что-нибудь.
Поэтому остается только поднимать еще и еще лестницы, рядом и на том же месте, и гибнуть снова. Рано или поздно защитники крепости начнут сдавать, и на какой-нибудь из лестниц перепадет удача.
Тогда приходит время «накатчиков» — это люди, вооруженные уже как обычная щитовая пехота, которые, видя дорогу наверх открытой, должны хлынуть валом — накатом, что называется; их главное дело — не потерять зря времени, отсчитывающего мгновения и чьи-то жизни, и захватить кусок стены до ближайшего спуска вниз, а дальше уж — действовать по обстоятельствам.
Стены монастыря Моны в некотором определенном месте выглядели так, будто закинуть лестницы на них так же просто, как сказать слово «ужин».
Долф, сын Фольви, был не из тех людей, которые доверяют виду южных крепостей.
Сколтис, сын Сколтиса, тоже был не из таких. Поэтому заранее было не то чтобы договорено, но предполагалось, что Долфу на подмогу команды пяти кораблей выделят своих «носовых»: конечно же, Сколтисы, потом «Черная Голова», Кормайсы, «Зеленовласая» и Хюсмер, сын Круда.
Насчет людей Хилса не только слов, но и замыслов не объявлялось, потому как ясно было: сам он не предложит, а просить у него… он всего-навсего второй лэйервард в своем роду, чтобы у него просить.
Почему не предложит?.. Наверное, потому, что он был второй лэйервард в своем роду.
И как всегда со вторыми в роду случается, он был истый лэйервард и капитан, такой лэйервард и капитан в каждом своем кусочке, что просто страх.
Далее Гэвин — даже Гэвин — ни разу не остановил его, когда Хилс в очередной раз заявлял, что он, мол, отправится поглядеть, что «за вон тем мысочком», и уходил в отдельный поиск.
Он был сам по себе.
Он проплавал до этого с Гэвином две воды подряд, и ему это нравилось. Но этот человек все равно был сам по себе.
Он проплавал с Гэвином все н ы н е ш н е е лето, и все лето «Остроглазой» в е з л о.
Хилс не лез в предводители. Он никому не позволял собою командовать.
Его касалось только то, что задевало его однодеревку и его «Остроглазую».
На советах он раскрывал рот только тогда, когда что-то казалось важным ему, а не людям вокруг.
Если бы не все это, к нынешнему времени — реши они выбирать себе предводителя — выбрали бы Хилса, с его-то удачей.
Это ведь он не далее как дюжину ночей назад на Кайяне уронил фаянсовую вазу, которая стоила самое малое полсотни серебряных хелков, выругался, присмотрелся, поворошил сапогом осколки на мраморном полу внутреннего дворика (темень за кругом света от факела была — хоть ножом режь, плескался дождь, и шумел — под дождем-то! вот люди живут на юге! — фонтан, ..) и поднял три нефритовых веера-пластинки, каждый ценою не меньше трех сотен серебром, которые хозяин хранил в вазе.
И кстати, именно Хилс разбудил этого самого хозяина за мгновение до того, как приколоть его своим мечом к постели. Мало ли что риск и мало ли что это не имеет значения, потому как на юге живут не люди, оттого что говорят на другом языке. У Хилса было воспитание именитого человека, первого урожденного именитого человека в своей семье, и он не умел иначе.
Наверное, он даже представить себе не мог — как это так, его людьми будет командовать кто-то чужой, все равно как кто-нибудь посторонний е г о рукою держал бы е г о меч.
Впрочем, как раз Долфу он мог это позволить, ведь Долф был не чужой, а родич ему во втором колене.
Сказано было вот как — для первого приступа нужны самые лучшие люди (и так оно на деле и было), и Хилс почувствовал себя обиженным, но не совсем.
«Зато в „накат", — подумал он, — мы — моя и Рахта дружина — уже готовый отряд, и искать не надо».
«Люди носа корабля» — народ отборный. В битве — когда северные корабли сражались с северными кораблями, именно так, как должны происходить битвы, и корабли связаны (к борту борт), чтобы обезопасить свои бока от чужих штевней, — эти люди защищали нос или прорубали дорогу на чужой корабль, пока лучники помогали им стрелами с кормы. В Летнем Пути — когда повстречавшийся купец не в охоту расставался со своим товаром —  эти люди взбирались к нему на палубу, и очень часто подмоги им уже не требовалось.
И на корабле, и на суше похаживали они, рассматривая окрестности несколько сверху вниз, и это понятно, — ибо они — лучшие мечи и секиры в дружине, они и еще те из «ближней дружины», кто сопровождал капитана, живой стеной прикрывая его в бою; а негласное соперничество «носа» и «людей капитана» по поводу того, кто ж все-таки из них лучше, дало миру много, очень много горьких, красивых и смешных скел. Даже кормщик над ними не начальство, а начальство у них —  только их старшина и их капитан, и потому понятно, что отдавать их возможно только всех скопом, одним отрядом, и с их «старшим носа» во главе, иначе никак. Потому-то Сколтен Тавлеи и сказал давеча — мол, посмотрим. Дом Ястреба или Дом Кормила — это он команды имел в виду. Потому что те, без сомнения, не забудут, чьи они люди.
У Ганейга, сына Ганафа и Нун, дочери Сколтиса Серебряного, со Сколтигом, сыном Сколтиса, тоже вышел на этот счет спор, кто первый. Только этот спор шел не на команды. Они были ровесники; они были родичи; они были двое самых блестящих молодых людей тут; и спор этот был такой же наполовину мальчишеский, наполовину шутливый, наполовину глупый и наполовину мужественный, как сама эта парочка, оба-два.
«Будь я проклят, — подумал Сколтис, когда узнал об этом. — Мало было мне забот».
Возле устья долины успели уже разложить костер. При розовом, густо клубящемся в пару его свете люди Хилса превращали очередные два запасных рея в осадную лестницу. Да уж, люди «Остроглазой»… Неподалеку могли совещаться капитаны; команды всех остальных кораблей могли передраться насмерть между собою; а эти — знай себе работают.
«Как ругается капитан, так ругается и команда». Это — пословица.
Никто с «Остроглазой» даже не пришел поглядеть час назад, что там за шум.
Капитаны еще не все собрались. Сколтиг, завидев двоюродного брата, тут же отпустил (вполголоса) шутку, которую все одно могли понять только эти двое да еще полдесятка их приятелей, молодых дружинников, сотоварищей по шуточкам, щегольству, задранным носам да молодечеству («Это ты только с родственниками на налучи споришь, а с остальными просто так? Или он тебе тоже родственник?..»), а Ганейг ответил, уже вслух:
— Да родственник, конечно!
Смех у них вспыхнул, как костер, а Сколтис сказал:
— Это кто там идет? Не Кормайс? — И его слова прекратили веселье лучше, чем любое замечание, которое бы он мог им сделать сейчас.
Мешал костер, и Сколтис обознался — наверняка нарочно.
А Ямхир, когда подошел, сказал так:
— Ну, благодарность тебе, что хоть со старшим из братцев меня спутал! — И был у него голос такой, точно и тот тоже готов сейчас затевать грызню на пустом месте, Но только голос.
Если у человека (как говаривали порою про Ямеров) только и богатства, что честь, уж это богатство он будет беречь до последнего.
Хилс подошел, по дороге сказав что-то своим насчет будущей осадной лестницы.
А Кормайс все-таки тоже пришел. Отчего же не прийти, если приглашают.
Никто не наведывался к Сколтису узнать, что ответили из монастыря.
И лестницы, и прочие работы все уже начали, хотя вроде бы ничего еще не было решено.
Это было неостановимо. Это было невозможно. Его собственный брат собирался проспорить или выспорить завтра налуч с самоцветными каменьями, его другой брат говорил о «войне назавтра» так, как будто все уж было решено, сам Сколтис тоже любил мир, когда был дома, но ощущение, что все это — нереально, что все это — не с ним, не уходило, а росло, и росло, и росло, и росло.
Ему все еще казалось, что это из-за пара — из-за пара в долине, из которого люди и тени выныривают, будто призраки.
Насчет переговоров Сколтис сказал, что «они нас, видно, посчитали змеей, которая ползет мимо, после того как шипит».
Больше об этом не говорили.
Кормайс сказал сразу, что он, мол, своих людей для первого приступа не отдаст. Как будто бы кто-то успел попросить его.
— Мне, — сказал он, — нужно, чтобы у моей «змеи» и на обратной дороге было кому стоять на носу.
Кроме того, он сказал, что и без того уже потерял с этой килиттой две дюжины человек и с него, мол, хватит. И такой довод выслушали, как если бы он был действительно разумным и обоснованным и имел бы к разговору хоть какое-нибудь отношение.
И лучников он тоже не отдаст и вообще чтоб их не разделяли.
Вправду, это было гораздо лучше, если в завтрашнем деле люди Кормайсов будут наособицу.
Просто очень трудно было себе представить, как они окажутся рядом, скажем; с Дьялверовыми, — с которыми убивали друг друга час назад.
— Значит, — сказал Сколтис, — накатчики у нас уже есть. — Когда тебе (он не смог удержаться, чтобы не подчеркнуть это) проложат дорогу, можешь поработать своим топором.
Кормайс хмыкнул; у него был такой вид, как будто бы он был доволен. Впрочем, там ведь было темно.
А Долф Увалень сказал, что он в таком случае возьмет с собою не только своих с носа корабля, а и всю дружину, и племянника тоже, потому как не будет отделять часть дружины, с которой можно было бы его оставить за старшего.
— И я с тобой сам пойду, — сказал Ямхир Тощий. — У нас (он оглянулся), понимаете, «старший носа» не долечился еще. Ребра.
Долф мог бы сказать: «Мне не нужны горячки». Но он сказал:
— Там не нужны копейщики.
Ямхир помолчал мгновение, но тут же сказал:
— Тогда Борн.
Этот мог бы честно зарабатывать себе на жизнь мечом, если бы не был капитаном. Долф ничего не смог возразить.
Трудно себе представить, но именно так в те времена обычно и расставляли силы на битву.
И если бы только это. Если бы только это. Если бы только это…
Когда каждый домохозяин считает, что, покуда на хуторе у него достаточно молока, рыбы и пива, пока в хлеву шерсть и рога, а в конюшне хвост да грива, пока земля пашется, а в работе можется, хозяин сам себе король — не нищий, чтоб убожиться… 
Когда каждый капитан в душе — Хилс…
Когда (семь поколений спустя после Гэвина) король Тивтраш проиграл последнюю свою битву, оттого что князь Эргираш, один из главных его военачальников, не желал переправить войска через реку, потому что на той стороне реки была уже земля другого племени, а Эргираш желал принять бой на своей земле и больше нигде, и войска Тивтраша — вместо того чтобы оставить реку между собой и противником — оказались прижаты к излучине и перебиты, и реку потом назвали Гибель Короля… 
Но, впрочем, — чем мы-то, мы чем можем их упрекнуть? 
Еще при последнем короле предыдущей династии разве на Синих Холмах не пришлось считаться с тем, что лэйрд кен Атвалаг не будет держать оборону рядом с лэйрдом кен Ори, не будет — и все тут, оттого что дед одного с прадедом другого не поделили грифона у себя в гербах. 
Все наши лэйрды — лэйерварды. 
Просто слово чуть подукоротилось за тысячелетия. 
И каждый из них — Хилс в душе. 
И дай нам судьба, чтобы в них были и достоинства его тоже, — дай нам судьба, во имя Светлой Девы, дай нам судьба…
Всего — если считать людей с «Черной Головы», и «Коня, приносящего золото», и «Зеленовласки», и еще Хюсмеровых, и дружину Долфа, — получалось под триста человек, вполне достаточно.
Долф полагал, что к завтрашнему вечеру мало кто из этих трех сотен останется в живых. Это — цена.
Он все еще чувствовал в своих руках Метку, п о т е р я в ш у ю свой корабль. Поэтому в цене не сомневался. 
Хюсмер тоже сказал, что своих поведет сам, и уж его-то никто и ничто не смогло бы остановить, и не пыталось. 
После того как военные все дела были обговорены, Сколтис сказал:
— Все остальное — будет еще время разбирать. 
А Кормайс сказал, что время-то будет, конечно, а если у Дьялвера есть сторожевой пес, то пусть лучше Дьялвер держит его на цепи, и чтобы цепь была покрепче.
Ох эти Кормайсы с их языками.
Дьялвер ответил, что сторожевых псов у него нет, а есть дружинники, и на том они и разошлись.
От этого Дейди уже даже Дьялвер стал терять терпение. Нет, он, конечно, по-прежнему обращался с Дейди Лесовозом уважительно, как с равным себе, единственный человек здесь, который обращался с Дейди так, — но не мог же он не видеть, что сын Рунейра идет вразнос. Не то чтобы тот вел себя совсем уже недостойно. Но благодарности… если злость считать благодарностью, тогда, конечно, Дьялвер купался в этой благодарности, как таймень в полынье. Такое получилось невезение, что те люди, с которыми Дейди когда-то пришел к нему в дружину, погибли один за другим. Теперь здесь не было никого, кому Дейди, с Рунейра, был бы братом их бывшего капитана, и не было никого, кому он был бы не чужим, а он вел себя не так, чтобы сделаться еще кому-нибудь не чужим, а Дьялвер по неискоренимой простоте души своей не умел упрекать человека, оказавшегося в таком положении. Вот и делай после этого добро людям. Он получил дружинника, очень нужного в деле, тут нет спора, а еще он получил угрюмо-настороженную фигуру постоянно возле себя, не отгонишь, и получил опасность для собственных братьев и родичей, если бы те вздумали посмотреть на Дьялвера угрожающе. Но не Кормайсу ведь будешь все это говорить.
А после того как обсуждение закончилось и Дьялвер вернулся к своим, он обернулся к Ганейгу и сказал:
— Ну вот что, спорщик. Завтра — будешь при мне неотлучно, при мне и на шаг сзади. Понятно?! Дейди!!!
И тот, и его угрюмо-настороженное ожидание, уж конечно, были тут как тут.
Имей Дьялвер дело просто с дружинником, он сказал бы: «Будешь прикрывать его, как меня» — и подчеркнул бы последнее слово.
А Дейди он сказал, немного помедлив:
— Подержи этого слетка у себя под крылышком. Договорились?
Сказать, что никогда он прежде с двоюродным родичем так не обходился, — ничего не сказать. «Корммер его погладил против шерсти, — подумал Ганейг, — а я — держись».
— Лесовоз! — сказал он почти угрожающе.
— Что? — ответил тот. 
Ганейг только губы стиснул.
— Хорошо. Держи меня под крылышком, — сказал он. — Но за это — ты меня научишь потом, как это у тебя получается, без щита с пятерыми. Договорились?!
А у Дейди как раз именно не было щита, когда он налетел на людей, что были с Корммером. Дьялвер покраснел, но сказал, что Ганейга учить этому придет время зим через шесть, если тот доживет и если мускулов наберется. «А еще лучше, — добавил он, — учить, как не оказываться одному против пятерых». А на Дейди он не смотрел. Что проку смотреть. И так ясно, что там увидишь.
Угрюмое ожидание, стиснутые губы, и больше ничего.
Хилс тоже вернулся к своим, когда закончили обсуждение, и какое-то время рассказывал, что там было и что нарешали. Он был сам по себе. Он ведь сам не предложил, и было бы странно, если бы его кто-нибудь о чем-нибудь просил, его-то, второго капитана в своей семье. Рассказывая, он ходил, дергая слова в ритм шагам, взад и вперед, и под конец он снял шляпу и запустил ее вбок, на камни.
— Кормайс!!! — сказал он. — И я уверен, он еще и улыбался!
— Подними, — сказал Рахт. 
— Что?
Потом он помолчал, ушел с тропинки и отыскал — всего в трех шагах, недалеко улетела — свою шляпу. Она упала на воду и намокла: там коротенький поток от источника пропадал в камнях. Хилс поднял ее — с полей потек сперва целый ручей, а потом вода продолжала капать, затекая под куртку, пока Хилс нахлобучивал ее опять.
— Ну вот что, — сказал он. — Рахи, мне это надоело. Ты можешь сказать хоть одно слово, в котором было бы больше, чем два слога?!
— Облако, — сказал Рахт.
— В этом слове больше двух слогов.
— Пока вы там цапались, в монастырь приходила Открывательница. Я сам видел облако, — сказал Рахт.
Какое-то время Хилс молчал, а потом сказал удивленно:
— Она не могла нас предать. — Он качнул головой. — Да ну, в самом деле. Про нас ведь и рассказывать нечего. Вот они мы, как на ладони.
— А может, мы и перепутали, — сказал Рахт. — Может, это какой-то монах с паром упражнялся.
— Может, — сказал Хилс.
Если бы он не был Хилсом, он бы мог сейчас сказать: «Что ж ты другим не передал, чтоб поглядели тоже? Вдруг кто верней смог бы разобрать».
Но он был Хилсом…
— Если это была она, а Сколтис ее не видел, —  сказал он, подумав, — вот он обозлится! Но почему, — добавил он, — почему ей приходить туда?
— А что — она должна была к нам прийти? — сказал Рахт.
В эту ночь, после того как от костров накрутилось вокруг уже достаточно собственного дыма, чтобы посторонний был незаметен, сторожа приметили, что с воздухом в долине стало неладно. Неладным было то, что он сделался правильным воздухом, обыкновенным — они не смогли б объяснить точнее. Попросту говоря, какая-то часть дымного воздуха перестала исчезать из-под власти заклинаний, оставляя привкус (почему-то) во рту, как будто кислого наелся. Разобраться с этим удалось вовремя, но десятка два человек все-таки отравились. Правда, поняли они это только утром. Это уж так всегда — если дохнуть отравы не очень помногу, заметишь ее не раньше, чем в голове зашумит, а шуметь она начинает постепенно и валит с ног часа так через два. Из десяти частей отравного воздуха повязка, если правильно приготовлена, пропускала одну, но все-таки ведь пропускала.
Не приглядывай тут никто и не обрати внимания вовремя — к утру все они могли бы свалиться, только укладывай. Ну а так — до рассвета над долиной крутились свои и чужие заклинания, сбивая друг друга, потом только свои, потом Долину Длинных Источников заволокло опять ощущение кислого во рту, порошком развешанное в воздухе. Представить себе эту ночную битву, похожую на перестрелку лучников перед сражением, может всякий, — но уж поверьте, там не было никакого щегольства вроде того, как нынешние застрельщики ухитряются перебить тетиву у чужого лука или срезать султан у княжеского коня на уздечке над головой, никаких представлений, нет, там все было всерьез. И злости эта битва им порядком прибавила, битва, которой не бывает там, где люди сражаются честно — так, как должна случаться война, битва, в которой никто не погиб, но люди, вот так отравленные, и в уме могут потом повредиться, и болеют от этого долго, и мало ли что.
Злость кипела в них молча. А вокруг своими тяжелыми шагами ходил Метоб — бог ярости, воинского безумия, и время от времени ухмылка, похожая на оскал, трогала его лик.
Перед рассветом Сколтис, сын Сколтиса, сказал так:

Эс, шумный сегодня день (положено на рассвете, но что поделать, если рассвет — уже время, когда пора начинать?..), веселый сегодня день, и веселое по небу ходит солнце!
Эс, начинается музыка, рога играют для нас, сегодня пир, и я приглашаю — приходите…
Эс, день грозы сегодня, и грозовое ходит по небу солнце…
Эс, Вайма, топорик, летит, жужжа как шмель, а Ориха, палица, гнет металл и дробит камень.
Эс, день могущества сегодня, и могучее всходит на небо солнце!
Эс, когда Киррахакай звенит своим острием, звон вещает без ошибки, будущее для исто открыто, как раковина.
Эс, день чести сегодня, и славное всходит на небо солнце.
Эс, Повелительница Оружия знает свой путь и знает руку, которая се держит. Она сплетает сеть, а смерть вынимает улов.
Эс, светлый день сегодня, и сияющее ходит по небу солнце!
Эс, щит убийцы Мрака виден отовсюду.
Эс, золотой сегодня день, и золотое всходит на небо
Эс, для брони нет ни клинка, ни стрел, чтоб пробить ее могли, одолеть ее могли. У жемчужной брони нет соперника!
Эс, высокий сегодня день, и высоко в небо всходит солнце!
Эс, светлое облако, легкое облако бежит по небу и остановится там, где захочет хозяйка.
Эс, день пира сегодня, и щедрое всходит на небо солнце!
Эс, всех угощает этот день.
Эс, всех угостит этот день.
Эс, такого пира не бывало давно.
Эс, много раз мы гостили на ваших пирах — приходите сегодня на наш!

Всякий мог бы заметить — в той части слов, которые относились к Луру, Сколтис ограничился самою короткой формулой, какая только возможна. Но уж зато про Вагомиса с его жемчужным доспехом, лукавого бога богатства, сказано было столько, что этим остались бы довольны даже Кормайсы.
Вагомис единственный из всех любит, чтобы к нему обращались стихами. Это потому, что он и сам стихами может заговорить кого угодно. Остальные посчитали бы, пожалуй, что обратиться к ним в стихах — все равно что тащить на веревке, а не приглашать, — а на веревке и люди, не только боги, не ходят в гости.
И еще нельзя не заметить, что для Сыновей Уны, близнецов, идущих в буре со своею Молнией и Громом в руках, Сколтис оказался все же немного поболее богат на слова.
И это несмотря на то, что амьяраш Близнецов принадлежал Дому Щитов еще с тех пор, как Дом Щитов объявился на свете (так утверждала легенда), и уж во всяком случае с тех пор, как Дом Щитов объявился в Оленьей округе, и уж в этой округе любому при слове «близнецы» вспоминались Гэвиры.
Ну так ведь Гэвиры, а не Гэвин.
А Близнецы — чересчур славны на свете, а Дом Щитов — все-таки великий дом, и людям надлежит помнить это, какие бы иной раз ни рождались в этом доме… неважно. Держать амьяраш — это не совсем то, что быть жрецом, я объясню, но позже. Позже.
Потому что день чести сегодня; а Валгерна, Повелительница Оружия, уж заблестела у Эрбора в руке; а Однорукий Воин не обнажает меч по пустякам…
Они увидели этот меч, когда всходило солнце.
Так бывает — световой столб, как меч, над низким солнцем, — когда небо заполнено тонкими-тонкими ледяными облаками, и холодный ветер, разгуливавший всю ночь, несется свистя; а короткий просвет ледяных тонких облаков, который идет в первой половине шторма, уж уносится к востоку, и следом за ним с запада рвутся тучи, и среди них не заметить, даже если оно есть там, густое серое облачко, восседая в котором смотрит на мир та, которую Сколтис все-таки не смог не упомянуть, не смог, хотя и говорила она народу йертан тысячу тысяч раз, что к войнам и битвам она имеет только то отношение, что и он тоже, как и о многом — как и слишком многом — знает наперед…
Яростное, всходило на небо солнце. Среди военных богов был один такой, которому — если округа или племя объявляли войну соседней округе или племени какому-нибудь — приносили жертвы тоже, но не для того, чтобы он пришел, а для того, чтобы не приходил.
Потому что — говорили йертаны — на свете есть очень немного войн, ради которых стоит призывать Метоба.
Анх победил его. Но боги, если они действительно боги, не исчезают просто потому, что побеждены.
Когда-то — утверждает легенда — Метоб, Безумец, которого тогда звали совсем иначе, повелевал одним из двух племен, которые, соединившись, назвали себя йертан — «род мужей».
Вожди поклонялись ему. Зимою, когда приходило время снов и праздников, они призывали его, и он приходил, — во всяком случае, маска его приходила уж точно и забирала с собой порою кого-нибудь, кем вожди были недовольны.
Людоед, Живущий На Севере.
Анх, Победитель Метоба, связал его клятвой, укоротившей его могущество над людьми; а укорачивать могущество вождей над собою людям пришлось уж самим.
Вэгомис, бог богатства, кое-что может порассказать об этом.
Во времена Гэвина владычество Метоба было позабыто так давно и прочно, что иных имен, кроме «безумец», люди и не помнили за ним. Почти.
Согласно легендам, он живет на севере, в вечных льдах, где полгода не всходит солнце.
Он никогда не улыбается и смеяться не умеет тоже. Его ухмылка больше похожа на голодный оскал, чем на смех.
Из страны Метоба приходят зима и морозы. Там ледяные демоны шарахаются от него или повинуются ему; там он бегает между торосами на своих лыжах, и метели рождаются, когда он встряхивает бородой на бегу.
Говорили, что Лур смеется, идя на битву, Эрбор спокоен, а Метоб рычит, как зверь.
Ему подвластно любое оружие. Но предпочитает он все-таки то, которое убивает много и подряд.
Мать моей матери говорит, что видела его однажды с огнеметом в руках. Он поливал джунгли пылающей смесью «джостик» и орал во весь голос, за ревом пламени его голоса все равно не было слышно, каска у него сбилась на затылок, пот заливал глаза, но ему, наверное, было уже неважно, видит он что-нибудь перед собой или нет.
Может быть, бабушка просто шутит.
Сколтису полагалось сказать еще что-нибудь, вроде:

Эс, ледяной меч спит под торосами, и долог его сон.

Люди говорили, что Гэвин ведь тоже не сказал об этом ни слова возле Чьянвены, и ничего не случилось.
А другие говорили, что форт Чьянвена все-таки слишком далеко на юге.
А третьи говорили, мол, дело не в том, что говорят люди, и даже не в том, чего ждут боги.
Потому что человек скажет то, что ему положено сказать, и то, что ему хочется сказать, и то, что ему суждено сказать, и эти три вещи всегда совпадают, потому что это и есть — филгья…
И бог придет или не придет, когда суждено.
В любом случае никто не сказал ему, что он приглашен, но и того, что его не приглашают, тоже никто не сказал.
Метоб — чудовище. Но мать моей матери говорит, что, если бы тот парень с огнеметом не сошел с ума в джунглях на острове Кираи-Лусон, она была бы мертва, а так ей удалось спастись, ей и еще четверым.
Вообще у бабушки в последнее время лучше не спрашивать, что такое Метоб, и что такое Второе Сиаджа, и все прочее, что она знает (а она знает почти все), оттого что когда она принимается вспоминать, то начинает вспоминать свою молодость, и начинает разговаривать на языке, которого я не понимаю, а потом хмыкает и говорит, мол, и не надобно мне понимать, потому что на свете есть слова, какими неприлично разговаривать не только молодой девушке, но и мужчине.
Сейчас я перестану болтать зря.
Сейчас я закрою глаза, и передо мной снова будет монастырь, над которым протянулся в небо Эрбора.
Наверное, я просто оттягиваю время, потому что я не из героев, о которых рассказывают легенды, и мне страшно.
Анх, Дикий Гусь, — сегодня щедрыми словами было сказано о твоем копье! — прошу тебя, будь здесь, и, может быть, тебе придется побеждать вновь…

ПОВЕСТЬ О МОНАСТЫРЕ

На рассвете в тот день ловцы в каждой дружине запели-заговорили «воодушевление дружины»; это такая песня, в которой арфа не нужна, а часто бывает не нужно и то, чтобы кто-нибудь понял слова. Все это были разные песни. Большею частью хорошие песни и сказанные так, как подобает. И прозвучавшие вместе, они могли бы двинуть на бой стадо овец, мирно пасущихся на лугу, а не то что дружины, распаленные до того, что видимое их спокойствие просто-таки светилось белым светом, как железо, когда оно почти плавится — что самый последний после бурого, красного, оранжевого и соломенного, самый горячий, убивающий свет.
Чувство нереальности, все нараставшее в Сколтисе, сложилось именно с этими звуками (постороннего ужаснувшими бы нестройностью, если бы не ужаснули смыслом) азаставило наконец его сознание заметить себя и облечь в слова.
Для человека, начавшего какое-то дело, в которое, кроме него, оказывается вовлечено еще множество людей, с какого-то времени происходящее становится больше его самого; уж не он — а дело влечет его; то, что еще недавно было только замыслом, а потом словами, а потом — делами, еще немедленными и подвластными, — вдруг обретает своего собственного грозного демона; а над монастырем рассвет, а слова певца, стоящего рядом, твоего же всегдашнего певца, вдруг становятся страшными — как наваждение.
— Палли, — сказал Сколтис, превозмогая это. — А где ж твоя песня?
— А меня на твоем пиру еще не угостили, капитан, — сказал Палли Каша, как всегда, вымогая подарки. — Разве что солнце уж подано, — добавил, засмеявшись, он, — это верно — солнышко нынче встает сочное, как яблочко!
И хотя Сколтис засмеялся этой его шутке (другие тоже засмеялись — от Палли так и ожидалось, что уж он сумеет высмеять любую торжественность, чтоб чересчур торжественной не была), он вдруг подумал: «Это жевсе не с нами. Это как Зимние Маски». Потому что зимою, когда праздничное представление завершается ежегодным действом, тот, на ком маска младшего из Сыновей Уны, не может не наклониться и не подобрать нож, а Уна не может не подать ему через мгновение щит — как бы тому, на ком ее маска, не хотелось спасать ее сына, — ведь для любой матери, даже если она демон, ничего нет важнее детей.
«Это же все не с нами, — подумал Сколтис. —  Это как Зимние Маски. Если бы я попытался, я бы не смог ничего остановить».
А ведь ему вовсе и не хотелось ничего останавливать. Но все-таки он так подумал. Наверное, это оттого, что он все же был очень неглупый человек.
Раньше Сколтису тоже не приходилось никогда быть предводителям больше чем пяти кораблей, а уж тем более — такого сражения.
Со всеми этими гейзерами было плохо то, что источники вдоль всей верхней трети стены (западной) тянулись, почти заменяя ров с водой, которого здесь не было. Правый склон долины (той самой, Долины Длинных Источников) — южный склон, а потом западный, когда долина поворачивала, — постепенно сходил на нет, и вот там, где он смыкался с восточным склоном долины соседней, стали лучники — во-первых, потому что пригорок и им удобнее, а во-вторых, потому что севернее и западнее уже был сплошной пар. Ветер нес пар прямо поперек острова, но тут уж ничего не поделаешь — хозяйство демонов. А по другую сторону, на левом берегу долины, встал монастырь, и получалось, что от его стены вниз идет небольшой склон, совсем небольшой, но все равно неприятный, а дальше на юг по камням бурлил уже ручей из Ручейной Долины, и вот он-то был водой куда более удобной, мелкой, сразу по нему видно, что вброд перейдешь почти в любую погоду. А эти источники — глубокие ямы в известняке, разъеденные горячей водой, в иные из них можно нырнуть с головой. Поэтому, пожалуй, если бы кто-нибудь когда-нибудь захотел подкатить здесь к стене монастыря какую-нибудь осадную машину, башню там, у него бы, наверное, не вышло. Но им-то что, осадных башен у них в заводе не водилось.
Подобраться-то к стене можно и в темноте, но на темноту есть уши (с факелами защитники монастырские всю ночь близко к внешней стороне стены не подходили, спасаясь от стрел), а швырять, скажем, камни сверху можно и на слух, а чтобы этому (и прочим приятностям) помешать, нужна подмога от крепких стрел и длинного лука, а стрелять на слух, конечно, можно — но таких мастеров на всем севере полдесятка в добрую погоду. Поэтому они предпочли подождать рассвета.
В другой бы день был еще довод: мол, после рассвета стихает утренний ветер. Но тут уж, видимо, — шторм идет, какое там стихать.
Первые-то отряды, еще в сумерках, успели проскочить между источниками довольно легко, а дальше пошла морока. Тучи, как уж сказано, разорвались, пропуская рассвет; обычно бывает, что достаточно светло для стрелка становится прежде восхода солнца, тогда, когда просыпаются в небе розовые лучи, а тут получилось почти одновременно. В это-то время в небе и появился световой столб; и в это-то время монахи Моны и начали доказывать, что недаром у них в монастыре стрельба из лука главное, как у них это называется, умственное упражнение.
Одни из подступавших к стенам огибали Длинные (ох, слишком длинные) Источники с севера и подставлялись под обстрел вдоль всей тамошней части стены, а другие перебирались узкими проходами между воды, и вот тут нужно было смотреть очень осторожно, чтобы не споткнуться там, не заспешить и не отстать, и не разорвать крышу и стену щитов ни в коем случае. Как видно, на эту часть стены лучников в монастыре поставили самых лучших. Стоит руку выставить из-за щита, и получаешь стрелу в мякоть, а то и две, и хорошо, если в мякоть. И ведь это еще в полусумерках, в тени за монастырем, и на расстоянии шагов триста, не меньше. Да, хорошие стрелки монахи Моны.
Понятно, что стрелки в долгу не оставались, сколько могли. Но им ведь приходилось стрелять по бойницам, в которых темнота, и неизвестно, попал ты в кого или даром стрелу потратил. Мастер дыма, конечно, может сказать: вот там, мол, есть человек, но он там есть, пока ты стреляешь, а пока стрела долетит, он уже и в сторону шагнул. Только и проку, что так можно защитников к бойницам не подпускать, но — как уж видно — не всех. Стрел на это, кстати, изводится полным-полно, а ведь их не вернешь; из монастыря — люди не тороватые — отвешивают по счету. Это первое. Второе — если из такой вот бойницы, глубокой да узкой, стрелять можно почти только вперед, то ведь и попасть в нее можно только спереди! И разве что чуть-чуть — сбоку. И оттого в этой северной половине стены треть бойниц оставалась в безопасности. Все пар, который то и дело захватывает северный склон долины (пока тот еще северный, пока долина не повернула). Впрочем, он ведь и тем тоже стрелять мешает. Здесь природа была справедлива ко всем. А навесом, сверху стрелять — высоковато слишком. Это ведь только Сколтен вчера взял и отмахнул через стену стрелу с запиской, вот с этого берега (так что без щегольства, правда совсем невинного, тут все ж не обошлось), а чтобы стрела не просто долетала, но и пробивала бы там что-нибудь, падая сверху, — все-таки слишком высоко.
И третье… Очень много вещей на свете бывает по три. Третье — ветер. Ветер рвется клочками, но если уж стрелки из монастыря на это не обращают внимания, то людям с севера, правду сказать, просто неудобно на такую помеху ссылаться.
Еще там, на галерее, были установлены шесть каких-то машин под навесами, но какие, трудно определить.
Одна из них показала себя именно в это время, и ничего нельзя было поделать — ну возятся там люди, а как убережешься, если не знаешь даже, что это такое?
А когда она показала себя, тогда и выяснилось, что это копьеметальная машина.
В это время к стене подходила очередная колонна, и машина ударила по ней, по переднему щиту. Те щиты, которые по бокам, это ведь (по правде говоря) просто кожи, те самые, которыми груз от дождя накрывать, кожи, растянутые на двух вертикальных палках, стрелы в них застревают, а копье пробило бы, как воздух; ну пробило бы и все, разве что за щитом надело бы на себя кого-нибудь. Но оно ударило куда сильней. Звук был как тараном в борт. Оно ударило в верхи и в передний щит, деревянный, наискось, и застряло в нем, пробив, и отбросило шагов на пять, вместе с людьми, что там были. А в открывшуюся для них дверь сразу просунули свои жала стрелы. Покуда люди там успели опять закрыться (а это были дружинники «Зеленовласой»), полтора десятка человек можно было уже нести обратно: кто ранен, а кто и убит. Трети отряда как не бывало. Ровно столько времени, чтобы сказать «вечерняя еда» тридцать раз. Это было так обидно, что (как говорят) даже Долф Увалень выругался, а он хоть и под стенами Моны был больше не «увалень», но все равно спокойный человек.
Машину теперь монахам надо было перезаряжать с четверть часа, так что они должны были выбирать очень внимательно, в кого целиться. Почему выбрали именно этих, кто его знает, может быть, под прицел они удачно подставились, может быть, бранные одежды блеснули. В последнее, насчет Борновой брони, поверить особенно можно оттого, что бок ему весь усадили стрелами, прямо как дикобраз с иглами, когда он ими тряхнет. Однако если доспех Берна подвел, он же и выручил. Когда Борн добрался до стены, он только фыркал, как вол на пахоте, хоть и прихрамывал. Долф Увалень сказал ему, чтобы залечился, как только возможность появится. А Борн выдернул стрелу из ноги, а потом и остальные и сказал, что это ему, мол, не мешает.
В ногу (чуть повыше колена сбоку) ему все-таки всадили глубоко, и наконечник стрелы разбился о кость. И Долф подумал, что это хорошо, потому что иначе Борн, чего доброго, мог сам на стену полезть — в пример дружинникам, с такого станется. А если его убьют, его люди наверху будут думать уж о том, чтобы отомстить, а не о том, чтобы дело сделать для других, тех, кто следом, и толку от них будет чуть.
В это время со стены уже падали люди. Меч Эрбора все еще стоял в небе, но на земле мечи в ход еще пока не пошли. Под стеною, у самого пролома, было в тот момент довольно тихо, отчего они и смогли поговорить. Потом Борн убрался направо со своими людьми, а одну лестницу, ставшую теперь лишней, они оставили Долфу, и это со стороны Борна было очень щедрое и достойное поведение. Тут надо объяснить, что перед этим произошло у стены. Лестницы они поднимали тем же способом, что и мачту на корабле, за канат с одного конца. Для Моны способ оказался не совсем хорошим. Какой-нибудь ловкач то и дело ухитрялся канат перерезать — такими кольцами, заточенными по кромке, — плоские и летят, вращаясь. Поэтому люди Долфа, хоть и поспешали, смогли сперва поднять только три свои лестницы из десяти. Времени терять они не стали, а двинули их все вперед одновременно. Ровно три штуки в проломе и помещалось. Их верхние трети ударились об исщербленный край кирпичей снаружи стены и легли в неровности (так что сдвинуть вбок их бы было непросто) как раз в те мгновения, когда отряд Борна едва не переполовинили, а с того времени, как Сколтис смеялся шутке Палли Каши, прошло разве что столько времени, сколько нужно, чтобы дважды проговорить ди-герет.
Там, наверху, в проломе, монастырские укрепились хотя и не так надежно, как было бы на галерее. Камни катапульта ломала так, что вначале проем получился как бы: поднимающимся, и на гребнеэтого подъема монахи поставили кладку, за нею и засели, а дальше шел наклон, на внутреннюю сторону стены. От той кладки до края стены, наружу было локтя три расстояния. Так, как легли лестницы, их верх нависал у монастырских ратников прямо над головами. И от этого они сразу почувствовали себя от стрел в большей безопасности. Лестниц, как уже сказано, было три. Слева из бойницы выкинули многолапый крюк на цепи и захватили им крайний столб слева, а потом сразу дернули — видно, не человеческой рукой, а рычагом каким-нибудь, для человека слишком могуче. Лестница от этого рывка очень сильно затрещала и надломилась, и один ее столб повело влево вместе с отодравшимися перекладинами, так что она пришла совсем в негодность. С другой лестницы дружинника, поднимавшегося по ней, сшибло стрелой, прилетевшей сбоку, а поскольку стрела была из арбалета, то его отбросило влево, и два человека со средней лестницы упали вместе с ним. Тот, кто был выше всех, не упал, но тут ратник из пролома метнул на него (через доски) большую льняную сеть, так что этого человека захлестнуло, а потом сразу дернул, и тот не удержался и упал, и тогда несколько еще ратников из пролома длинным копьем с раздвоенным наконечником уперлись в лестницу и толкнули ее так сильно, что она завалилась назад. Эйб с Пастбищного Мыса, который был рядом с тем человеком, кого сбила арбалетная стрела, метнул в них топорик, пока еще поднимался, и одному из этих людей разбило голову, а того, с сетью, уже достали стрелой с пригорка, и он упал назад — не от толчка, понятно, а оттого, что там был наклон, в проломе; в это время справа тоже вылетел крюк на цепи и ухватился за дерево, но на этот раз его успели сбросить, однако тот человек, что делал это, замешкался из-за того, что возился с этим крюком, и тут еще один крюк, только брошенный выше, попал на лестницу, но не на дерево, а на человека — на Эйба то есть, — наверное, не нарочно, а может быть, и нет, и уцепился ему за спину, а когда за цепь дернули, то Эйб — он как раз ухватился крепко за лестницу и не успел отпустить — полетел назад и вбок с нею вместе. Если бы тот человек, что замешкался, был уже повыше, так и лестница бы переломилась, но поскольку тяжесть на ней была почти вся внизу, то она и стала падать целиком, и Эйб отпустил ее, конечно, — и его рывком цепи пронесло по широченной дуге направо и приложило об стену, а там лапа крюка, за что бы она Эйба ни держала, с этого чего-то сорвалась, и он обвалился на землю чуть ли не вниз головой. А уж как Эйб ругался, пока летел, — и пока направо, и пока вниз, — люди говорят, было просто удивительно. Кто бы сказал им до того, что за такое короткое время можно столько слов припомнить и столько проговорить вслух — они бы не поверили. А еще удивительнее было то, что Эйб с Пастбищного Мыса, при всех вот таких своих полетах, себе почти ничего и не повредил, только топор у него выпал из-за пояса. А ведь он упал с высоты в двадцать два локтя, никак не меньше. Правда, упал он не на землю, а на щиты тех людей, что там стояли, а это значит — добрых четыре локтя высоты долой, но все-таки.
Все это тоже было очень быстро. И в то мгновение, когда Долф Увалень выругался, глядя, что произошло с людьми «Зеленовласой», у него как раз была и собственная причина для досады, и, может быть, она тоже Долфа поддернула за язык, — когда он увидел, что не очень-то счастливо все начинается, хотя и не ожидал ничего другого.
Как и всякий бы на его месте, Долф после этого сказал, что вот, мол, — лестницы держать надо внизу покрепче, а поскольку его люди за то время, пока он перекидывался словцами с Борном, уже принялись опять за работу, то Долф повернулся потом, протолкнулся в середину и сам взялся за одну из лестниц с левого боку, а с правого ее держали двое, и еще сколько-то — спереди, и уж там, где взялся Долф Увалень, там добавочной силы и не требовалось. Это опять было внизу, под самым проемом.
Но тут вдруг из галереи на стене, из того ее конца, что примыкал справа к пролому, выдвинулся — точно быстро повернули его — выдвинулся в воздух лоток, или желоб, изогнутый, как руна «мод». Так показала себя еще одна из непонятных шести машин под навесами. По желобу быстро полилось светлое масло, крепко воняющее, а поскольку тогда, когда оно лилось, желоб поворачивали, оно забрызгало и залило почти все на пространстве перед проломом шага на три. И сразу мелькнула слева стрела, как огненный жук. Лестницы, хотя и мокрые, но масло, облившее их, загорелось, — это было очень яркое, желтое, здорово горячее пламя, — так что оно даже высушило древесину, и скоро лестницы (три, которые облило) задымились, чадя вовсю. Их никто не тушил, и так они и сгорели. Это было плохо. Еще хуже было то, что несколько человек, кто был между ними или на них и тоже попали под масло, получили сильные ожоги. И там был Долф Увалень. Они, конечно, сразу попытались посторониться, прежде чем их подожгут, но не успели все. Кто не успел, выскакивали, уже горя, — а там, полосою вдоль стены, даже земля горела копотным желтым пламенем, — и потом их тут же валили на землю и сбивали огонь, так что и другие, кто под масло не попал, во время этого обожглись.
Долф Увалень обгорел очень сильно. Фольви, которому теперь, получается, свалилась на плечи вся дружина Долфа, сказал сразу, что надо его нести прочь отсюда.
Они порядком-таки расстроили заслоны из щитов, пока справлялись с пламенем, и еще несколько человек ранило и двоих убило, и самому Фольви стрела попала в край шлема — чуть левее, и в глаз, и быть бы ему третьим убитым, но выстрел пришелся точно в кожаный валик по краю шлема, выдубленный до крепости железа; если бы этот лучник нарочно пытался так попасть — ни за что бы не попал, даже какие тут, в монастыре, ни мастера. Наконечник стрелы разбился, а осколками Фольви испещрило лицо и не то в глаз, не то в веко все-таки попало.
Поэтому вот сейчас, выпрямляясь (а он стоял возле Долфа на коленях), Фольви замотал головой, пытаясь определить, хуже он видит левым глазом или нет, или это все жирная, летящая в воздухе копоть от масла, или слезы — чад вокруг уже расплывался от лестниц, а ветер под стеной закручивался так, что метал этот чад во все стороны. Поэтому Фольви и не заметил, как его родич, которого уж прилаживались, как поднять — а поднять нелегко, потому как человек рослый и тяжелый, — махнул рукой, подзывая его к себе, и Тойми, сыну Гиртаги, пришлось дернуть Фольви за пояс.
— Погоди! — сказал он.
Тойми другой рукой все еще держал Долфа под плечо, но тот уж полусел сам, кривясь. Почувствовать ожоги он еще не успел, это всегда так — они тоже своею отравой добираются до человека не сразу.
— Видел… — сказал Долф. Говорить ему было трудно, пригоревшая повязка мешала, и он смахнул ее вместе с частью бороды. — Видел, как лилось? Струя сплошная. Это они из котла льют.
— Я понял, — сказал Фольви. Ему пришлось почти крикнуть, потому что рядом до еще одного человека начали добираться его ожоги, и тот кричал слишком громко. — Я понял. Ты что, помирать собрался? Ты что, помирать собрался мне тут?!
Он поднял глаза и увидел взгляд Тойми, сына Гиртаги, — то есть не один взгляд, конечно, но одним зрачкам ничего не поймешь, — а полностью глаза в отверстиях шлема, и глаза говорили, что Долф прав, потому что он не жилец. И Тойми подхватил его, а еще кто-то ухватился за ноги, и тут уже Фольви сказал: «Погоди!»
И они подчинились, и Фольви отошел на мгновение и вернулся с повязкой, что он снял с убитого, которому она и вправду была теперь не нужна, и сам закрыл ею Долфу нижнюю часть лица, а тот ничего не говорил, потому что уже был без сознания.
— Вот теперь несите, — сказал Фольви.
К тому месту — вдоль самой стены, — покрытому черной нагарной массой, — никто теперь не подходил, опасаясь. Вверху покачивался туда-сюда желоб, как осиное жало. Долфа перетащили на ту сторону долины, а заодно и других раненых; люди, которых послали за ними, подобрали еще тех, кого Борновы дружинники растеряли по дороге. Кроме того, Фольви велел им передать и еще кое-что. Потом они придвинулись к стене снова. С осторожностью ступая по скользкой копоти, убрали прочь обгоревшее дерево; и снова по лестницам вверх ринулись люди.
Мгновение спустя слабо заблестела, срываясь с конца лотка, светлая струя. И если бы кто-нибудь сейчас присматривался к ней, он бы увидел, что и вправду масло не идет сначала толчками, а потом слабей, как было бы, если бы его выливали из отдельных кувшинов, а сплошным потоком, как если бы его лили из одной емкости. И так оно и было, но они этого не знали и могли только надеяться, что так и есть.
Увидев, как мелькнул сигнал — яркий плащ, стрелки на другой стороне долины подхватили обмакнутые в огонь стрелы. Десять стрел сорвались в воздух одновременно. Говорят, что некоторые из них в конце своего пути даже столкнулись на лету.
Из этих десяти, после того как они почти перевернулись в конце полета и пошли вниз, только три застали под собою поворачивающийся желоб, изогнутый, как руна «мод». Загоревшийся поток летел вниз, но огонь распространяется быстрее, чем течет масло. Вверх по изгибам желоба, потом по влажному боку котла, медного, или чугунного, или из чего он там, затем поверхность масла в нем вспыхнет. Испугавшись, что сейчас загорится вообще все, монахи должны были выплеснуть весь запас масла сразу. Но вместо этого наверху что-то грохотнуло. Желоб (а он был тяжелый, хоть и деревянный) покачнулся, полетел вниз, он упал в пролом и покалечил своих же.
Это (когда грохотнуло) харкнул пламенем отводной патрубок, но внизу некому было это знать.
На этот раз люди внизу все почти успели убраться прочь вовремя, а под стеною (и на стене), покуда другие — слева и справа — совершали свои попытки и свои подвиги, — еще какое-то время пылало яркое, желтое, почти веселое пламя. Если б не горящая полоса под стеной, в эти мгновения ворваться в пролом можно было почти запросто, ведь монастырские, что находились там, должны были очень пострадать.
Копоть вокруг ела глаза. Видно было, как заплот, каким была вдоль пролома ограждена галерея, отодвинулся, и оттуда в пролом, на смену, полезли люди в темных доспехах. Спеша поймать их в эти мгновения, пока спускаются, над головою взвизгнули стрелы.
Фольви оглянулся, ища глазами, кого послать с поручением. Наткнулся на Эйба, перевел взгляд дальше, назвал чье-то имя и велел попросить у Балхи (так звали «старшего носа» с «Коня, приносящего золото»), «сколько получится лестниц — он должен дать». Ему не казалось странным — что подчиняются. И никому не казалось. А ведь то, что они делали некоторое время назад, было почти самоубийством. Фольви все еще иногда жмурился, не уверенный, темнеет у него в левом глазу или нет. Но это было неважно. Это было совершенно неважно. Эйб с Пастбищного Мыса, приплясывая, сказал:
— Ну?! Это я понимаю! Вот это — я понимаю! Они у меня еще сами полетают вверх тормашками!
Глаза у него были веселые. Эйб все еще оставался без царапинки, что твой новенький хелк. Фольви сказал вдруг:
— Если б можно было эту куртку снять, я за такое бы любые деньги заплатил!
Ему казалось, что у него все внутренности воняют маслом, а не только куртка под доспехом.
— Ну уж и любые, — сказал кто-то без улыбки. У них под ногами вперед просовывалась лестница, и Фольви отпрыгнул в сторону, чтоб не мешать. Он имел полное право просить — у него под рукой все еще был самый большой отряд из всех, что собрались тут, под стеной, а лестниц на все про все осталось четыре штуки. А когда он оглядывался, то увидел, что там, где находился Балхи, летело вниз очень много камней, которые должны были перекалечить уйму народу, и самое меньшее одна лестница там была уже не нужна.
Потом он (покуда время еще есть) оглянулся еще раз, и похоже, что им грозило стать первыми.
Над монастырем больше не было света — ни алого, ни оранжевого.
С рассвета прошло уже столько времени, сколько нужно, чтобы проговорить заклинание ди-лайзт, а оно длится полчаса.
— Кажется, — сказал Фольви, — мы здесь долго провозимся.
И они действительно провозились долго. Пока это все происходит — раз уж вспомнили о ди-лайзте, — можно обратить взгляд туда, где в верховьях Долины Длинных Источников оказывались раненые. Как уже было сказано, у йертан в те времена в южных походах оказывались только тяжелораненые. С ними возились несколько человек — лекари — и еще одна женщина. Она была полонянка и принадлежала Керту Лысому, Сколтисову кормщику. Но говорят, что Керт чуть ли не колдовать готов был над жребием, чтобы она ему досталась. Она была из пролива Аалбай, тоненькая, ростом невеличка, как все тамошние, у нее были легкие руки и легкие черные волосы, и они всегда разлетались, как перья. Похоже было, что и Керт ей понравился. Во всяком случае она уже выучила сколько-то слов на хюдагском наречии, и никто из тех, кого она сейчас перевязывала, не мог бы сказать, что она делает это так, чтобы навредить, а не чтоб помочь.
Большей частью они не могли так сказать, конечно, оттого, что не могли сказать совсем ничего.
Там еще был Долф по прозвищу Увалень, сын Фольви, и вот Йолмер, сын Йолмера, сына Йолмера, пришел поглядеть на него.
С Долфом все еще не знали, что делать. Панцирь снимать —  надо резать, пожалуй, потому что завязки сплошь запеклись. Казалось, как его ни тронь, все будет хуже. Поэтому Долфа никто и не трогал, как положили его. Зачем Йолмер сюда пришел? Проку от него не было бы никакого, хоть он старался вовсю. Конечно, он был родственник, но такой родственник — не лекарь. Но он пришел вроде бы как родич, и ему положено, а если ему положено — так и должно быть.
Про этого человека уж давно ничего не говорилось, так что даже странно. А это потому, что в последние два дня перед Моной он наконец притих. Оттого что он был счастлив, совершенно счастлив, а счастливыми притихают даже и такие, как Йолмер, сын Йолмера. Он был полон сознания своей значительности. Он уже стал ронять слова, как драгоценности. Он теперь почти и не говорил, а только появлялся в разнообразных местах, подходил, заложив руки за пояс, и после того, как постоит долго со значительным видом, кивал головой и важно шел дальше, прочь. И получалось — все, что происходило, то исключительно с его, Йолмера, разрешения.
Он кивнул головой — и Долф Увалень отправился к стенам монастыря, черной полосой зияющим на рассвете. И вот сейчас он лежит здесь, беспомощный, огромный, и от него вокруг мерзкий горелый запах, мерзкий даже в сернистых испарениях, и Йолмер, сын Йолмера, стоит над ним и сейчас снова кивнет головой.
— А хороша у тебя была усадьба, Долф, сын Фольви, — сказал Йолмер. — И жена тоже. Да, — жена у тебя была красивая. А ведь теперь, — добавил он вдруг почти удивленно, — она мне достанется! Ну если по закону.
Ему никакого дела не было до Долфовой жены, но ему только сейчас пришло на ум, что он ведь — и впрямь в достаточной степени родства, чтобы взять себе вдову, и эта мысль ему очень понравилась.
— Да, если по закону, — сказал он. Потом он очень важно кивнул и пошел прочь.
С Долфом рядом лежал один человек из дружины «Зеленовласой», он был человек Ямеров, жил в Пашенной Долине. Ему стрела вошла в живот, под ребра, а поскольку то время, пока не смогли забрать его, он пережидал, окунувшись в яму источника, куда никаким стрелам не залететь, а вода была горячей, то с ним было очень худо, и про него тоже полагали, что он не жилец. Он был хороший провидец — из такой семьи, где это случается, обычно это передается женщинам, но порою и мужчинам тоже. Звали его Грим, сын Ягри.
— Многие после сегодняшнего дня, — сказал Грим, — не увидят больше ни своих и ни чужих жен.
Потом он скривился, потому что, хотя он был провидец — а может быть, именно благодаря этому, — собственная судьба была от него закрыта, и ему очень не хотелось умирать. Потом он сказал: 
— Что…
А эта женщина, которая ревниво следила за Долфом — опасаясь, как бы большой и грозный Йолмер не сделал ему чего худого, теперь подползла к нему, как была, на коленях. Она что-то говорила на своем языке. Потом запела. Это была горькая песня, особенно потому, что звучала так далеко от ее дома. Она не знала, поможет з д е с ь эта песня или нет.
Время все шло, а дело под стеною все не трогалось с места. Кормайс заметил, что за это время он со своими на стене уже три раза был бы.  Потом он добавил, что надо бы устроить какую-нибудь игру в вертушку, что ли, пока его ребята не померли со скуки. Ну и он сказал еще много всего такого. На самом-то деле его людям скучать было некогда. Они — и их щиты — теперь, можно сказать, обеспечивали то, чтобы раненых можно было убирать от стены, и еще кое-что такое. Но Кормайс и его братец, Корммер, изощрялись в остроумии, и еще кто-то из людей Дома Ястреба, родственники они им были или не родственники. И еще за это время случилось несчастье, оттого что со стены сбросили очень большой камень, и щит, под которым был Хюсмер, сын Круда, и несколько его людей, разбился, и Хюсмер погиб. Его оставшиеся люди прибились к Дьялверовым, но сколько их там уж было, человек семь, не больше.
Кончался уже утренний час. Небо стало серым, и казалось, что все вокруг сереет. Лучники, как ни береглись, а уже предпоследние их отряды брались за последние колчаны. В это время Сколтис не выдержал и отослал своих на левый берег долины. Там было опасно, и он наказал им быть поосторожнее, зря из-за щитов не высовываться. Пар здорово им мешал, но зато теперь бойницы со всей северной стороны стены просматривались ими, а некоторые мастера ухитрялись даже загонять стрелу за стрелой в бойницы (обращенные на север) башни к югу, до которой было четыреста шагов, не менее. Возможно, именно это и помогло, а может быть, и нет.
Во всяком случае в конце концов им повезло. Как и можно было ожидать, повезло именно в проломе, и людям «Синебокой» — то есть Долфа, а теперь вот Фольви, которые все еще там дрались.
Неугомонный Эйб, сын Кири, с Пастбищного Мыса, все ж таки залез туда и сбил со стены, метнув топорик (это у него был уже последний), человека, который пытался взять его на копье, спрыгнул — Эйб, конечно, — а следом за ним и рядом взобрался еще Палли Длиннорукий — с Пали Кашей его не путайте, хоть они и были дальние родственники, — и вот вдвоем они поднялись еще на тот последний локоть расстояния, который вел вверх в проломе и который до того стоил стольким жизни, и здоровья, и чести.
Монахи, отбивавшиеся там, пустили в ход свои рагды и копья, и когда Эйб повернулся —  потому что ему ведь нужно было рубить на одну сторону и держать на другую, оказалось, что давешний крюк все-таки оставил полосу в чешуях его доспеха; а сзади свистнуло, вращаясь, летучее кольцо и врубилось ему в спину. Эйб упал, но не скатился вниз, потому что снизу подпирала лестница. По ней уже лезли следующие, и в это мгновение Кормид чутьем своим, чутьем ястреба, завидевшего дичь, понял, что все, наконец повезло, и свистнул; когда он свистел, всем казалось, что вот-вот где-то должны лопнуть паруса, даже если и не было поблизости парусов. И в это же мгновение Палли Длиннорукий, увидев, как из-под его секиры брызнули кровь и мозг и попали ему на руки, вдруг…
Нет, он не закричал. Даже не зарычал. Одно короткое ворчание-вдох, и все.
Еще он сделался вдруг как-то чуть приземистее, коренастее, и вместе с тем огромней, на мгновение ему показались тесными его доспехи, а потом ему показалось, что они не нужны, а потом каким-то чутьем он все же догадался, что в них удобней, и пускай будет так.
Как правило, это  начиналось там и тогда, где противник глаза в глаза и ощутимо сопротивление. Чтобы оно начиналось с лучников — такого не случалось никогда.
В монастыре совершенно напрасно боялись, что, увидев путь назад закрытым для себя, пираты тотчас обезумеют и вышибут из них дух.
Еще только взлетал свист Кормида. Он еще не закончился, когда Палли прыгнул через каменную кладку вперед, на сторону, с которой защищались монахи.
Те еще не успели понять, что это — оно, то самое. Кроме того, они и не смогли бы понять. Они ожидали совсем другого. Визга они ожидали, рыка, пены на губах, выпученных глаз.
Бывало и такое. Когда не вовремя, когда крушат деревья, овины, людей, воздух, себя, — расплата как бессмысленное буйство сил хаоса, оставшихся без призора, — расплата за чересчур сильное колдовство, а лихорадка — расплата за ночевки в болоте.
Если бы защитники стен, что были перед Палли Длинноруким, поняли, что это о н о и есть, они бы повернулись и бросились прочь, хотя это и бесполезно, потому что побежать с того места, где они были, — чистое самоубийство, и, может быть, и не повернулись бы. Они были стойкие люди.
Палли не замечал того, что двигается немного быстрее, точнее и собраннее, чем за мгновение до этого. Не заметил он и рагды, взмахнувшей ему под ноги. Однако тело его метнулось так, чтобы лезвие прошло мимо, и тут же он перешиб древко, ударив ногой, — вероятно, он смог бы это сделать и мгновением раньше, но ступню уж наверняка бы при этом повредил.
Людей, которым в эти же мгновения он раздавал удары направо и налево, он тоже не замечал. Он видел только их движения, и их оружие, и слабые места их доспехов. От того, как он дрался в обычном состоянии духа, это все же отличалось — тем, что его удары стали сильней. Не от большего усилия, — теперь в них вернее вливалась мощь всего его тела. Монахи это почувствовали, прежде чем успели его убить; но откуда им было знать, что перед ними — не просто один, особенный, богатырь?!
Так вот что оно такое, «метб», боевая ярость.
Она может обратиться и против деревьев, и против овина. Но если перед тем, как окунуться в нее, у человека в уме твердо стояла цель — как следует заданная и простая, — цель останется, человека не станет. Остается только узкая, как бойница, часть плоти и крови вокруг этой — всегда устремленной, как выстрел, — цели. 
Потом, скорее всего, не останется и того. 
Внизу в пролом помещалось одновременно рядом сражающихся пять человек. Сзади непрерывно подпирали новые, но из-за наклона осыпающихся кирпичей по-настоящему драться могли только первые пятеро. А монастырских там было под двадцать человек, четырнадцать монахов и сколько-то ратников. И монахи здесь были — те, за каждого из каких при подсчете сил дают не одного. Деваться им было некуда. Наверх по стенам пролома — их тут же и подловили бы, догнав, а назад — тоже некуда, сейчас станет ясно почему. Они тут могли только обороняться (теперь, когда уж пираты ворвались), пока их не убьют. Это они и делали. Обороняющийся берет сколько-то жизней за свою одну.
И они честно брали свою цену.
Палли Длиннорукий, скорее всего, все одно попал бы в этот платеж.
А бог ярости Метоб, скорее всего, пришел бы все равно, не к нему — так к кому-нибудь другому.
В тот миг, когда он еще только перепрыгивал завал, а свист Кормида рвал ветер, троим дружинникам, что вслед за ним теснились по осыпающимся кирпичам, уже показалось, что им тоже малы доспехи.
А потом эта мгновенная смена ощущений покатилась дальше. Дальше, дальше, вниз по лестницам.
Человека не останется, — но останется «метб», вошедший через него в мир.
Ибо «метб» — это пламя. И оно бежит по горючему быстрее, чем льется поток.
Если это приходило к одному — оттого ли, что никого рядом, оттого ли, что некому подхватить, — это тоже «метб», но не полный, оттого что многих его важных свойств так не углядишь.
Например, как он распространяется. Только что рядом был человек, и вдруг его движения меняются неуловимо, но достаточно для того, чтобы послать в твой разум незаметно для тебя самого сигнал, открывающий дверь. Слепой Метобом не станет, разве что сам взрастит его в себе.
Кажется, среди всех народов этого мира только в земле, из которой прикочевали на здешнюю половину мира племена йертан, люди оказались достаточно сумасшедшими, чтобы становиться горючим для Метоба добровольно и целым скопом, и достаточно трезвомыслящими, чтобы додуматься и предусматривать способы, какими можно потом выйти из него — или загнать его опять в себя как можно менее гибельно, и достаточно дикими, чтобы у них находилось довольно бойцов для такого немыслимого способа войны.
Если получалось не вовремя — или неправильно (бывало и такое с северянами), войско, очумев, месило своих и чужих, и это тоже «метб». Но еще не тот — самый страшный, о котором с ужасом пишут чужеземные хроники и которым люди йертан побеждали в нескольких битвах, о каких они сочли, что ради них стоит призвать Метоба.
Была ли у северян достаточно развитая и осознанная психотехника входа в «метб» и выхода из него? Чужеземные хроники врут немилосердно от страха или невежества, скелы — те из них, что записаны достаточно давно, — говорят о намеренном «метбе» скупо и «обходными словами», более поздние останавливаются в недоумении перед непонятным — уже непонятным! — и перетолковывают по-своему. Мелиес Историограф, хоть и наблюдала его собственными глазами, находясь на службе у князя Ангварда во время Тафрийского похода, в своем трактате «О неистовстве воителей, именуемом „метб", или „Метоб"», описывает одну внешнюю сторону обряда с полувысокомерной опаской и любознательностью образованного человека.
Техника была. Но в этот день она не применялась. Другое дело, что они подвели себя к порогу «метба» так близко, как это было возможно, и уже были — внутренне — согласны на это, и, значит, недаром Сколтис, сын Сколтиса Широкого Пира, из дома Сколтисов, позабыл добавить в своем разговоре с богами нужные слова.
А мечта о богатствах Моны, жажда самоутверждения и жажда победы были впечатаны в их сердца так крепко, что сработала, как заранее заданная, формула в обряде. 
И Метоб пришел — именно так, как должен приходить туда, где он приносит свои победы, страшные, как смерть. Что случается с войском, ставшим Метобом, если цель, поставленная ему, достигнута, а средства выйти из метба не предусмотрены или недоступны, — об этом Мелиес Историограф тоже кое-что пишет, простодушно, высокомерно и с опасливой и любознательной кровожадностью образованного человека.
Тем временем убивающий поток все несся вверх, на стену. Монахов постепенно оттеснили от завала на два шага вглубь, по внутренней стороне этой кладки уже сложилась другая кладка — из тел, и обе стороны использовали ее.
Монахи брали свою цену. Кроме того, по их вере, мертвое тело — это просто грязь, о которую только нужно не очень замараться.
Но люди племени йертан? Гордые, свободнорожденные северяне, для которых славные скелы — столь же драгоценный, как и золото, груз, за которым отправляются в поход?
Ни в одной из скел не сказано, как погиб Палли Длиннорукий, сын Валгмода. Потому что этого никто не заметил.
Это был дротик в шею, прилетевший сверху.
Ни в одной из скел не сказано, что немного спустя кто-то подхватил его топор, после того как сломал свой.
Останься этот человек жив, и расскажи ему кто-нибудь об этом, он бы гордился так доставшимся ему оружием до конца жизни. Но этого тоже никто не заметил.
Ведь их там было немного, и все они были слишком заняты, чтобы что-нибудь замечать. Они помогали друг другу. Когда оказывались рядом — взаимодействовали довольно-таки сносно. Но оказавшийся не в состоянии биться становился для них чем-то, что не замечают, а если замечают — только для того, чтоб использовать.
А «нечто» неуловимое бежало дальше.
Дальше, дальше.
К тому времени как люди Кормайсов, встрепенувшись, подступили к лестницам, те уже были забиты. На них рвались слева и справа. Кормайс просто-таки взвыл. Такое нарушение договора, его прав и порядка его взбесило. Он еще не понял.
Прошли еще какие-то мгновения, и порядок стал ему безразличен.
Щиты, которыми они закрывались от стрел и от камней, до какой-то степени замедляли распространение «метба».
Из-под стены уже не уносили раненых. Впрочем, теперь довести этих людей до того, чтобы они оказались не в состоянии биться, стало куда сложнее. Собственных ран и увечий они тоже не замечали.
Дружинники перестали защищать капитанов. Вот что такое «метб».
Отпихнув кого-то, на лестницу справа ворвался Бори, сын Борна Честного, из дома Борнов, которому уж вовсе нечего было тут делать. Кого именно он оттолкнул и тем самым спас ему жизнь — тоже никто не заметил.
И может быть, это правильно. Там, куда доходит «метб», не остается ни людей и ни имен.
Ровно столько времени, сколько нужно, чтобы проговорить ди-герет, продержались в проломе те его защитники, — если считать с того мгновения, как погиб Эйб.
Эта их оборона кажется подвигом, равные которому отыскиваются лишь в сказаниях, — если не вспомнить, что они, возможно, вовсе и не понимали, что сражаются против бога воинской ярости.
По ним — добивая на бегу, — нападающие кинулись вниз. В это время — и уже довольно давно — другие лезли дальше по лестницам. Уже было сказано, что те были выше, чем стена в проломе, и доставали почти до галереи. Цепляясь, как обезьяны, дружинники — и это в доспехах! — перемахивали затем расстояние в добрых три локтя, которое отделяло крайнюю левую лестницу от помоста галереи, что еще неудивительно, и в добрых семь локтей, что отделяли среднюю от правого края пролома. Еще кто-то, стоя внутри пролома, забирался другому на плечи — и третий доставал до верха. Там ужпытались преодолеть те самые заплаты — как оказалось, обычные кожи-щиты, какими изнутри была огорожена галерея. Монахи сталкивали их, били копьями и рубились рагдами очень отважно, и слева им пока удавалось отбиться, вероятно потому, что там никому не мешала огромная машина под навесом, но справа им не повезло. Там оказался Борн, а с ним его меч, и это были дурные гости. Монастырским довелось натерпеться тревоги, пока удалось сбить его вниз. Тяжеловесный ратник, с плоскообушной рагдой, на светлой железке которой гравированные фениксы изобличали, что это не простой солдат. Этот человек находился там, поскольку там был отдельный отряд, защищавший машину. Борн мог бы гордиться —  знай он о том, какой военачальник двинется на него, — знай он, что столь грозный воин попадется ему на дороге, — но он этого даже не заметил…
Ему почти все время пришлось драться, держа меч по-брандански обратным хватом, — вот какая там была теснотища, между машиной и внешним ограждением, и сколько народу туда понабилось. Из-за этой-то тесноты и хозяин фениксовой рагды ударил в него сбоку, копейным концом своего оружия, однако Борна там уже не было, он прыгнул вперед, подныривая под древко и падая на колени. У него была возможность обезопасить противника, ударив по руке, и самому избежать удара, но если бы он так сделал — был бы Борном, а не Метобом, который любит убивать много и подряд. Поднимаясь и выводя меч из-за спины, все так же по-брандански, он вспорол крашеные, узором сложенные чешуи панциря снизу вверх, и подкладку, и внутренности, что под ними, и фениксоносная «душа битвы» не успела сбить этот удар, однако успела — и смогла — все же завершить движение, — ибо даже Метобу дано недооценить противника, и к тому же хозяин этой рагды обращался с нею так, что это, пожалуй, напоминает наш «падающий лист». С такою тяжелой вещью, как плоскообушная рагда, иначе, право, и невозможно. Она уже шла сама. Оставалось только подправить ее чуть-чуть. Страшный удар обухом — сберегающий заточку, которую беречь уже незачем, — пришелся в плечо и отшвырнул Борна на три шага назад и вправо, так что он даже сшиб еще одного дружинника, бившегося здесь, и тоже свалился в пролом. Рагдан упал на колени, зажимая живот, и фениксы все-таки окрасились кровью — его собственной. Тот человек, которого сбил Борн, приземлился, как кошка, хоть и воинам в проломе на головы. А Бори был слишком оглушен ударом и паданием, и потому его сбросили вниз, — его здесь уже не принимали как соратника, а только как помеху, тем более что это был самый внешний край проема.
Его схватке повезло — она все же не осталась незамеченной.
Эту часть галереи видно было с левого склона долины, где стояли Сколтисовы лучники. До них еще не добрался Метоб. А уж знакомый блеск брони засверкал им даже сквозь пар. «Дом Боярышника!» — заорал Сколтен старинный клич. Уж конечно, он был здесь, Сколтен. Это его стрелы, среди полудесятка других, летали, раз за разом, на четыреста шагов в башенные бойницы, — слабых не водилось среди внуков Йолма. «Борнэ мра! — закричал он. — А уж Кормайс-то нынче воет!» — добавил он весело, обернулся и ткнул соседа в бок — досаде Кормайса все были рады. Потом он присмотрелся внимательнее. Улыбка сбежала с его лица, когда он разглядел огромный, яркий, узорчатый доспех и сверкнувшую рагду. В сизой пелене, бегущей клочками и прядями, внезапно обозначился разрыв, очень четкий, и все можно было хорошо разглядеть. Сколтен молча очень мягким и быстрым, собранным движением положил лук. Оглянулся, словно оценивая что-то. Поднял один из щитов и пошел вперед.
За ним, так же сперва неторопливо, а потом скорей, двинулись следом.
В это время уже остатки отряда с «Черной Головы», используя то, что с левой стороны пролома монахи были слишком заняты, пытались — почти успешно — взобраться на галерею по лестницам снаружи.
Добежав до края пролома, нападающие встретили там стену чуть более, чем в рост человека, сложенную (из камня), как видно, наспех, однако ж крепко, и длинные копья в проемах верхней трети стены. Ударив все сразу и очень сильно, эти копья поразили первых из подбежавших, а те, кто подоспел за ними, стали жестоко биться с монастырскими, что укрепились за этою кладкой на краешке-карнизе, где удивительно, что можно было устоять; но эти препятствия могут задержать нападающих разве что на какие-то мгновения.
«Метб», как пожар, уж обжег отряды, стоявшие на другой стороне долины, и они тоже двинулись к стене. Впрочем, им ведь и полагалось как раз это делать. Там было человек под две сотни с половиною, большею частью «носовые» из дружины Хилса и Рахта и еще с нескольких кораблей, да еще те, кто, как Ямхир, копейщики по призванию, — то есть люди полезные, если пришлось бы схватиться еще внутри монастыря с защитниками, однако пока, снаружи, никуда не годные. Там, где они стояли часто-густо, было самого монастыря уж не разглядеть, но передние разглядели — и этого хватило. Следующие бросались вслед за ними; лекарка-полонянка, женщина Керта-кормщика, вдруг очень удивилась, потому что люди, бывшие рядом с ней, оставили раненых совсем без защиты, и даже те, кто перевязывал их только что, вскочили и бросились за своим оружием; за серыми и сизыми клубами ей не разглядеть было, что уходят все, ей показалось — только эти. Впрочем, она слышала гул шагов, но не сумела понять сразу, что происходит. «Нет! — кричала она на своем языке, а потом, спохватившись: — Эе, ин-ин!», путая слова северного наречия и — обыкновение собственного народа удваивать частицу отрицания, — по счастью, ей хватило ума не попытаться встать ни у кого на дороге. Она только вскочила, а потом, в отчаянии всплеснув руками, оглянулась. Она была одна; одна — как ей показалось —  на всю долину. Одна, кто стоял. А остальные все лежали, и стонали, и молчали, и кто-то порывался вскочить, и это так ужаснуло ее, что она бросилась успокаивать и обо всем сразу забыла. В конце концов, она ведь была только полонянка. Что она могла сделать? Позвать? Вернуть? Кто бы ее послушал? (Кроме Керта, но и ему сейчас, наверное, не до нее…)
А откуда ей знать? Может, так и положено. Перебираясь через дно долины, дружинники сбивались из слитной массы в колонны, не забывавшие как следует закрываться от обстрела; эти колонны получались не по дружинам, а так, как удобнее. Для них больше ничего не значило то, с какого они корабля.
Потом, уже последними, сорвались с места лучники. Сперва Сколтисовы; там было сто добрых стрелков, и среди них почти вся ближняя дружина и оба капитана; а потом те, кто остался на пригорке.
Впрочем, стрелы у них все равно закончились уже. 
Кчести тех, кто стрелял с правого берега долины, — у них к тому времени, как «метб» добрался до них, еще оставались (кое у кого) последние стрелы в последнем — четвертом —  колчане, и эти люди бросились к пролому не раньше, чем спустили своих последних соколов в лихой полет.
Хотя, скорее всего, проку от взлета их вышло немного, ибо лук —  оружие Лура, а он не дружит с Могучим, Приходящим Из Вечных Снегов.
Говорят, что не поддались Метобу в тот день только двое. Один из них был Сколтис, сын Сколтиса.
Он рассказывал потом, что никак не ожидал такого. Не ожидал и «метба», и того, что сам он останется вне общего безумия и вынужден будет смотреть, как его лучники срываются с места, вслед за Сколтеном, а он ничего не может поделать — даже оставить кого-нибудь в наблюдателях, тем более что из-за пара, который угловую башню заволакивал, как завеса, наискось, иа них слева могли бы напасть, отважившись на вылазку, совсем неожиданно; а тут — все рванули к стене, и если бы даже, допустим, наблюдателю удалось бы их вовремя предупредить, что проку? Услышал бы кто-нибудь?
На самом деле, без сомнения, и услышал бы, и понял; но Сколтис в «метбе» тоже разбирался не очень хорошо.
Дело в том, что он и так ничего не мог поделать. С самого утра он знал, что ничего не может поделать, и сейчас просто позволил себе быть захваченным этим чувством целиком. Его поволокло к пролому вместе со всеми, и это было как толпа — только Сколтис никогда не попадал в настоящую толпу и не знал, что это такое, — это было как толпа, где самое главное — не споткнуться, чтоб не затоптали.
Так вот что это такое, «метб».
Оказывается, об этом бесполезно спрашивать.
А переживший это когда-нибудь бесполезно будет пытаться рассказать, что случилось с ним. Потому что соврет. Нечаянно и без умысла, просто-напросто его разум подберет такие слова, которые может вынести, и даже, может быть, со временем научится верить в эти слова.
Поэтому лучше не спрашивать — не заставлять увеличивать в мире количество вранья.
Это нужно только видеть.
Это нужно только видеть самому, и обязательно — со стороны.
Но почти невозможно видеть изнутри, из многоголового, многорукого и многоногого чудовища, несомого Метобом и быть несомым им тоже, — и оставаться не в нем и не им.
Сколтис говорил, что ничего, мол, тут нет удивительного, — ведь с самого утра ему только и казалось, что вокруг все ненастоящее. Такое было, говорил он, чувство — он просто извелся, А если под ногами был ненастоящий остров, вокруг ненастоящие люди, душило ненастоящим паром, и стрелы летели ненастоящие, и тяжесть щита была ненастоящая, и ненастоящее пламя, и ненастоящий серый свет с небес, и не по-настоящему темнело на мгновение, когда огромные крылья демона ветра накрывали все, а потом тот уносился прочь, визжа и хохоча, и ненастоящие камни скатывались по склону у стен монастыря и сбивали с ног, и вокруг бушевал ненастоящий Метоб, — как же тогда он, Сколтис, мог заразиться?
Наверное, он был прав. Но хочется верить, что это была не единственная причина. Ведь нынче утром он подумал все же, что ничего не может остановить. Ему не хотелось останавливать — но если бы не хотелось на самом деле, таких слов ему бы попросту на ум не пришло. Хочется верить: в последние мгновения, когда и вправду ничего уж не остановить, он понял, что «любая цена» — это чересчур большая цена.
Хочется верить, что это и удержало его на краю «метба» — ответственность.
В отличие от какого-нибудь там Гэвина, он думал о своих людях: ему с ними было жить еще, в длинной горнице пировать, споры их судить и заморскими товарами торговать, а не только скелы о них рассказывать.
За то время, которого достаточно, чтобы двадцать раз сказать «ужин», пространство пролома позади первой укрепленной кладки было заполнено чуть ли не доверху. Это было как раз то мгновение, когда маленькая черноволосая женщина в Долине Длинных Источников, в недоумении и ужасе отважившись на протест, который в ее положении пленницы-чужеземки был чуть ли не подвиг, закричала «Нет!» на своем родном языке и никого не смогла остановить.
Сверху послышался звук, похожий на голос водопада, когда он пробуждается весной, и еще более стало похоже, когда струя воды ударила в проломе по людям и камням, и здесь, оказывается, камин были заделаны так, что она не проливалась, — некуда. И лилось так сильно, что еще прежде, чем можно было бы сказать «вечерняя еда» еще десять раз, находившиеся в проломе уже стояли в воде по щиколотки — если у середины проема, и по бедра — если у внутреннего края стены. Вода была очень горячая и курилась.
Видя, что надобно освободить ей выход, иначе она не выльется, бившиеся на краю проема накинулись на камни кладки, тем более что те от тяжести воды и жара, казалось, подались и принялись расступаться трещинами.
Монахи не ожидали подобного поступка или, пожалуй, считали, что разломиться кладка не может, — одним словом, те трое или четверо человек, что защищали карниз, исчезли оттуда (этого никто из нападающих не видел) — перебрались по висевшим с внутренней стороны стены сетям в безопасное место.
В эти мгновения сверху хлынула еще одна жидкость, светло-желтая и крепко воняющая. Если поток воды был настолько могучий, что четверых, попавших под него, зашиб и сбил с ног, то эта струя была намного тоньше. В проломе было очень много народу — восемнадцать человек, — они плотно набились и не могли выбраться оттуда, тем более что сзади напирали; сзади напирали, не обращая внимания на воду, что полилась через край; а полилась она оттого, что кто-то сорвался с края пролома. В это время северные лучники выпустили последние стрелы. Все опять было очень быстро. Потом стало очень ярко, и ветер раздул пламя так, что оно загудело и завыло, и подхватил его гул в небо с собой.
Масло легче воды, — и оно горело на поверхности. Это было очень страшно. Слышно было только то, как трещит пламя. Оранжевый свет лег вперед и — вниз столбом, как из кузни. Вода проливалась наружу, оттого что тела тех, кто падал, переполняли этот чудовищный бассейн. Там, где она проливалась, тоже все горело, смачивая камни. Горело очень долго. Пролом стал огромной печью. Пламя на какие-то мгновения поднялось так, что достало выше галереи; тех, кто еще дрался на ней, сбрасывали вниз или в пролом. Свечение приподнималось, облизывая мелькнувшее вниз новое топливо, или это такие шутки играют клубы копоти, в которые переходили алые, а ниже — рыжие и желтые яркие столбы огня. Вот когда действительно камни пошли трещинами. Но прежде вода перехлестнула наружу таким сильным толчком, что одна из трещин во внешней, поврежденной катапультой кирпичной оболочке стены не выдержала, кусок стены отвалился и рухнул одним пластом, а пласт этот был два локтя толщиною и тяжести неподъемной; две лестницы он сбил сразу, вместе с теми, кто карабкался по ним вверх — или вниз, если жар пламени успел толкнуть человека назад. Упавший пласт не разбился, только раскололся почти пополам и накрыл собою пять или шесть человек. Все там, наверху, продолжало шататься, так что видно было, что еще один огромный кусок вот-вот рухнет или даже два, и непрерывно сыпались (а рядом лились с водою) осколки кирпичей.
Там уже была дружина Кормайсов, которая дорвалась наконец до лестниц. И среди других этот пласт стены привалил Кормида, сына Кормайса, так неудачно, что размозжил ему руку. Сам он попытался вскочить, но куда там. Пласт, как уже сказано, был неподъемный и встал углом, упершись в стену краем, а под другим краем как раз вот и была правая рука Кормида чуть ниже плеча. И надо сказать: ни в какой больше дружине не нашлось бы человека, которого Метоб не сделал бы безразличным к тому, кого там привалило — брата ли его, капитана или незнакомца, и вообще привалило ли или нет. А у Кормайсов нашлось. И даже двое, а не один. Что ни говори, а есть что-то в этих Кормайсах и в том, как они стоят за своих, что-то есть такое, что тоже сработало, как формула в обряде, и стало целью, и сохранилось на краю искаженного окошка разума.
Но все равно тех, кто подскочил к Кормиду, было только двое. Дегбор Крушина, сын Кормийга, и Моди, сын Бьяги. И этот пласт им было не поднять, даже в «метбе», хотя они и попытались, но там трудно было ухватиться так, чтоб приложить силу. И на мгновение Дегбор замешкался, прежде чем выхватить топор. На мгновение. Но на это мгновение жалости Метоб не способен.
Что-то в них есть, в Кормайсах. Прах их всех побери.
— Руби, — рявкнул Кормид, — или убирайся!
А еще уверяют, Метоб не умеет разговаривать… Умеет. Еще и как. Может быть, это и есть самое страшное в нем. Потому что доказывает, что он человек.
Сколько-то мгновений спустя двое дружинников, чуть ли не в мыле от спешки, притащили к Кертовой полонянке человека в богатом доспехе с отрубленной по плечо правой рукой. А у доспеха — рукав, само собой. Полонянка охнула и кинулась перевязывать, и подняла голову не скоро, а когда подняла — тех двоих рядом уже не было. И о том, кто тогда вынес Кормида, в скелках тоже ничего не говорится.
Ни слова.
Ни словечка.
Ни одного.
На стену лезли снова. Будь они людьми, ужас погнал бы их обратно, ужас перед топкой, что все еще догорала в проломе. Но вода оттуда ушла, через треснувшую внутреннюю кладку, и монахи спустились туда, чтобы защищать пролом снова. А им пришлось спуститься, оттого что на это место стены приходилось штурмующих не больше и не меньше, чем на соседние.
Столько, сколько могло поместиться в ширину.
У них теперь поэтому недоставало лестниц, так вот — лезли, громоздясь на плечи и спины друг другу. Кроме того, через некоторое время спустя один человек, сорвавшись вместе с длинною сетью, которыми запутывали их монахи, не был затоптан соседями —  как-то исхитрился, — а из лежащего рядом, с крюкастым копьем в шее, он выдернул копье, — точней, его наконечник. И потом обмотал одну из лап крюка краем сети и зашвырнул это вверх, так что получилось — крюк зацепился за край стены, а сеть свисала почти до земли. Само собой, получилось у него не с первой попытки. И тогда он ухватился за сеть и полез наверх, и видя, что это способ, за ним следом полезли другие, и кто-то затем стал такие попытки повторять. Воистину, кажется странным, что Метоба обвиняли, будто нет у него воображения. И нельзя не сказать еще, что монахов этой штукой, с сетью, они очень удивили. Потому что это очень древний способ. Можно подумать, дикари с севера читали хроники гезитских войн. В ту пору, когда способ этот еще не вышел из употребления, почиталось, что он годится только для не очень высоких стен и не очень тяжелых доспехов; и для ловких воинов — стоит добавить еще; но, как видно, чересчур прочные сети были в ходу на Моне, а на скалу возле Трайнова фьорда за птенцами бакланов они и без всякого «метба» забирались. И ничего, еще и какие жирные добывались птенцы.
Для одного нз тех, кто был сейчас под стеной, происходящее могло бы напомнить не скалу возле Трайнова фьорда, а Бирючий утес,  или еще что-нибудь из Округи Множества Коров, если бы стал он припоминать.
Уж сказано, что двоих Метоб не смог сделать собой. Сколтис был первым, а вторым —  Дейди, сын Рунейра. И уж об этом втором — почему он не поддался безумию, запалившему всех вокруг, — двух мнений быть не может, что бы там кто ни говорил.
А кое-кто говорил, будто дело, мол, в том, что Дейди был чужим здесь, и не пытался стать не чужим, и, мол, даже он если и пришел так же близко к боевой ярости, как все, сигнал должен был выглядеть — чтобы подействовать на него, — как-нибудь этак по-другому, «по-многокоровски».
(Ну прямо можно подумать, что в соседней округе живут уже люди с пятью ногами.)
Но порою рядом, по одной с тобой земле и по одной палубе, ходит человек, более удивительный, чем если бы было у него пять ног, — а всем наплевать. Один Дьялвер смутно чувствовал, что жизнь обошлась с Дейди несправедливо; а все остальные только думали: мол, по его несдержанному поведению порой заметно, что сын служанки; а потом переставали об этом думать.
Дьялвер? А что — Дьялвер? Дьялвер Простоватый. Что может значить его мнение? Тем более что у него и мнения-то не было, а было одно чувство. Наверное, он был очень мужественный и очень достойный человек, если сумел это почувствовать, — что, обойдись жизнь с Дейди Лесовозом справедливо, не дружинником он бы должен стать.
Дьялвер вообще в этом разбирался. Вот Сколтиса он очень уважал, и это — в отличие от обхождения его с Дейди — никого не удивляло.
А Дейди — пытаясь понять, за что же ему от Дьялвера такие милости, — одно время даже заподозрил того в дурном к себе интересе, это Дьялвера-то, у которого была жена (правда, умерла в родах) и две дочки, и вообще мужчина как мужчина, ничего такого. Вот ведь до чего можно человека довести — и до чего он может сам себя довести, добавим тут. А в конце концов Дейди решил, что у Дьялвера это был — тогда, еще на Джертаде — просто каприз. Добродушное самодовольство: «А и пусть они у нас остаются. Что там лишняя дюжина народу — не объедят». Он очень хорошо помнил эти слова. Просто каприз, а потом от каприза стало неловко уж отступать. Ему было легче так считать, Дейди.
Он бы не вынес, если бы оказалось, что он обязан Дьялверу чем-то большим и что нельзя — всего лишь навсего, — сохранив когда-нибудь в свою очередь Дьялверу жизнь и свершив для него еще сколько-то подвигов, считать себя уплатившим сполна все долги, и повернуться к нему спиной, и отправиться восвояси.
На свете нет ничего страшнее долгов. И рабства. Вот за долг как раз мать Дейди в служанки и угодила. Человека делает рабом очень много человеческих вещей. Дар. Милость. Месть.
Метоб. Он тоже человека оборачивает в невольника. А Дейди, сын рабыни, знал о себе очень твердо — ничьим рабом он не будет никогда.
А вы говорите — «по-многокоровски». Ни в одной округе мира не нашелся бы такой Метоб, который отнял бы у Дейди, сына Рунейра, волю распоряжаться собой.
Получилось это уж никак не по его желанию. И даже когда — сперва сорвавшись с места разом со всеми, оттого что ему нельзя было отставать от своих, — он догадался, какие творятся вокруг дела, он почувствовал себя точно так же, как тогда, на совете в Джертаде.
Точно все смотрят и смеются. Хотя на самом деле тогда смеялся один Сколтиг.
«Опять он никому не нужен! Гляди-ка! Ха-ха-ха-ха-ха! Боги приходят, но видно, не к тебе, сын Рунейра. А может, и не сын? Соврала небось твоя мать — с рабыни станется… Метоб, и тот обминул тебя стороной. Метоб, и тот не будет иметь с ним дела». Дейди не представлял себе эти слова — он просто бы не успел. Но он почувствовал себя обделенным — опять и опять обделенным, как всегда в нынешнее лето. Ну он к этому просто-таки привык уже. Это было как боль, которая разрывает что-то в тебе внутри. Нужно было только стиснуть зубы и перетерпеть. А потом он об этом сразу забыл, оттого что как раз в то мгновение над стеной вздохнуло пламя, и оранжевый свет вырвался наружу из пролома, жутко ложась на людей, и на рыжие и серые камни изнутри.
«Эх, непогода! — изумленно подумал Дейди. — А ну как он в самую топку сунется!» К кому относилось «он», Дейди не сумел бы определить, и Дьялвер и Ганейг были пока возле него одинаково. Но это была только первая, ошеломленная мысль. Пролом оказался от них прямо напротив, перед глазами, и Дейди задохнулся, а восстановилось дыхание у него как следует разве что через три шага.
Туда лучше было не смотреть, и Дейди больше не смотрел туда.
Сколтису, что оказался сбоку, виден был только появившийся снаружи свет, —  так что это именно со слов Дейди говорилось кое-где, что был там, мол, не простой огонь: он словно радовался тому, что пожирал, и хватал своими языками, сбивая вниз со стен. Это у Дейди оказалось такое богатое воображение. У него вообще была куда более высокая и сложная душа, — и куда более гордая, — чем бы полагалось сыну служанки.
Того демона ветра, что запомнился Сколтису, он тоже заметил. Трудно было не заметить — ведь это был исполин сразмахом крыльев чуть ли не в полстены. И Дейди еще подумал мимоходом — какой же шторм идет сюда, какой шторм, какой чудовищный шторм.
Потом они оказались достаточно близко от монастырских стрелков, и дерево щита закрыло от Дейди и небо, и стену впереди, и льющийся с нее огнем водопад, — тот, от которого рухнули кирпичи, придавившие Кормида. Они как раз пересекали дно долины — и вот тут, как уже сказано, войско, до того двигавшееся более-менее так, как стояло — а стояло оно по дружинам, — разбивалось в колонны более равномерно, и Дейди едва не разорвался пополам, оттого что Ганейга понесло вправо, а ему ведь именно за этим парнем поручено было присматривать.

Вчера, когда на такой приказ Ганейг не нашел ничего лучшего, чем ответить протестующей насмешкой, в которой, правда, было немного и восхищения, но восхищения Дейди, само собой, не заметил, — в сумрачной его душе народилось смутное обещание попомнить это Ганейгу так, как подобает. Никто не имел права говорить, что Дейди, сын Рунейра, не отплатил кому-нибудь достаточной мерой, злом за зло и добром за добро. Тем более что упражнял свое остроумие на его счет Ганейг не в первый
***$556 ) слышал сам или от других. И поэтому — 
***$556 к обстоятельствах давешний приказ, уже и . 
***$556 еру безразличный, для Дейдп ничего бы не 
***$556 его душа— чуть не разорвалась пополам, как 
***$556 так ему хотелось сохранить Ганейга — для себя. Душа чуть не разорвалась, а ноги понесли за Дьялвером, просто по привычке. «Филгья, — подумал он. — Ну и хорошо». Ведь теперь у него была целая пропасть возможностей сослужить Дьялверу добрую службу, потому как, кроме него, никто этим заниматься не будет и не помешает.
Однако держаться со своим капитаном рядом ему было трудно. Когда, пройдя через источники, колонны вновь слились в плотную массу войска, Дейди его чуть не потерял. И дело не только было в том, что трудно держаться кого-нибудь в таком скопище. Он за ними не поспевал. У всех двигавшихся вокруг него был какой-то единый, общий ритм, и вот попасть в этот ритм у Дейди не получалось, хоть убей. Для него это было слишком быстро. Нет, даже не быстро. Чуждо. Сначала просто не получалось, а потом Метоб распознал чужое и начал прямо-таки его выталкивать из себя. Отторгать. Это не слова. Это именно так и было, но Дейди не понимал этого. Какое-то время вся масса войска толпилась перед проломом, большею частью без дела, а потом уже стала растекаться влево и вправо. И вот — пока растекалась —  если бы Дейди позволил, его оттеснили бы, постепенно и почти безболезненно, оттеснили бы совсем прочь от степы.
Он все не мог попять, что делать. А это «метб» вошел уже в свое рабочее состояние. Волны возгорания прокатились по нему, ударились обратно, посшибались немного между собой и затихли. Теперь это было единое море. Дейди был беспомощен по сравнению с ним, как щенок, попавший в водоворот. Он уже начал просто драться, рыча от злости, но все вокруг него были такие твердые, неподатливые, а до его злости им не было никакого дела. Да и не хватает ее надолго, злости-то. В конце концов Дейди (внутренне) махнул рукой, ну его, пускай уносит.. Это была мгновенная такая, предательская, отчаянная мысль. И тут как раз сбоку расступились, двое человек тащили упавшую рядом лестницу. Плащ на одном из них был очень знакомый, и шлем знакомый, алый верх и алый султан, и блестящие пластины по кругу, как тиара, ну да, это был Дьялвер Простоватый, сын Дьялвера. Дейди толкнуло вперед, и он понял, что должен делать. И ухватился за лестницу рядом с ним.
Больше он не пытался делать что-то свое. Теперь он делал то, что все. И — гляди-ка! — через некоторое время его перестали выталкивать прочь. Еще немного спустя Дейди приловчился, он так и не сумел попадать в ритм, — но научился, похоже, подражать ему, и вскоре тело уже делало это само, без его участия. Это оказалось достаточно просто — во всяком случае здесь, пока внизу. На самом деле это оказалось очень даже просто. Тут все было просто, в этом чудовище. Оно было почти всемогуще, но двигалось самыми простыми путями, требующими меньше всего затрат. (Меньше —  с его точки зрения, конечно.) Оно проявляло чудеса изобретательности в том, чтобы достигнуть простоты.

Когда рядом с Дейди впервые на стену взвилась сеть, ему показалось вдруг, что на самом деле мир устроен куда проще, чем он считал до сих пор.
В мире нет рабов, и нет благородства, нет справедливости и чести, и нужды и стыда тоже нет. Есть стена. И Дейди едва не понесло наверх по сети, но его опередили, и на его счастье, потому что сеть тут же и была отрублена и оборвалась. Дейди полетел вниз вместе с нею и обвалился на кого-то, и этого кого-то сшиб с ног, и как раз это снова был Дьялвер. Теперь, когда он Дейди был не нужен, тот попадался ему прямо на каждом шагу.
И тут в мире, таком простом, что-то случилось. Бревно, окованное железом, которое раскачивали монахи с галереи, нападающие ухитрились как-то, стоя на лестнице, толкнуть сами, так что оно развалило даже часть галерейного ограждения и завращалось там на цепях с визгом и громом превеликим. А Дейди почувствовал, что его замолотили по спине обломки кирпичей, и он вдруг подумал изумленно, что делает именно то, чем заниматься вроде несобирался, — спасает Дьялвера. И еще он подумал, что щит, который он забросил на спину перед тем, как полезть наверх, расколет этими кирпичами наверняка. Щиты — не люди. Что же до Дьялвера, то он не в настроении был терпеть — или замечать, — что его спасают.
Мгновение спустя, когда он поднимался, Дейди едва не получил от него головою под вздох, однако был к этому готов и откатился в сторону сам. Щит, оказывается, и впрямь раскололся вдоль. А пока Дейди пытался встать — послушайте-ка! — Дьялвер, когда Дейди стоял на четвереньках, ухватил его за плечо и поставил на ноги, и толкнул при этом к стене, а в это самое время давешнее бревно, крутясь, перешибло свою собственную опору и вместе с нею обвалилось вниз, и столько народу побило, что и трудно сразу сказать, то ли десять человек, то ли двенадцать, и те, кто оказался меж бревном и стеной, остались невредимы, и Дьялвер с Дейди среди них.
И вы думаете, он это сделал потому, что узнал Дейди хотя бы чуть-чуть? Какое там. Просто Дейди уже вставал, а стало быть — способен был биться дальше.
Но этот случай на Дейди Лесовоза так подействовал, что он увязался за Дьялвером опять, как приблудная собачонка. В душе увязался, конечно, — на самом деле они почти с места не тронулись, потому что любое место стены — в этом Метоб уже убедился — было одинаково хорошо и одинаково плохо, и здесь не из чего было особенно выбирать. Но должно было пройти еще какое-то время, пока Метоб опять распознал бы чужое и попытался бы вновь подчинить его, а потом начал бы опять оттеснять прочь. И за это время успело произойти сДейди, сыном Рунейра, еще сколько-то удивительных вещей.
Прежде всего это время получилось очень долгим, оттого что тело Дейди, как уже сказано, научилось подлаживаться к ритму происходящего вокруг, и он словно бы непрерывно сигналил окружавшим: «Я свой!», «Я свой!», двигаясь самыми простыми способами.
Честно говоря, он ведь и так это умел. Это как раз было то, чему учить Ганайга придет время лет через шесть, а может быть, и никогда, ибо ум (в этом определенном смысле) к человеку либо приходит, либо нет.
Во-вторых, через некоторое время их понесло прочь от стены (то есть Дьялвера понесло, а Дейди за ним), в то время как к кирпичам пробирались другие, и это было хорошо, но непонятно. Во всяком случае Дейди не мог этого понять.
Похоже было на то, как будто бы Метоб переставляет силы, готовя какой-то особенно мощный отряд на одно определенное место.
В-третьих, ему с каждым мгновением становилось все хуже. Это было такое непостижимое чувство, что Дейди даже ощутил его через все творившееся кругом. Такое чувство, как будто бы ему чего-то не хватает. Словно в нем самом была какая-то пустота или утрата.
А ведь не хватало ему всего, казалось, пустяка. Но эти пустяки были уже привычны, и Дейди чем дальше, тем больше казалось непостижимым, что вот Дьялвер есть, а всего этого, привычного, нет.
Нет того, чтобы на тебя оглядывались, если возможно, а если нету возможности, то оглядывались бы все равно, только мгновенно и цепко; потому что нужно же капитану знать, кто как из его людей держался, чтобы подарки его потом были не как попало, а по делам, и чтоб хвалить по заслугам. Этот взгляд все чувствуют, не только «люди капитана», непонятно как и чувствуют — затылком, что ли? А может, и затылком. Чувствуют, и все.
Нет взаимопонимания, которое так полезно всякому телохранителю, — когда тот, кто под его охраной, сознает, что работа у него и без того трудная, и не осложняет ее неправильными движениями, да и неправильными поступками тоже.
Лэйрд фарн Мерис, молодой человек из наших бранданов, мне проговорился как-то, что им со мной намного легче, скажем, на охоте, — много легче, нежели, например, с одной моей родственницей, которая если не сунется в азарте под каждое вырвавшееся у загонщиков турье стадо, так просто, кажется, умрет на месте.
Ну да, я благоразумный человек. И я, в конце концов, не капитан, а они мне недружина.
Они меня уважают, и им со мной легче. А в кузину Внллаи с ее безрассудством — влюблена по уши добрая половина из них. Хотя при чем тут это. Вот это как раз совершенно тут ни при чем.
Стало бы кому-то недоставать меня во мне? Ты мне это скажешь, фарн Мерис?
Стало бы кому-то меня недоставать так, как недоставало Дейди — Дьялвера в Дьялвере?!
Вот оно, оказывается, как. Оказывается, все это лето у него был капитан. У него был его капитан все это злосчастное лето. У олуха такого. А до него это дошло только сейчас и только потому, что капитана как раз и не было там — в знакомом плаще и доспехе, и в знакомом алом шлеме с султаном из конского хвоста, крашенного тоже в алый цвет. У него же был его капитан, будь он, Дейди, трижды проклят!
Дейди не стал об этом думать, иначе он бы сошел с ума. От таких открытий у людей сердца переворачиваются.
А ему сейчас было совершенно некогда сходить с ума.
Метоб пошел на приступ.
По сравнению с этим то, что дальше произошло, было уже просто мелочью.
Когда Дейди подставил щит (это уж был давно другой) и тяжелая арбалетная стрела, скользнув, пролетела в землю, вдруг трусливая мысль мелькнула у него (мгновения слабости бывают хоть у какого героя), что может быть — это уже все, хватит. В самом деле, никого нельзя спасать в такой битве бесконечно и не угробиться при этом самому.
Но в тот же миг оказалось, что и Дейди тоже, представьте, оглядывался на мгновение, и тогда, когда возможно, и тогда, когда нельзя, и кого он при этом искал глазами, он узнал только сейчас, когда увидел еще один знакомый доспех и человека в этом доспехе, падающего очень с большой высоты и поэтому долго, с лестницы шагах в двадцати вправо и вперед от них; и по тому, как он падал, Дейди узнал безошибочно: стрела, и тоже из арбалета.
Больше ему некого будет учить держать в руках меч и секиру, и не оказываться одному против пятерых. И мстить за вчерашнее то же —  некому.
Прости меня, Дьялвер.
Метоб пошел на приступ.
Преемник Баори стоял у алтаря, но он, вероятно, не уходил далеко, и поэтому голос не голос, но то, что можно перевести в голос и слова (прозвучавшие без предупреждения), он услышал сразу.
«Все бесполезно, — прозвучало, точно вдруг прорвавшись из дали, но распахнувшейся совсем рядом. — Я не знаю, что у вас было задумано, но, похоже, их теперь ничто не остановит. Они безумны. Они все безумны. Я смотрел на одного: он продолжал разваливать кладку в проломе, когда горел. Я не буду тебе этого показывать».
Молчание. Не потому, что говорящий ожидал ответ.
«Не знаю, что ты будешь с ним делать, но таково мое мнение. Это то самое — „приходят в ярость и неистовствуют, позабыв, что есть жизнь и смерть". Мелиссу следовало быть более подробным в описаниях. Они в „метбе". Мы их не остановим. Их ничто не остановит. У вас есть не больше получаса».
Даль стала тишиной. По-видимому, разговор должен был считаться оконченным.
Какой у него был спокойный голос. Какой спокойный. В этом что-то должно было крыться, право.
— Что ты там делаешь? — спросил настоятель.
Такой же спокойный пришел ответ:
— Убиваю.
Некоторое время настоятель молчал, глядя перед собой, а потом перевел взгляд на огонь.
Пламя было шипучим, горячим и грязно-розовым, и с ним нельзя было разговаривать.
Так вот, оказывается, как видят мир еретики. Мир для них мертв и пуст, и стремится к разрушению, и не знает надежды.
Огонь на алтаре был мертв и пуст и не знал надежды. Это был такой же огонь, как тот, что осквернился сегодня смертями мореглазого Отродья Тьмы.
— Они не должны были, — сказал настоятель вслух. 
Потом он сказал:
— Что мы сделали не так?
Откуда ему было знать о рыжеволосой красавице колдунье, которая мечтала о шестидесяти тысячах хелков?! И об острове Кажвела?!
И откуда ему было знать, что самая обыкновенная, заурядная дымовая война для кого-то — подлость, возможная только на юге?
Он был ограниченный-таки человек, этот настоятель. К н е м у Хозяин Горы наверняка не пришел бы поговорить.
Но сейчас — впервые если не за всю жизнь, то за много, много лет — он попытался проникнуть в чужую душу — понять, когда же и почему случилось то, что разбудило в этих ярость, к которой они сами не очень-то любят прибегать, если верить Мелиссу Историографу.
А почему бы нет? Разве теперь он сам — не еретик? Разве огонь не мертв и пуст для него? Так почему бы он не мог представить себе то, как чувствуют эти — отверженные? Но, впрочем, — что проку в том, что б ы л о? По какой бы причине ни была разбужена саламандра, когда она проснулась — она саламандра.
Что они чувствуют с е й ч а с?
Он был ограниченный-такп человек, этот настоятель. В нем не было всеобъемлющей благости, и размаха, и ужаса стихий, и безмерной равнодушной высоты звезд, где-то в душе для него все еще что-то значили простые слова справедливости, обычной людской справедливости, облаченной в синие одежды, и он был всего лишь человеком.
Он был всего лишь человеком, и мореглазые тоже были всего лишь людьми.
Он перебирал — мысленно — все, что знал о них. Он знал очень много. Но там были все только даты, имена, походы, события и поступки, а о чувствах там было очень немного. Чувства надо было извлекать самому из имен, дат, событий, поступков и слов.
Не то чтобы настоятель был ленив. Но его удивило, точно он заметил впервые — почему так мало о том, что единственное по-настоящему важно. «Войнолюбивы»… «неистовы»… «строптивы как союзники»… «весьма жадны, однако легко льстятся на нестоящее, лишь бы было покрасивей»… Не то! Все не то!
Что может сохранить значение для человека, позабывшего, что такое жизнь и смерть?
Что?
«Хранящий, — позвал он вдруг. — Напомни мне то место, где в переговорах с королем обсуждался срок передачи выкупа».
Тот ответил. Очевидно, он повторял наизусть. Тогда, пятьдесят два года назад, была уж осень, и тогдашний настоятель предложил основную сумму выкупа передать после того, как у монастыря смогут объявиться деньги — после продажи урожая. «Однако король воспротивился этому. В дни зимних штормов, сказал он, им невозможно будет плыть к себе на север, и придется зимовать здесь, а это не годится. „Дикий гусь летит весной в страну своих гнезд, и человеку тоже нужна дорога домой". Так как эти слова звучат на языке варваров, они зовутся у них стихами».
«Хватит», — сказал настоятель.
Все, как он помнил. Незачем было отвлекать хрониста.
«Ты мне не мешаешь».
Настоятель не знал, сомневается он или нет. У него не было дома.
У монаха нет дома. У монаха есть монастырь. А это не место, где живут.
Но за это лето — из-за того, что пришлось так защищать его, — с монастырем словно что-то случилось. Ом стал дорог уже просто потому, что он есть.
Как дом дорог просто потому, что он есть. Каким бы он ни был, этот дом, даже дурным и исполненным нечистоты.
А где он, их дом? Королевство? Далекие неведомые Внешние острова? Или море, из которого (по суеверию простонародья) они вышли? Или корабли, на которых они живут, как крысы, почти круглый год?
Корабли. Частичка дома, которую они взяли с собой, когда приплыли сюда. Дорога домой, которая в Королевской Стоянке почти не покачивается у берега на невысокой волне
«Так как эти слова звучат на языке варваров, они зовутся у них стихами».
Наверное, именно это настоятеля и убедило. У н и х только о важных вещах говорят в стихах. 

Дикий гусь летит
По весне к гнезду,
И человеку нужен путь
К своему дому.

Это — если перевести на нынешний язык — прядь в четыре строки, что упоминается в соответствующем месте «Скелы о Дьялваше Южных Морей».
На кузнечном дворе настоятель наткнулся на давешнего хено и даже удивился.
Не сбежал. Не струсил. Странно.
Собственно говоря, именно хено и полагалось здесь быть. Но в этот час, когда мир, когда все его представления о жизни предавали его, когда сам он предавал всю предыдущую свою жизнь и то, во что он верил, — ему казалось странным, что на людей можно положиться.
— Метко ли ты стреляешь, прислужник? — спросил он.
Не спросил, «стреляешь ли». В монастыре стрельбой из лука занимались с первых же дней поступления.
Хено, перепуганный вопросом, вдруг понял, что отвечать надо правду, а не скромничать.
— Да, —  сказал он.
Лицо у него было очень маленькое. Настоятелю так и запомнилось — маленькое лицо, наверное, от страха.
— Запомни — не сжечь, — сказал он. — Поджечь. 
Хено кивнул. Потом он кивнул еще раз. Это был лишний раз.
Кузнечный двор теперь оказался слишком далеко к тогу.
Пришлось перетаскивать. И все видели. Уже ничего нельзя было с этим поделать. Ратники из отряда, что собирался за цистерной, тоже видели. Видели, казалось, даже козы в загоне. Свистульки цеплять не стали. «А может, оно вовсе и не полетит», — подумал внезапно хено. Но оно полетело.
Ветер сразу поволок его, закрутил на веревке, которую вытравляли понемногу, и хено затошнило, и потому он не успел испугаться того, что оно летит.
Внутренности все еще проваливались. Он подполз к стенке корзины и встал на колени, а потом приподнялся и выглянул наружу. Все строения стояли наискось; Ветер взмахивал навесами наискось. У людей были только головы. И от этого опять потянуло на тошноту. Потом корзина повернулась, и перед ним оказался Храм. Он тоже стоял наискось. Ну и ну. Хено шагнул назад, и корзина выровнялась наконец.
Стены (северные) были прямо под ним. Они были очень широкие. Хено никогда не видел их сверху. Потом они стали делаться уже. Вдруг внизу побежала тень по домам поселка. Чуть заметная, еле-еле серая на белом, распластавшая крылья. Он не понял чья. Монастырь расстилался внизу, расширяясь. Хено никогда не видел его сверху. Хено стало так страшно, что он даже перестал бояться. На западной стене (и у ее подножия) было темно от людей. И головы у них были темные, потому что они не смотрели вверх.
Вдруг ветер заговорил, залопотал, затрещал ровно, беспрестанно. Это был уже верховой ветер. Он шел без рывков. Он уносил вбок, и внизу показались уже, пробивая пелену пара, скалы.
И тут канат кончился. Сердце вылетело из груди, а все то, нужное, что ему сложили в корзину, не вылетело, и больше ничего не было надо.
Королевская Стоянка была там, внизу. Хено увидел пар и подумал, что за ним. Потом он подумал еще раз: за паром. Корзина была совсем маленькая. Можно было стоять, держась за две стенки с противоположных сторон обеими руками.
Пар же. Как же никто не подумал? Сколько умных людей там, внизу. Но теперь «внизу» было все равно, что их как бы и не было.
Он был один. Ну тут и ветер, ух. Даже слезы срывает. Чья ж это была тень, та, крылатая?
Потом хено подумал вдруг: а неужели этого, которое у него над головой? Он задрал голову. Ну да, конечно. Конечно. От догадки он ощутил радость, что он такой умный. И главное, резь в глазах ушла обратно.
«Я всего только маленький хено. Я же не знал. Никто не знал. Что же делать? Что делать-то?»
Он все еще не чувствовал страха. Он чувствовал себя злым, маленьким и очень, очень одиноким.
Чудовище, под брюхом которого он взлетал, не видел никто из штурмовавших монастырь. Их действительно ничто теперь не могло испугать, а главное, они не смотрели в небо.
Они уже ворвались на стену опять. Сперва это было по левую руку (для них) от пролома, но потом напор оказался так страшен, что защитники галереи справа отступили, потому что на них полезли из пролома.
Этот пролом заполняли трупами уже в третий раз. И теперь бассейна на дне его уже не получилось бы, потому что он стал мельче на два локтя или на три.
По южной башне была ближайшая лестница вниз. Кроме того, по внутренней стороне стены висели сети, но их обрубил кто-то из защитников.
Монахи неожиданно бросились назад, под прикрытие башни. От уступов Храма Огня, на которых засели монастырские лучники, до пролома было, если по прямой, под триста локтей. По ближней к ним части стены они стреляли почти в упор. Однако настоящие потери были только там, где пираты поднимались на галерею, не успевая закрываться.
В этот миг люди у высокой камнеметальной машины закрутили ее колесо. Эта машина была поставлена в круглой лунке-«паргане», на месте статуи одного из духов, на втором сверху уступе Храма, в северо-западном его углу. Ее подножие поворачивалось в этой паргане, и потому ее можно было наводить на разные места стены. Камень выпадал из обоймы на место, колесо зацепляло тетиву и отводило ее, потом тетива срывалась и била, черные базальтовые окатыши летели так, что разбивали щиты, себя и головы. Один из защитников, добрый поселянин, выпрямился после того, как с другими, налегши на рычаг, они поворачивали машину в нужное положение, и поднял голову, и увидел простирающего над ним свою лапу Лура в ужасном его обличье, в виде Баманы, трехголового льва. Статуя сидела на задних лапах, грозный и спокойный рык, казалось, исходил от нее, левая передняя его лапа величественно и мягко — как умеют делать это львы — была прижата к груди, а правая протянута немного дальше, подушечками лапы к себе, тем жестом, который скорее привлекает, чем бьет, и мощь его непредставима, а красота подобна тишине грозы. Поселянин, бесспорно, знал, что утром до рассвета итдаланг Лура велел перенести эту статую сюда с южного уступа Храма, где она стояла, обменяв ее на один из обликов Вармуна; но, может быть, он забыл об этом. А может, вид атрайи показался ему в этот миг знамением. В некоторых из легенд говорится, что статуя пришла сама.
— Иахэ! — заорал он, оборачиваясь, и этот крик разорвал мир округ и разорвал души защитников, что были рядом, и колесо машины закрутилось в два раза быстрее; она убивала, и крушила, и молотила так, что почти вымела на стене среди нападающих пустое место, и вдруг налегающие на рычаги люди увидели, как мелькнула, на мгновение закрыв над ними небо, исполинская фигура в невесомом могущественном львином прыжке.
Бамана, трехголовый лев, одним прыжком перекрыл расстояние до стены, расшвырял тех, кто оказался под ним, встряхнулся и пошел вперед. И каждый удар его лап был как давило, превращающее в сок грозди винограда. Направо и налево, направо и налево, и направо и налево отлетали воины и падали со стены, металась черная грива, а лев рычал.
Такова легенда. Люди умеют выдумывать много всевозможных легенд, хотя в хроники это заносится только так: «Неким монастырским людям было видение».
Если быэто не была легенда, в нее можно было бы поверить и сказать, что нечто подобное и должно было произойти. Ибо Лур не любит Метоба и даже не любит больше, чем кто бы то ни было еще, и не любит его побед.
Лур не донырнул до дна реки Границы, ведь слишком много в нем жизни, и она потянула его назад к поверхности; так и не донырнул, сколько ни старался, и «чипмату», оброненные в реку его племенем на переправе — знаки благоприятных дождей и мира, — так и остались в иле, что засосал их на дне этой реки, — а илом этим была Смерть, а дном под ним — сама Тьма. Лурне смог достать до этого дна. Поэтому он, как прежде, смеется, идя на битву, и ненавидит Метоба больше, чем кто бы то ни был, и внем самом Метоба нет ни капли. И потому, что в нем Метоба нет ни капли, победить Метоба он никогда не был всилах и не будет в силах его победить. И оттого — за невозможность победы — так сильна его ненависть.
Такова легенда, и в реальности — а не в легенде — дело обстояло вот как. Там была машина, которую защитники не смогли бы уволочь, даже если бы она была и подъемного веса, а она сослужила свою службу и стала ни к чему, потому как масло закончилось. Нападающие повалили тяжелый навес над нею, и это стала от камней какая-никакая, а защита. И они пробивались к башне, где лестница. На башню вели с галереи узкие ступеньки, а лестница была пристроена с ее внутренней стороны. В конце концов монастырских из башни выбили, но тут оказалось, что из-под лестницы, внизу, были убраны все ее опоры, а вместо них поставлены деревянные. Деревянных столбов там было поставлено очень много, чтобы выдержать такую тяжесть, и выбить их все сразу не получилось бы, а потому монахи их подожгли. Столбы хорошо разгорелись и сгорели. Поэтому еще прежде, чем они прогорели целиком, лестница подломила их и подалась, и провалилась внутрь себя, на тех, кто внизу, и тех, кто внутри на лестнице, и еще даже часть кирпичной обкладки (внутренней) степы там осыпалась. И там погиб Корммер. Вот ведь странная судьба — точь-в-точь такая же каменная смерть обошла его у пролома, ведь он был рядом, когда привалило его старшего брата, однако сам под кирпичи не попал; и только для того, чтобы погибнуть, провалившись с лестницей, по другую сторону стены. Через башню теперь на южную галерею дальше стало не попасть, то есть вообще-то можно, но весьма трудно, потому что никакого проема там не было, проем обрушился с лестницею вместе. Поэтому нападающие не стали пробиваться вперед и только укрепились, а основная сила Метоба качнулась обратно, на северную сторону, потому что там тоже была лестница, у ключевой башни, хоть до нее было и дальше. Они могли бы попытаться перетащить сети и лестницы на внутреннюю сторону стены, чтобы устроить себе спуск, но ведь по лестницам и сетям этим непрерывно взбирались на стену новые и новые люди, а из-под них попробуй забери.
Сверху это было видно так, как будто ветер ворошит на стене плотный покров шерсти, расстеленной для просушки. Комки шерсти были темные, и в них попадались пестрые или светлые искорки. Потом вдруг стало видно облако рыжей пыли, которое заклубилось, словно выстреливая себя из себя наверх, и сразу же его понесло ветром так, что накрыло почти все алтарные предаллеи перед северной стороной храма, — это когда упала лестница. Хено смотрел туда, потому что нужно было же ему что-то делать. Им овладело такое отчаяние, что на пелену пара, отделявшую монастырь и Трон Модры от залива и северных черных скал с их бакланьим криком, он даже не оглядывался. И он непрерывно думал, как же теперь быть, но только придумать ничего не мог. «Наверное, Модра не хочет, чтоб мы это делали», — подумал вдруг он. И еще он подумала: «Все равно как в Глаза смотреть». Из-за того, что он подумал об этом, он вспомнил, как смотрел вчера на безмерное могущество Породителя Тьмы. Между небом и землей не было никого, кроме него, в это мгновение. «Заклинание, — подумал он. — Заклинание же!»
На галерее помещалось одновременно сражающихся, в ряд, всего четыре человека. Целых четыре человека. Топоры разбивались, щиты трещали и часто были уже изрублены так, что разлетались с одного верного удара. Но сзади на смену напирала новая сила, которая была всемогуща, но двигалась самыми простыми путями и так, чтоб меньше всего было затрат.
Молодой прислужник бормотал заклинание, захлебываясь не то от ветра, не то от собственной спешки. Он плотно закрыл глаза. Картина Королевской Стоянки и того, как выровнялись в ней корабли, твердо лежала перед ним, так, как видел это вчера Глаз со склона Трона.
Модры. Три больших корабля в глубине залива. Шесть других и еще один, помельче, кормой к берегу. Три более коротких с другой стороны. Еще один между тремя и шестью, притянутый носом к пляжу. Вокруг рамка высоких скал, скалы чуть ли не отвесные, черные и тускло играют искорками, море под ними кажется провалом и в тени почти черное, корабли расчерчены черными полосками спущенных мачт, кроме одного. Потом все это стало поворачиваться, поворачиваться, сохраняя солнечный свет и расположение линий бортов, восточный склон расступившихся скал становился ближе и выше, со всеми своими крошечными хворостинами молочайников в трещинах камня, с блеском разломов; до него было около восьмисот локтей расстояния, если в локтях, но зато все эти восемьсот — сверху почти по прямой. Потом хено открыл глаза, чтобы совместить картину, которая стояла перед ним, с какими-нибудь ориентирами — скалами, в нескольких местах торчавшими над сизой раздерганной тканью пара, пробивая ее, как острова.
Какой там ветер, внизу, в заливе? Наверное, почти никакого. А здесь — такой, что относить стрелы будет очень сильно, а стрелять надо несколько поперек его. Если бы это было упражнением, это было бы трудное и углубленное упражнение.
На свете по-прежнему не было больше никого. Все люди, которые что-то сделали для того, чтобы он оказался здесь, сделали все, что могли, а теперь они словно и не существовали. Монастыря тоже не было. Ветер, оказывается, слегка качался и носил корзину из стороны в сторону. Едва-едва заметно. Хено вдруг понял, что стреляет, неправильно, потому что злится в мучительной, нетерпеливой ярости на каждый свой выстрел, но он уж не мог иначе.
Дозорщики, сторожившие по краям скал над заливом, не заметили ничего особенного, потому что от них летающего дракона пар тоже закрывал. Не знали они, кстати, и того, что происходит у стен монастыря, оттого что мешал все тот же пар и они были заняты делом, а ежели кому интересно, как идет наступление, так будет надобно — придут и скажут, а с места, на какое поставлен, трогаться не моги.
Заметила происходящее только оставленная у кораблей охрана, но она была невелика, не более трех-четырех человек на корабль, это было дурно — так мало пароду оставить на стоянке, но ведь все прямо взбесились с этой Моной. Одна из стрел упала прямо перед глазами сторожа и рассыпала угольки по базальтовому песку. Это была одна из первых, другие только зашипели по низеньким волнам. Тогда он обернулся, ничего не понимая, в небо. По небу протянулась полоса, потом еще одна, очень быстро. Но когда задымилась «Черная Голова», она занялась сразу, а там было шесть кораблей, близко друг к другу, и еще тариби — тот, Сколтисов. Искры полетели столбом, не облиты ведь водой корабли, постояли на спокойной воде, высохли борта и палубы. Самое страшно было, что непонятно — как. Чтоб попасть, почти сверху должны стрелы проваливаться, из монастыря так даже цангра не достанет. Если бы не было так непонятно, они бы настолько были ошеломлены, но тут ужас был почти суеверным — монахи Моны, о которых ходили россказни, будто все могут, у которых за их стенами та-акое понаворочано… Ужас был почти суеверным, а боль была — почти как пожар под ребрами. Забыв о том, где чьи, бросились растаскивать суда, но людей было мало, слишком мало…
У дозорщиков на скалах души стали разрываться пополам, потому что ведь все равно — с места сойти не моги! А Ваки Мышиный Мятлик (у него очень хороший был огорожен луг на верховых пастбищах, отчего и такое прозвище) побежал за помощью. Он был с «Зеленовласки», этот Ваки. Но до войска добраться — это, как ни торопись, столько времени, сколько нужно, чтобы два раза проговорить ди-герет, а еще пока вернутся с подмогой обратно… Да тут, непогода нас разрази всех, половина кораблей погорит! И если не растаскивать и не тушить, все погорят. Это уж точно. Хорошо, что новые огни не занимались. Хотя могли, наверное. В любой момент.
Хено не мог узнать, получилось что-то путное или нет, а потом, когда увидел дым, тоже не мог понять, правильный это дым или больше, чем надо, или меньше, чем надо, и что такое больше или меньше, и он просто измывался над своей душой, дрожа от нетерпения, пока не расстрелял весь запас. Тогда он опустился на дно и обхватил колени руками, сжавшись, как мог. Всю эту корзину ветер пронизывал насквозь, но ему не было холодно.
Ничто не загорелось за все это время, хотя могло, сколь ни обрабатывали против этого корзину и его самого, но что не сгорел — его не удивляло. Он был один, и теперь он тоже был не нужен, как все те люди, что сделали этого дракона и подняли его, но одиночество хено не было страшно, и даже не было занимательно или больно; и Модра не хотел того, что он сделал, но и это его теперь не волновало. Что-то он вынул из своей души, и что-то вошло туда. Он больше не знал, что такое кощунство. Это было только слово, и он был маленький хено, и он не понимал слов. Он сделал то, ради чего его сюда послали. Нет, он сделал то, чего хотел сам. Нет, он сделал то, что через него пришло в мир, и он не смог удержать это за границей.
Корзина стояла, покачиваясь, и уже понемногу вскоре должна была начать опускаться, потому что воздух остывал и просачивался. Хено этого не знал. Он ничего не соображал в воздухоплавании.
Наверное, он вправду был только маленький хено. Он не понимал, что теперь будет. И как теперь вернуться на землю, он тоже не понимал, и будет ли куда возвращаться. Ничего он не понимал и не хотел понимать. Его сотрясали рыдания, а больше ему не было ни до чего дела.
Исполинские крылья реяли в воздухе, но никто не смотрел на них — из северян, понятно, — потому что все были заняты. Одни тушили. Другие чуть не разрывали себе внутренности, отталкивая «Остроглазую» от загоревшейся «Зеленовласки». (Бедолага, невезучая «Зеленовласка»…) Ваки бежал.
Метоб продрался к лестнице в ключной башне. Сколтис (которого незаметно и упорно оттесняло прочь, как чужеродное) добрался до стены только сейчас. Дейди Лесовоз — а вместе с ним и Дьялвер, с которым Дейди каким-то невобразимым чудом все еще ухитрялся держаться рядом, хотя не понимал давно уж как, — оказались в первых рядах сражающихся, и похоже, до них скоро должна была дойти очередь, потому что спереди отряд защитников напирал так, что чуть не потеснил пиратов к югу.
Все были заняты. Ваки взлетел на склон над Длинными Источниками, и перед ним открылась долина, на которой было почему-то до удивления безлюдно. Одно или два темных пятна на дне долины, между совсем потемневших ям источников, и все. И еще его очень поразили выгнутые змеи, двумя пятнами кишащие на земле — прямо перед ним и направо, далеко напротив, через долину. Сначала это было похоже на змей, а потом он разглядел, что это сложенные на землю луки. Ну просто до невозможности странно, что ж здесь происходит? Со стены ему был слышен шум битвы, и видна словно бы темная полоса вдоль подножия стены этой самой, но хоть кто-нибудь из капитанов в долине должен был остаться. Должен был или нет? Прах их всех побери, и со стены из штурмующих никто не уйдет. Или уйдут? В любом случае Ваки уже несло вниз. Просто его ногам и душе невозможно было остановиться.
Дейди, сына Рунейра, в конце концов все-таки отнесло от Дьялвера в сторону — это было как в молотилку попасть, только Дейди не видел никогда молотилки с деревянными кулаками. Теперь их разделяли не свои. Какое-то время они держались наравне, но поскольку здесь никто не наносил одному противнику больше, чем один или два удара, это «какое-то время» вышло очень коротким. Точно видение, Дейди краем глаза разглядел, как алый султан, резко дернувшись, проваливается вниз. В это мгновение шипастая булава отшвырнула и его тоже, ломая кость ниже правого плеча и вместе подводя под удар другой булавы, уже падающей сверху, в голову. Дейди увидел только лицо монаха, поразившее его своим спокойствием, а точнее, губы и подбородок. Дейди увидел их одновременно с проваливающимся султаном Дьялвера и потому запомнил на всю жизнь.
Он нырнул вперед под замах, вложив все, что можно вложить, в удар кромкой щита под подбородок; булава — не шипами, так граненой тяжелой частью, идущей ниже, все-таки оглоушила его по затылку — все засветилось; Дейди падал, пытаясь упасть так, чтобы можно было сразу вскочить, и одновременно швырнул через себя свой щит вправо, где в просвет между людьми ему вдруг открылось тело Дьялвера. Он швырнул так, чтобы прикрыть от новых ударов, хотя бы на мгновение, и одновременно, пока рука делала это, понимал, что бесполезно и поздно, и тут вдруг сзади на них нахлынула еще, перепрыгивая, новая волна, что накрыла сразу это место стены. Дейди вскочил-таки, но, пробираясь к Дьялверу, ему пришлось расталкивать уже своих. Это невероятно, но он действительно растолкал их и, отшвырнув свой разбитый щит в сторону, поволок Дьялвера, пятясь. Тот был очень тяжелый. Дейди, похоже, совсем отупел, потому что просто тащил его, как муравей. Перед глазами у него — у Дейди — оказалось небо. И вот только он, один из всех, и увидел то, что было в этом темно-сером небе, рвущемся полосами. И не удивился. Каната он не заметил. Ему показалось, что все именно так и должно быть.
Величайший из демонов ветра пришел взглянуть, как уходит его капитан.
Он дотащил Дьялвера до пролома и спустил его тело вниз, и слез сам, и сел, привалившись к стене, рядом. Этот пролом, который был таким гибельным столько времени, теперь стал, сколь ни странно, довольно безопасным местом. Стрелы с храма сюда не попадали. Обгорелые, а среди них и обгорелые тела, сверху частью не мертвые еще, лежали здесь в слишком большом количестве. Денди положил на них Дьялвера и сел сам, ничего не почувствовав. Части лица у Дьялвера справа не было. Это передний шип в булаве, самый длинный.
Вокруг было очень шумно, но Дейди ничего не слышал. Закопченные стены пролома шатались широкими взмахами, как от морской качки. И одновременно их почему-то вело по кругу. А еще они почему-то темнели неровными пятнами. Это Дейди тоже не удивляло. Ему хотелось сказать что-нибудь, просто горло этого хотело, но из всех слов мира у него были только те слова, к которым он привык.
— Вот я и остался у тебя в долгу, — сказал он. — Теперь уж — навсегда.
И своего голоса он тоже не услышал. Потом он попытался встать и удивился, что не выходит, а особенно удивился тому, что правая рука не поднимается; потом мир совсем потемнел, и Дейди упал лицом вниз.
Ваки подбежал к крайним и рявкнул кому-то, уже поставившему ногу на лестницу:
— Корабли горят!
От злости — непонятно на кого — его вслед за этим понесло на лестницу тоже.
Однако тот, на кого он заорал, обернулся — кто-нибудь когда-нибудь видел Метоба, который оборачивается, уже поставив ногу на лестницу? — и сказал:
— Что? — А потом повернулся и заорал вверх, почти с тою же интонацией, что и Ваки: — Корабли горят!
Его тоже охватила злость, непонятно на кого. Так этот слух покатился дальше. Вроде как кипящий котел, в который вылили кружку холодной воды. Ничего в общем-то не изменилось. Они продолжали рубиться, потому что уже ничего другого делать им не оставалось.
Однако стали происходить невероятные вещи: у Ваки спросили (еще кто-то, обернувшись), какие именно горят.
Он рявкнул в ответ что-то, сам даже же не разобрав что. До Хилса, например, это добежало так, что горит «Остроглазая» и «еще», и дальше перечислялись остальные. Почему горит, сильно ли горит, давно ли горит — такие вещи, конечно, не передавались, потому что некогда. Но Хилс услышал, наверное, только, что горит «Остроглазая», и когда услышал, повернулся и попросту полез обратно. А ведь он рубился уже иа подступах к самой той башне. Вот только представьте себе: могучий и почти невредимый Хилс, который казался пылающим сам и огромным, как дом в пожаре, вдруг разворачивается, не заботясь о том, ударят ему в спину или нет, и швыряет всех у себя на дороге, как полоумный. И почти все его люди, кто был жив (не сказать, чтоб цел), тоже ушли. Правда, не так необъяснимо, но какую неразбериху они при этом на стене устроили, просто удивительно. И Кормайс сделал именно то, чего от него можно было ожидать. Он заорал: «Ястреб! Ястреб! Да где вы все, прах побей вас!» — и еще более удивительно — но опять-таки вряд ли можно было что другое ожидать, — что его услышали, даже сквозь все, что творилось там, в битве, и его люди стали к нему собираться. И из этого тоже происходила неразбериха, которая для них сейчас была хуже погибели. Тот всемогущий и неразумный, который объединял их всех, исчез; ему, право слово, не следовало приходить, но раз уж он пришел — ему не следовало уходить раньше времени, и особенно уходить сейчас.
Устали все уже тогда, как молотильщики. Ведь второй час бились — нет, уже третий, потому что начинался полуденный час. Даже просто простоять столько времени в доспехах и с полным оружием в руках — испытание не для слабого. Эх, где вы, воины из старинных скел, витязи Айзраша Завоевателя? Тогда, кажется, не из плоти были люди, а кованы из меди, сделаны из выдубленных бычьих шкур; но ведь и медь, уставая, ломается, и выдубленная кожа лопается, расходясь жадными трещинами, в конце концов.
«Еще немного, и мы спечемся», — подумал Сколтис. Воистину удивительно в его положении, что он подумал «мы», — к нему-то это не относилось. Нашлось бы и кроме него сколько-то люден, по-прежнему способных (и чувствовавших себя так) управиться с тремя южанами в любую погоду, но сколько их было? Сколько в нынешних войсках на сотню мечников приходится солдат с двуручником-мечом? Два-три, не больше.
Если быне «метб»! Тогда у них все еще была б их ярость — гнев, копившийся столько времени, — гнев, который не замечает, полдневный час или вечерний. Но «метб», порожденный этим гневом, изничтожил его собой — так молнии убивают грозу. Они могли бы, очнувшись и увидев своих мертвых и свои потери, остервенеть на монахов за то, что те так упорно защищались, — но и для этой ярости не осталось уже места у них в крови, оттого что вперед нее, скорая и злая, проскользнула совсем другая ярость, которая звала совсем в другую сторону, не вперед, а назад, в Королевскую Стоянку, и по невозможности только уйти обращалась на дело, таким вот манером: эх, если б можно было так споро покончить тут, чтоб еще успеть — если б бывали в проклятом этом мире чудеса! — прежде чем пропала совсем твоя «Зеленовласка», или «Щеголиха», или «Черная Голова»… «Конь, приносящий золото».
Что об этом думал Сколтис, он никому потом не рассказывал. Но в то же самое время — так передают — Сколтен, его брат, с которым они — так опять же передают — всегда думал одинаково (а Сколтен был тогда по правую руку от пролома, гдеони укрепились перед башней), потемнел вдруг и выпрямился, а потом сказал:
— Сгорит так сгорит.
Потом он оглянулся; он был за навесом — тем, поваленным — большой машиной; может быть, он надеялся обнаружить рядом кого из своих, но никого из них не увидел, а увидел одного из людей Хилса, пробирающегося к пролому, чтобы спуститься вниз, и крикнул ему:
— Ты куда?!
— Корабли же! — рявкнул тот в ответ с яростью собаки, кусающейся спросонья; Сколтен заступил было ему дорогу, а точнее — двинулся было сделать это, но тут дружинник, стоявший неподалеку (человека через четыре от них), закричал:
— Да вы поглядите, что их капитан делает!!! — И все туда оглянулись.
Приглашение «поглядеть» было без всякого смысла, потому что все одно Хилса было оттуда не видать. А закричал он это потому, что рядом с ним (то есть еще на несколько человек к северу) еще кто-то воскликнул:
— Это не Хилс, это Сволли какой-то? — Ну а история про Сволли и про то, как тот помчался вытаскивать из фьорда свою корову, всем известна.
И рядом со Сколтеном кто-то сказал:
— Хилс по головешке побежал. — И были это недобрые и несправедливые слова, но упрекать за них было уже некогда. И тот дружинник Хилса не стал этого делать, а просто поглядел на Сколтена, не останавливаясь, и Сколтен уступил дорогу, потому что тот был прав и ему, пожалуй, еще и надлежало, не только позволительно было, следовать за своим капитаном, раз уж тот покидает битву. Сколтен только сказал ему:
— Оружие оставь! — потому что и щит, и топор у этого человека были хорошие и почти испорченные, а для того, чтобы иметь дело с огнем, они без надобности.
И странное дело — зависть была у Сколтена в голосе. Самая настоящая зависть, все так и вспоминали, а не упрек.
А еще более странно — что тот человек (звали его Винахи, и он был с «Жаринки», Рахтовой однодеревки) на такое дикое предложение оглянулся, словно бы смутившись, и точно — сунул оружие кому-то по дороге, впрочем мимоходом, он, Винахи этот, наверное, даже и не заметил своего поступка. Правда, и топор, и щит у него были не его собственные, за время «метба» все множество раз подбирали чужое оружие, когда свое приходило в негодность. А кроме того, говорят, это ведь был не Хилсов человек, а с однодеревки, то есть как бы человек Рахта Йолмурфара, так как тот уж сколько-то времени на этой однодеревке хозяйничал за главного. Но все равно — это было совершенно невероятное дело. И главное ведь, кроме Винахи, нашлись и другие люди, кто так поступил, и некоторые — безо всякого напоминания.
Говорили, правда, что и они тоже были с «Жаринки», или «Огонька», как назывался этот Рахтов корабль.
А сам Рахт был в это время чуть севернее пролома, то есть там, где битвы собственно не шло уже; окаянною стрелой ему, уж довольно давно, зацепило руку повыше локтя, да так неудачно, что какую-то вену порвало. Пока они были в метбе, многие из мелких ран, а порою и не очень мелких, почти совсем не кровоточили, словно жилы сами собою, без заклинания, сжимались так, чтобы не выпускать кровь из тела, и тут — Рахт вдруг почувствовал, что левая рукавица у него стала очень горячая и мокрая изнутри; и только когда почувствовал — понял, что случилось: это он опустил щитовую руку, а точнее, она сама опустилась, такая вдруг овладела им слабость. И сразу, когда понял, — рука заныла так, что ему едва удалось расцепить зубы, чтобы начать заклинание. Он прислонился к кому-то спиною на это время. И тут на него и набежал одни человек, который был старшиною у носовых на «змее» у Сколтнсов. Он только поглядел на Рахта и сразу сказал:
— Сыпь вниз!
Рахт зажмурился и, не прекращая ди-герет, кивнул головой.
Балхи был человек очень высокого рода с материнской стороны — ведь его мать была дочерью самого Хюдага! — так что его звали чаще сыном Яммрмод, чем сыном Гримтра. Имя у него было Гримтр, сын Гримтра, из дома Гримиров, а большею частью звали его Балхи Гримтр, или попросту Балхи, что означает «разваляй», ну что-то вроде «рубака» (такой он и был, и по характеру тоже —  а как же, прозвищ зря не дают). И если б не это — не его высокий род, — уж он не стал бы приказывать наследнику такого дома, как Дом Кострища; на кораблях у Сколтисов все знали, как надлежит обращаться с именитыми людьми. И Рахту очень повезло, что нашлось кому сказать ему эти слова, — потому что сам бы он не ушел, в бою он был внук Рахта Проливного, а с этим порою трудно справляться. И пришлось бы уводить его — и нет еще двух или трех крепких и более-менее здоровых воинов именно на те мгновения, когда они так нужны!
Так нужны! Из того могучего войска, что спустилось вчера с кораблей, — разве что на половину можно стало рассчитывать в эти мгновения. А из-за того, что Хилс ушел, он увел с собою еще почти сотню бойцов, и не самых худших. Этого еще не произошло, но было видно — ощутимо скорей, — что это происходит. Что-то под четыре сотни с лишком — и это все. Сколтис как раз пытался прикидывать в уме такие вот точно расчеты, но ему это было трудно, потому что с тех пор, как он забрался на стену и замешался в общую массу, ему стало видно, как всем, человек с десяток вокруг себя, не больше. Ненастоящий мир все еще не отпускал его, и Сколтис ничего не мог с этим миром поделать. Но бестолковщина, происходившая вокруг, что-то задевала в нем, что-то очень глубокое, какую-то капитанскую гордость, это было унизительно для него л и ч н о, и он ужаснулся наконец-то по-настоящему своей беспомощности и наконец-то рассердился на нее по-настоящему, а особенно рассердило его то, что он увидел, вскочив на помост копьеметалки-машины, чтобы оглянуться; две стрелы, тут же ткнувшиеся в него — впрочем, неудачно, —  его оттуда сразу согнали, но ему и нужно было всего мгновение. Он глядел на север, где дрались и где между ним и дракой уже не было видно доспеха Хилса, потому что тот уже перемахнул заграждение галер и спускался вниз по сети.
И то, что Сколтис там увидел, едва не заставило его заскрипеть зубами. Они там — защищались! Да, конечно, Хилс учинил там немалую неразбериху среди нападающих, и они порядком подрастерялись, но ведь и монастырские растерялись тоже, не ожидая такого поступка, а иначе Хилсу его столь неосторожное поведение так бы не сошло. Но ведь с тех пор пробежало уже сколько-то времени, можно было перестроиться и начать вновь действовать с толком, монахи в растерянности не сумели воспользоваться этими мгновениями неразберихи, — и никто на них там особенно не нападал, — и тем не менее они з а щ и щ а л и с ь!
Вот тут-то Сколтис и подумал про усталость, и еще он подумал — и от этой мысли ему тоже стало больно, —  что никого даже не может винить. Потому что защитники, сражаясь, приобретали жизнь и свободу для себя и своих, а что приобретали они?
Пятьсот тысяч хелков.
Пятьсот тысяч хелков — и славу для него, Сколтиса, сына Сколтиса, из дома Сколтисов, по прозвищу Сколтис Камень-на-Плече.
А он даже от метба не смог их уберечь.
Но что проку — теперь — в словах, про себя или вслух? Никакого не могло быть проку в словах. У них все еще была Мона, перед которой рано было сдаваться. А Хилс… что ж, он ведь не только свою «Остроглазую» выведет. То есть сначала, конечно, ее, а потом и остальных. Все-таки он же не скотина. Людей у него, пожалуй, теперь будет для этого достаточно. То есть не достаточно, конечно, но больше никого отсылать никак нельзя.
О своих кораблях Сколтис при этом не думал. Но если б его душа не исполнилась безмолвной надежды, что среди остальных будет и его «змея», хотя бы «змея», если не все, — он не был бы ни капитаном и ни северянином, а если бы еще более невозможная надежда не присоединялась к тому, что и для «Жителя фьордов» авось все как-нибудь обойдется, — он тогда не был бы Сколтисом из дома Сколтисов, — ну а он был и капитан — и северянин — и Сколтис.
А сам он тем временем стал пробираться к северной башне, по дороге окликая время от времени кого-нибудь: «Мергирейр! Ямхира искать потом будешь, вали сюда!» — ну и так далее, и так далее, и так далее. Но только мало их было, таких, как этот Мергирейр, сын Мергира, и как он сам. Даже если бы Сколтис мог собрать их всех — не более десятка. Кроме того, он мог так поступать только с теми, насчет кого имелась уверенность, что они подчинятся, хотя бы им Сколтис и не был прямым капитаном.
Потом, по дороге, он увидел Кормайса, сына Кормайса; и еще сперва подумал, — что следовало бы этого зло и дельно распоряжающегося воина привлечь тоже, — и только потом узнал — и даже сначала узнал секиру, а потом человека. «Тьфу ты, — подумал он. — Это же Кормайс». А тот оглянулся и сразу протолкался к Сколтису и спросил, не видел ли тот кого-нибудь из его братьев и раджей. Так спросил, как будто бы Сколтис был обязан знать, где они, а если не знает, так это должно считаться преступлением. И тот уже совсем было собрался сказать что-то резкое в ответ, — но ведь и он сам тоже потерял обоих своих братьев из виду, как ни старался уследить; но только он об этом сейчас не думал; как не думал и о своих кораблях…
— Ищите, — сказал Сколтис.
А Кормайс Баклан зыркнул на него молча исподлобья и шагнул назад к своим.
Тут надобно обратиться опять к его брату. Вкупе со Сколтеном их там было, по правую руку от пролома, под восемьдесят человек; после того как обвалилась лестница у башни, они очутились вроде бы совсем без дела, — только время от времени падал кто-нибудь. Потому что обстрел там был очень сильный. Ведь они были от храма совсем близко, и надобно сказать, что с тех пор, как пираты ворвались на галерею, обстрел пошел такой, что все небо шипело. Из-за этого-то, наверное, проводив взглядом того Хилсова дружинника, Сколтен опять оглянулся и вдруг закричал радостно:
— Эе, лучники тут есть? — и засмеялся. — Да ведь у нас под ногами сокровища!
И поднял стрелу; потом, догадавшись, другую, для этого ему уж пришлось отвалить тело какого-то монаха в сторону; а еще там были двое чужих, с разбитыми наконечниками. Ещекто-то, поняв, что он делает, чуть спустя подскочил к нему — это был не его дружинник, а просто он узнал Сколтена, — а кулаке у него тоже была стрела, и он крикнул:
— Луки!
— Тащи, сколько унесешь! — сказал ему Сколтен, и тот человек исчез; по дороге он прихватил еще троих, а потом и те, кто уносил раненых, тоже стали возвращаться, с охапками такими, что еле тащили, по пять штук зараз. Это уж было много времени спустя.
Дружинник, что стоял со Сколтеном рядом, вдруг упал и уронил свои щит, а спустя мгновение еще одна стрела зашипела, падая сверху, и ударила Сколтена за рукой — ведь он как раз наклонился, — пробила доспех и вошла под левую лопатку, глубоко, почти до половины. Это была тяжелая стрела с кожаным оперением. Он упал на колени, потому что она ударила с большой силой. Потом его перевернули на спину, и тому человеку, что сделал это, он сказал:
— Держи, пригодится, — про стрелу, за которой наклонился, показывая ее в руке, и улыбнулся.
Это был Буси, сын Кислого. Его сыном был Буст Лучник, и он родился через шесть зим после той. И говорят, что в столь низком роду появился на свет такой замечательный человек из-за стрелы, которую Сколтен отдал тогда Буси.
Но к тому времени стрелы подбирали уже многие. Кое-кто, узнавая свою, так простовопил от восторга, Если притащили бы луки, можно было бы заставить притихнуть тех монастырских лучников, на уступах Храма Огня, но пока это было как азартная игра — игра в «вертушку» со смертью; потому что обстрел в эти мгновения пошел не прицельно, просто уж на измор, но деваться некуда, именно по этой части стены они всаживали выстрел  за выстрелом два часа подряд — кроме того последнего колчана, что с левого берега долины расстреляли давеча лучники Сколтисов, а прочим участкам доставалось ведь куда меньше. Что не угодило куда нужно, в плоть и в кроивь; что не перелетело галерею, пропав внизу; что не сломалось потом у кого-нибудь под ногами; золотые россыпи были именно здесь. Впрочем, что золото! Будь эти стрелы кованы из «металла морей», и оперение у них из онагровой кожи, а наконечники — из бирюзы с самой горы Шимла — они б сейчас не показались ценней.
За канат, привязанный к корзине, летучее чудище над монастырем стали уже втягивать обратно. Но каната никто не замечал из северян, потому что они по-прежнему не смотрели в небо, и про темные крылья они думали мимоходом и на краю сознания, что вот, мол, ветрник —  демон ветра — какой громадный, ну так и ветер какой. И поскольку замечали эти крылья разве что на мгновение, никто так и не разобрал, что он спускается понемногу, пока не нырнул за строения монастыря — там была водяная цистерна, очень длинная. Из всех в тот день запомнил его только Дейди, а он все равно сейчас был без сознания. Ему повезло, этому Дейди. Его ранило в последние уже мгновения перед тем, как на неспособных биться стали обращать внимание не для того, чтоб их использовать, а для того, чтоб им помочь.
Своим, конечно.
Они с Дьялвером оказались всамом верхнем слое там, в проломе, ну их и нашли среди первых.
И Сколтис — от которого иного можно было бы ожидать — на ерунду вроде демонов ветра тоже перестал обращать внимание. Он смотрел на совсем другое, когда, добравшись наконец до внутреннего края стены, поглядел вниз. Он смотрел на отряд, выбегавший, строясь, из-за цистерны.
К этому времени Сколтиса нашел вдруг Дьялвис, сын Дьялвера Кумовина, и сказал ему, что его брата отыскали только что в проломе.
— Теперь я старший сын у своего отца.
О том, что Сколтис может рассчитывать и на него, и на его дружину настолько, насколько сам Дьялвис может на нее рассчитывать, он не сказал, но это и так было понятно. И еще там оказался «старший носа» с корабля Ямхира, и что-то по тому, как он двигался, никак не похоже было, чтоб с ребрами у него было не в порядке, рука —  другое дело, но это ведь новая рана. Впрочем, Сколтис еще и вчера, на том собрании, так сразу и понял, что Ямхир врет, как Серебристый Лис. Мергирейр не утерпел и спросил этого человека, где Ямхир.
— Да где Ямхир! — сказал тот с яростью, но не очень-то определенно. Он, как видно, тоже не знал где. И он тоже смотрел на цистерну. И если по-прежнему считать время ди-геретами — какой это горестный стал вдруг счет! — так вот, Рахт еще даже до середины не дошел.
Это был очень большой отряд. Уже по тому, как передние занимали место, строясь, было видно, что очень большой. И Сколтис не знал, сколько их там еще за цистерной. Никто этого не знал.
Но монастырь казался неистощим. Словно сами эти стены были как змея Эрнради, — та, что встряхивалась, и из каждой чешуйки, что отлетала с ее кожи, вырастали воины. Это был последний отряд. Действительно последний. Даже всех людей с остальных стен сняли, чтобы собрать их сюда. Но Сколтис этого не знал. В любом случае этот отряд — по крайней мере передние войны — выглядел вооруженным ненамного хуже, чем те, с кем они сейчас сражались на стене и под ней. Либо монастырские дрогнут, и тогда управиться с ними можно будет без особых для себя потерь, либо этот отряд будет держаться крепко; а одно или другое — такая уж вещь в битвах, хоть монетку бросай, двумя мечами упадет вверх или вниз! Ну это же не копейщики хиджарские —  и даже со знаменитыми копейщиками Хиджары, набранными с нагорья Газ-Дохни, они в Чьянвене дрались на внутреннем дворе перед арсеналом около получаса — половины того часа, что самый короткий, в зимний Солнцеворот, — а потом те сломались, и пошла резня. Но, впрочем, вокруг того двора резня шла и раньше, потому что там паника была, в Чьянвене, оттого что Гэвин… Да будь он проклят, Гэвин, неужели о нем нужно думать сейчас!!!
Из-за цистерны стали выбегать люди с очень длинными копьями, в полторы дюжины локтей длиною, какие несут на плечах, наставив вперед, трое или четверо человек. И стали выстраиваться за первым рядом, а точнее, между его людьми. Боевое построение, принятое когда-то в Вирунгате. Строй «кости и мясо». Между этими копьями оказываются воины, вооруженные уже по-другому — с топорами, обычными копьями, мечами и прочим — мясо, которое одевает кости-копья. Успели встать на место два таких копья, покуда Сколтис понял, что это такое. Не потому, что он не знал.
При таком строе, если они действительно собираются занять весь двор от этой цистерны до храма, это шестьсот человек или около того.
Можно себе это представить как строй восемь на восемьдесят, но будет не совсем точно, потому что длинные копья не учитываются. Таранный удар этих копий с разбега разносит почти любое построение, а если не с разбега, то такой строй медленно сметает все у себя на пути, пока не упрется во что-нибудь. Можно было попытаться обогнуть этот заслон — между храмом и западною стеной, но для этого нужно и стену там захватить тоже, иначе тем, кто полезет по этому узкому проходу, гибель будет, а не проход…
Сколтис поглядел еще раз на щербатый кусок башни — нет, не нравился ему этот обрушенный проем, никак не нравился. Он ожидал большой отряд и увидел большой отряд, но шестьсот человек!..
И к этому времени те умственные подсчеты, в которых он пытался прикинуть силы собственного войска, тоже закончились. На эти подсчеты сильно повлияло то, что многие, как Рахт, прозевали свои раны не по расторопности, просто опомниться не успели, и начали останавливать кровь уж тогда, когда из-за них воины сделались как мочало.
По тому, как он посчитал, выходило: если удастся спуститься вниз со стены и построиться (если не забыть это «если»), то одни шанс из дюжины, что получится разладить строй монастырских сразу, и тогда это будет победа, и даже такая победа, которая не самоубийство. А если не получится сразу — тогда сломаемся мы, а не они.
Это он думал про строй. Кроме боевых построений, ломается ведь еще и мужество бойца.
Его душа не желала соглашаться с этим, не желала она такого знать о своих, из одной с тобою округи, но разум говорил «сломаемся», и из-за этого Сколтису на мгновение захотелось перестать быть разумным существом.
Одиннадцать против одного — хорошая игра. Могло ведь быть и семьдесят один против одного.
Стоит напомнить — он тогда не знал еще, что его брат погиб. Но он ведь видал, как летят стрелы.
Этот ураган, взъярившийся вдруг в нынешние мгновения, был последним ураганом. Именно потому он и был ураганом, что последний, — лучники на террасах Храма расстреливали запас, кроме которого в монастыре уже ничего не было, — и знали это, — а Сколтис не знал, но он тоже понимал, что даже у монскпх монахов стрелы должны кончаться когда-нибудь, однако он понимал и то, что все одно нельзя же тут стоять на стене и думать целый день.
Если они сейчас отступят, то на новый штурм их не хватит.
Это утверждение разум Сколтиса тоже мог бы вполне понятно объяснить, но душа объяснений не спрашивала — она это знала и так.
Кто уходит, тому назад нет пути.
Одиннадцать против одного.
Но ведь один-то шанс все-таки есть!!!
— Надо уходить, — сказал Сколтис. И подумал: «Это филгья».
И это в самом деле было суждено, и не могло быть иначе, потому что он не был бы самим собой, если б выбрал двенадцатый шанс против одиннадцати, когда речь шла еще о четырех сотнях жизней, кроме его собственной, — а будь речь только о ней, он выбрал бы хоть семьдесят второй против семидесяти одного.
Медлительная и великая, подползла к нему черепаха Шакша, Первая Черепаха, и кремневый нож был уже у него в руке, и кровью его сердца были эти слова, и Сколтис почти физически чувствовал маску на своем лице.
Впрочем, она ведь там была. Маска шлема — шлема Сколтиса, сына Сколтиса, по прозвищу Сколтнс Камень-на-Плече, — чем вам не маска с капищного столба. Верно?!
В это мгновение возле него опять возник Кормайс. Так что получалось уж совсем как молниеносное совещание командиров —  кроме этих дружин, остальных можно было сейчас и не считать, и Кормайс сказал:
— Их здесь нет, — так, как будто бы Сколтис был обязан понимать, кого «их», и как будто бы он продолжал какой-то не прерывавшийся разговор.
Но, впрочем, Сколтис ведь действительно понял, о ком речь. Кормайсовы люди обыскали уже — ну не столько обыскали, сколько расспросили всех на стене и даже под стеной с внешней стороны. И обоих его братьев они не нашли — и неудивительно, ведь один был в верховьях долины давно уже, а другой — под развалившейся лестницей у башни. Но Кормайс этого не знал, и никто здесь еще этого ие знал. И он смотрел на сына Сколтиса так — молча и требовательно, — что этот взгляд говорил: «Если их нет здесь, они внизу, больше негде».
Сколько-то народу оказалось сброшено со стены внутрь, оттого ли, что их сбили чужие, оттого ли, что скинули свои, для того чтобы под ногами не мешали (если мертв или почти мертв), а кроме того, брошенный с такой высоты человек сбивает с ног монастырских, находившихся под стеной, не хуже камня или любой другой тяжести. Сейчас те же самые люди уже не помнили, что делали это, и хорошо, что не помнили. И понятно было, что, упав с такой стены — а она внутри была не ниже, чем снаружи, из-за склона, — даже тот, кто был только ранен, не мог остаться в живых. А Дегбора Крушину Сколтис видал только что перед этим, живого и почти здорового, и еще одного родича Кормайсов, по имени Омри — правда, не совсем здорового, — тоже.
— Надо уходить, — сказал он Кормайсу еще раз. Тот сказал:
— Еще бы.
Это ведь его люди сейчас и по его приказу перекинули пару сетей вниз из пролома и, метнув копья и дротики и все, что попалось под руку, очистили себе небольшой кусочек земли под стеной и спустились, завязав схватку уж на земле. В ответ на именно этот их поступок из-за цистерны был выслан и стал строиться тот отряд на противоположном конце алтарных предаллей.
— Спуститься-то вы там спуститесь, — сказал Сколтис, мотнув головой в сторону пролома. — А подняться?
Сетям он не доверял.
А лестниц осадных осталось у них знаете сколько? Три штуки! Как видно, без запасных рей придется им плыть домой…
— Нужно твердое под ногами, — сказал Сколтис.
— Ты до этой башни час будешь добираться, — сказал Кормайс.
Он не имел в виду, конечно, настоящий час. Он имел в виду — слишком долго.
— Нет, — сказал Сколтис. — Один ди-фарм. Считай.
По времени два ди-фарма — это три ди-герета.
И он потянул меч из ножен; и разбежались в разные стороны все так же мгновенно, как и собрались.
Еще спустякакую-то пару мгновений его догнал человек, которого Сколтис перед тем посылал на ту сторону пролома, и этот человек сказал, что там и вправду собирают стрелы и что наберется, насколько они там понимают, на два колчана для ста лучников, —  и Сколтис заметил, что это хорошо, — но что пока намного меньше набралось и луков нет еще, хотя за ними послано, —  и Сколтис заметил, что это не очень хорошо. А о том, что Сколтен Тавлеи убит, посланец не сказал, потому что не знал этого, а не знал, оттого что не спрашивал, а ему не сказали сами, потому что считали, что Сколтис знает уже.
Они не могли уйти прямо так, и Сколтис был рад, что не могли — это худая мысль, но он ничего не мог с нею поделать, — все равно был рад, потому что за все это время ему ни разу еще не довелось сойтись с врагом вплотную, и если уж они уходили — еще и уйти, не нанеся ни единого удара, было бы так обидно, что просто страх.
Они не могли так прямо уйти. Если бы даже не оказалось, что внизу тела двух капитанов, — да еще капитанов из дома Кормайсов, и, следственно, Кормайс, покуда не заберет их, с места не стронется, хотя бы даже ему и пришлось остаться здесь одному, — а ведь мог и еще кто из именитых людей там оказаться, ведь о многих ничего-ничегошеньки не было известно пока; далее и тогда все равно бы не могли, потому что не похоронить самим своих — не очень хорошее дело, а позволить, чтобы убившим их достались их доспехи и оружие, столь ценная вещь и немало стоящая —  дело не хорошее тем более. Но это еще можно было бы. В конце концов, чего на свете не случается — в крайности можно было бы и на это согласиться во многих (очень многих) других местах. С любым (почти любым) другим врагом, кроме хиджарцев.
Но не здесь.
Видели они эту «мертвецкую башню» на самом-самом северо-восточном мысу, на скалах на рассветную сторону от Королевской Стоянки, пусть и издали, но видели, и бакланов видели, что там летают и на скалах сидят, — жирные бакланы, раскормленные.
Если бы монахи это делали с врагами — даже последнего злыдня и преступника, убийцу вне закона зарывают на границе прилива, но все-таки — тогда было бы еще понятно. Но всех! Что-то в этом такое извращенное, такое — даже во внутренностях мерзко и холодно становится. И если б они не сумели уберечь своих сотоварищей и родичей, ну хотя бы только капитанов, от такого поругания — до конца дней своих пришлось бы им, а потом еще и их потомкам выслушивать: «А ваших покойников бакланы на Моне клевали», или еще вроде этих обидные и невыносимые слова. Нет уж.
Сколтис сказал «один ди-фарм», — и рассказчики скел говорят, что он сдержал обещание.
Он и те люди, которых он привел с собой, подошли к краю битвы, где на подступах к башне дружинники все еще не то нападали, не то защищались, не то просто время тянули, и вообще дела у  них там шли ни шатко ни валко, хотя, впрочем, и монахи там делали то же самое. Командовал там, как уж сказано, Ямхиров носовой, и он сказал Сколтису, чтобы они смотрели, как ступать, потому что очень скользко.
Монахам бы следовало усвоить полезное обыкновение посыпать место для боя опилками, как палубу, или хотя бы песком, если у них опилок нет.
Со Сколтисом там были Мергирейр, сын Мергира, Балхи Гримтр, Кунтали, сын Айми Пешехода, из ближней дружины Дьялверов, Пали Каша — этот отыскал своего капитана и тут же, конечно, сказал, мол, его брюхо устало таскаться по всей стене, «так что лучше уж я с тобой останусь», — и еще следует упомянуть Ритби Ветрогарного, и еще там было с десяток человек.
Они постарались встроиться между первыми двумя рядами, сражающимися, и остальными, и тоже метнули дротики, и топоры, и что попало, как прочие вокруг, — а надобно сказать, что над этим местом и в это время топорики, и дротики, и копья так и летали туда-обратно (иные по многу раз), разве что метательные кольца северяне не швыряли назад, потому как были к ним непривычны; а у Сколтиса не было чего метнуть, и потом у него в правой руке уже был меч по имени Вирна. И тут топорик — их же, северный, — вылетел на него, ну так Сколтис просто поймал его левой рукой и швырнул обратно.
И многие говорили, что это был добрый знак, но его щитоносец, Марри (честный был парень и тоже Сколтиса нашел), сказал:
— Ты, видно, считаешь, что я не нужен, капитан.
И тут метательное копье сбило его с ног, нанеся в бок и плечо смертельную рану, а Марри заметил:
— Да уж, кто из Дома Всадников, тот из вещего дома. 
А Сколтис тогда подобрал свой щит сам, и они с его людьми пошли в наступление.
Разминуться на стене с темп, кто там впереди них дрался, было нелегко, оттого что тесно, и на какое-то мгновение закрутился на том месте прямо-таки водоворот, так что даже Балхи вынесло вперед одного, но он отбился удачно и сумел вернуться так, что образовался какой-никакой, а вроде бы строй; Вирна блестела в этом водовороте всего какие-то мгновения, а потом стала такой же темной, как остальные клинки.
Этот меч звался Вирна, Королева, оттого что королева Мийнаи — Минская Аи, — сестра короля Мпйнаша, подарила его Сколтену Седельщику, который спал с ней. Из чего сразу видно, какой древний дом Дом Всадников, — они уже носили имя в те времена, когда королевами звались и сестры королей тоже, а не только жены.
О короле Миннаше в «Перечне королей» говорится только, что был такой; а вот о его сестре есть отдельная скела — точнее, о ней и о князе Ирваше, которого убил Сколтен Седельщик. Мийнаи была щедра и на постель, и на подарки, но говорят, что Сколтена она вспоминала чаще и сердечнее, чем остальных, оттого что он был красив лицом и убил Ирваша так, что этопослужило и ему, и королеве к чести, не к худу, хотя она была бы довольна, каким бы способом Сколтен или кто другой его ни убил.
В семейных преданиях Сколтисов говорилось далее, что королева горевала, когда он уехал и женился, и что на мече, который она подарила на прощание, оказалась вырезана руна «кгем» — «память», но та мудрая женщина, что обнаружила это, продолжила вторую косую черту так, что получилась руна «гир» — «тур», или «сила», и с тех пор Сколтеиу Седельщику перестала сниться королева, а в силе никогда не бывало недостатка у тех, кто носил этот меч.
Его отдавали всегда старшему сыну, как движимое имущество, в отличие от дома и пашен.
Впрочем, многие знающие люди сомневаются в этой истории, считая, что либо «сила» так и стояла с самого начала, либо это Сколтен Седельщик велел ее вырезать, потому что Мийнаи, мол, было безразлично, помнят ее или нет.
Зато про вторую руну на этом мече известно точно, что это Сколтис Серебряный попросил сделать ее Игарка Судослова, когда вырыл этот меч из-под осыпи на Подгорном Дворе. Это руна, которая возвращает потерянные вещи, а никакой буквы она не обозначает, или, точнее, обозначает глухое «г» второй раз. Из-за этой-то руны, как говорят, Вирна никогда не уйдет из дома Всадников; и точно — даже когда у лэйрда фарн Сколтиса ее однажды украли в столице — и что же? Через два дня, представьте себе, красавица танцовщица в яблоневом квартале при нем торгует себе браслет у знакомого ювелира. Ювелир не уступает. Красавица бегает то к нему в заднюю комнату, то к молодому лэйрду, едва успевая запахивать халатик. В конце концов более молодой гость возмущается и идет поглядеть, с каким это типом он вынужден делиться и не вышвырнуть ли его вон, — и видит браслет тот же самый, какой стащили у него на постоялом дворе вместе со старинным мечом и еще кое-какими вещами вдобавок! И тогда он соглашается с ювелиром на мировую; и тайком идет за ювелиром до самой лавки того, — и идет за ювелировым слугою, молодцом уж больно пронырливой наружности, — добирается вот так до самого дома в предместье, один, — и на следующий день приволакивает городской страже всю шайку, восемь человек, связанных попарно, а потом удаляется, с оскорбленной гордостью самолюбивого провинциала хлопнув дверью! И пообещав начальнику стражи на прощание, что, если он, мол, через две ночи не увидит этих негодяев на виселице, придется самому начальнику познакомиться хоть с Вирной, — хоть с другим его мечом, поновей.
Это еще что. В те времена, в старой столице, случалось с приезжими и не такое.
В любом случае Вирна у наследников Сколтиса до сих пор.
Всякий может увидеть ее, если приедет на До-Айми, и будет у них в гостях, и попросит достаточно уважительно — ну и, разумеется, если сам он достаточно именит. И если вас удивит то, что клинок ее гладок и чист, — то поверьте, совсем не таким он был к тому времени, когда Сколтис добрался до проема в ключевой башне, за которым спускалась вниз лестница, ибо не пришлось прекрасной Королеве останавливаться ни на мгновение, а среди столь многих ударов в конце концов попадутся такие, которые оставят выщербины даже на металле морей.
А потом они начали спускаться по лестнице. И этот путь был не легче, разве что только, оттого что лестница шла по кругу, здесь ничто не летало метательное над головой, но ведь это значит, что и им сзади никто не помогал. И оттого те, кто оказались во втором и в третьем ряду— а здесь могли спускаться только двое, — не могли больше участвовать в драке хоть чем-нибудь, и кое-кто из них стал роптать — конечно, в шутку, — говоря: «Вы там вошли в охотку!» А рядом со Сколтисом в это время был Ритби Ветрогарник, старшина носа с рыбачьей однодеревки, и он засмеялся, как зарычал, и сказал: «Придется тебе обождать, Кунтали!»
И вот надо же было случиться такому, что через несколько времени этот Кунтали споткнулся на ступенях — а там тоже было очень скользко — и съехал так, что и Ритби тоже сбил с ног, и для Ритби это плохо закончилось, да и для Кунтали тоже, оттого что он, видя себя повинным в Ветрогарниковой гибели, стал биться более неосторожно, чем бы надо. Говорят, что он погиб именно из-за того, что так обозлился. Но по крайней мередо низа лестницы Кунтали этот со Сколтисом дошли благополучно. А там внизу тоже были деревянные опоры, но только здесь их никто не смог поджечь, оттого что лучники по правую сторону от пролома получили наконец в руки свое оружие, —  и можно себе представить, как запели их души!
А Сигли, сын Эйби, что там стал хозяйничать, сказал: «Хватит с нас одного брата! Да и „старшего носа" мне терять неохота», — а это он сказал про Ритби, потому что не знал, что тому уже разбили голову. И сразу же, чуть только блеснул огонь на храме, — они показали монахам, что если для выстрела тут достаточное расстояние — то у побоища, как у рагды, есть и второй конец. И тех людей, что были внизу, у подножия башни, тоже просто-таки вымело. Такая была бойня — что Кормайс ругался потом, ведь ему под этими телами нужно было искать своих. И почти столько времени, сколько нужно, чтобы сказать «вечерняя еда» сотню раз, в воздухе было столько чужих и собственных стрел, что — как говорится — можно было плащ надеть из них.
А потом Сколтис и люди с ним, на последних ступеньках уже не встречая сопротивления, вырвались из чрева этой лестницы, как заново на свет родились, — там так пахло кровью, и крики отдавались довольно жутко и темнота — да уж воистину почти роды, — и стали спрыгивать вниз. Здесь им драться было не с кем, лучники постарались, а потом они принялись подваливать к пролому, откуда сыпались по стене люди Кормайса, и те монастырские, что оказались зажаты меж этими двумя руками в весьма грозных рукавицах, большею частью перебиты были уже легко, а другие, со стороны Храма Кормайсов осаждавшие, — кто как, но часть из них просто удрала, прямо надо сказать. Лучники Сигли не стали тратить стрел на них. И уж по одному этому ясно было, что они уходят, — но только ясно было это им самим!
А с точки зрения монахов Моны — это было совершеннейшее нападение.
В это время Хилс, сын Хилса, добрался наконец до своей «Остроглазой», и не один, поскольку от него одного там было бы мало проку. И его люди просто-таки упали на весла; Хилс ведь недаром растревожился — «Остроглазая», хоть и не загорелась до сих пор, стояла в опасном месте, оттого что она была в самой глубине залива. Она, «Зеленовласка» и «Синебокая» стояли рядком, а между ними и двумя однодеревками — «Жаринка», повернутая немного наискосок, так что к выходу из залива она стояла носом. И Хилс стал выводить — само собою — не те корабли, что ближе всех к горлу залива, и не те, которые еще не загорелись, и не те, которые легче вывести, — а свои. И если вы себе представите костер, которым горела «Черная Голова», а мимо нее нужно было протиснуться, и представите себе, какая узкая кишка эта Королевская: Стоянка, — быть может, слова Хилса: «Дьялваш, тебе бы так!» — не покажутся вам такими уж кощунственными, а злые слезы, брызнувшие у него из-под ресниц, пока он срывал с себя доспехи, только мешавшие теперь, не покажутся вам непростительными настолько, насколько казались Хилсу, когда он потом об этом вспоминал.
А во дворе монастыря сбегавшиеся туда воины стали строиться широким рядом, потому что им нужно ведь было прикрыть огромное пространство стены — от одной башни додругой, чтобы дать возможность людям Кормайса обыскать все подножие стены, не делаясь самоубийцами. Внизу, у пролома, Сколтис и сын Кормайса опять встретились.
—  Снова-заново я увас в носильщиках! — сказал Кормайс, намекая на то, что и по другую сторону стены его люди, помнится, исполняли во многом ту же самую работу; но на самом деле у него был такой вид, будто бы он скорее доволен — он никому не хотел это передоверять.
Это были его родичи.
Они выстроились бы не так — а угольником, как на носу корабля, это у них называлось «гусиный клин» — если бы собирались нападать. Но опять-таки — понять это было некому, некому, некому…
В эти мгновения обстрел с уступов храма вдруг кончился — так внезапно и после такого напора, что показалось — в мире легла тишина. Слышно стало, как скрипят доспехи и выравниваются ряды, и даже — казалось — как над храмом кричат ласточки. А за спиной люди Кормайса уже принялись за дело, и тоже был слышен их шум. Там что-то брякнуло. Все это была тишина. А небо стало светлей.
И тут вдруг — Сколтиса как толкнуло — он поглядел на проход между храмом и стеной, направо. «Если? — подумал он. — Если у них впрямь кончились запасы?! Этот сильный залп в конце — похож на злость оттого, что кончаются…» Монастырь казался ему неистощим, и оружию его Сколтис не доверял так же, как и беспомощности. Но сейчас какие-то неиссякаемые родники бесшабашной надежды на удачу забили в его душе, и он подумал: «А если?» А потом оглянулся. И вдруг понял: нет никаких «если». И никаких «если» не может быть.
Не потому, что его собственное решение, с которым все согласились, уж было принято и звучало иначе, и не потому, что не нашлось бы кому подчиниться, нашлось бы. Просто он видел своих людей — нет, просто людей, что стояли с ним рядом.
Там уж не было никого, кто не оказался бы ранен, по большей части легко, и не было никого, кто собирался бы отступать, — во всяком случае, пока не будет можно. Они все еще способны были умирать и убивать, но не за хелки; и даже не за славу; это уж от них не зависело, и от Сколтиса не зависело тоже.
А с противоположной стороны двора на них грозно глядел уже выстроившийся давешний отряд, и между ними были камни и выгоревшие полоски травы, сплетающие странные узоры, лишь одним монахам Моны ведомые, сходясь к нескольким возвышенным камням с резьбой, — а это были жертвенники, в трех разных местах вдоль храма.
И в этот миг душа Сколтиса наконец-то примирилась с невозможностью что-то изменить и командовать. Все. Больше он не был Сколтисом, сыном Сколтиса. Теперь он был просто человеком Вирны.
И она была тяжелой и н а с т о я щ е й.
Их было около двухсот человек, и перекрыть всю эту стену они не могли, даже если бы пополам разорвались. Но и тот отряд своим построением мог закрыть только такую ширину, как там, где он был, — проход меж храмом и цистерной, но если бы они двинулись вперед — так здесь двор был намного шире.
Поэтому они стояли и ждали, ну а северяне стояли и ждали тоже. Собственно, им ничего другого и не было надо. Пусть время идет, и если удастся простоять так до конца — что ж, очень хорошо.
Но они ждали только какие-то мгновения. Увы.
Как может человек понять, пусть даже еретик, что кому-то может быть уже нужно не пятьсот тысяч хелков, и не слава, и не жизнь, а какая-то мерзость, прикосновением к коей позволительно себя осквернять одним трупарям, низким презренным созданиям, отщепенцам и потомкам рабов?!
То есть может попять, вероятно. Но что-то есть в этом такое — такое извращенное, — что подобные объяснения предпочтительны не бывают, если ясно и очевидно, что пираты ворвались на храмовый двор и надо их оттуда выбить, пока не поздно.
Поскольку они не шли вперед, чтобы наткнуться в проходе на копья, — ничего не оставалось, кроме как самим идти на них.
И этот отряд двинулся вперед, грозно и стройно; он был еще далеко — шагов сто двадцать, но уже казалось, что он их раздавит просто численностью.
Благодарность лучникам — когда этот отряд приблизился на восемьдесят шагов, стройность его стала нарушаться, и побежать вперед эти люди уже не смогли.
Их можно было бы обойти — слева или справа. Слева или справа, но не сзади, потому что копья сзади такие же острые, ну а «мясо» на этих костях ощетинено оружием везде.
Поэтому они просто встретились на полдороге. И расстроить вышедший против них отряд северян эти копья не смогли, потому что не было у них никакого строя — они чуть-чуть расступились, так что каждый дрался просто за себя. Убитых было очень много, под двадцать, из-за этих длинных копий в первое же мгновение. Но странное дело — этот строй, которого не было, все-таки держал линию, и, раз сцепившись с ним, монастырские уж не могли ни расцепиться, ни его обойти.
Из-за этого длинные копья стали просто костяком, который скреплял отряд и не позволял пиратам проникнуть внутрь — кроме некоторых, самых настырных.
Кунтали, сын Айни, был среди таких, и вот тогда-то его и убили.
А по большей части они просто стояли на месте и отходили понемногу. Потому что им нужно было протянуть время, пока Кормайс не скажет, что все.
И они платили жизнями за трупы; и это продолжалось и продолжалось; а Кормайсу, как назло, довелось откапывать своего брата с самого низа рухнувшей лестницы из-под большого количества кирпича и из-под других мертвых, и даже сверху там были еще живые — хотя и мнилось невероятным, что так может быть.
А в это время с уступов храма спустились лучники, решившие превратиться просто в ратников, и люди Сигли тоже спустились вниз, оттого что у них стрелы закончились опять, и завязалась еще одна схватка, и это стало казаться длящимся уж, право, целый день, хотя на самом деле за это время Хилс едва-едва успел вывести из залива «Остроглазую».
И стало случаться в это время сколько-то еще вещей.
Прежде всего объявился Ямхир. Чтоб была схватка, а он в ней не побывал — подобное просто-таки удивительно; ну так вот, оказывается, у него нога была сломана, и он произнес себе три ди-герета подряд да еще и ди-варту и, конечно, «вылетел». У него это, впрочем, выразилось только в том, что он шлем сорвал с головы и выбросил, ведь это было под открытым небом и почти на ровном месте — в проломе, не то что если бы его пытались держать или связывать. Ну а подшлемника он не носил — да и ни к чему, если у человека такая густая и плотная шапка из собственных белых кудрей на голове.
А когда он опомнился, то и спустился со стены вниз, и, может быть, это именно из-за него в монастыре посчитали, что «метб» у пиратов был п о с л е того, как они спустились во двор, а не до. И его белокурая голова без шлема дразнила защитников достаточно долго, потому что казалось, будто достать ее совсем легко, но не тут-то было! А когда Ямхира все ж таки ранили и он упал — опять попало в то же самое бедро! — то и тут до нее добраться никому не удалось, потому что там был Мергирейр, сын Мергира, который не смог не припомнить, что ему положено стоять костьми за своего капитана — ну вот он и стоял, ворвавшись тоже внутрь строя, и на какое-то мгновение монастырских потеснили там, и Мергирейр оттащил сына Ямара назад, потом вернулся.
А еще в это время то уважение, которое начал было испытывать к Кормайсу Сколтис Камень-на-Плече, стало безобразно идти на убыль. Потому что то и дело, через промежуток времени, за который можно проговорить ди-фарм, Сонное Заклятие, он принялся присылать к нему человека снапоминанием, что ни в коем случае им не надобно сейчас разворачиваться и бегом показывать монастырским спину. Правда, потом этот человек становился биться со Сколтисом неподалеку; правда и то, что обыкновенно от него оказывалось немало пользы; но после третьего такого посланника Сколтису стало казаться, что не Ястребами — по назойливости Сороками стоило бы этот род назвать; после четвертого — что весь род треба создан лично ему, Сколтису, в наказание, а после пятого он начал мечтать, как свернет Кормайсу шею, если доживет, хотя этим пятым был Дегбор Крушина и за него Сколтис не мог не быть благодарен, пусть даже против своей воли.
И в конце концов они стали оттягиваться обратно — к лестнице. Один человек за другим, один за другим — умирающие, мертвые или живые, они все уходили туда (с высоты приходилось тех, кого несли, подавать на нижнюю ступеньку на руках), и монахам казалось, наверно, это отступление еще более долгим, чем им.
А Вирна смеялась, окунаясь в свою багряную купель, смеялась, как смеялась когда-то Мийнаи, Багряная Королева, и под ногами у Сколтиса наконец-то была настоящая земля. Твердая, ощутимая. Он вырвал для себя кусок настоящего из лукавого нереального мира. О да, здесь все было очень настоящим — здесь, в круге, до которого доставал конец его меча.
Потом и он взобрался на лестницу тоже. Последним.
И тут рядом возник Кормайс; глаза у него блестели злой радостью, или радостной злостью, им удалось-таки развалить обломки до конца, едва не надорвавшись от спешки и усилия, и Корммера унесли незадолго до того, вот по этой самой лестнице, и это было хорошо; а еще ему сказали, что Кормпд, сын Кормайса, отыскался, хоть и без руки, в Долине Длинных Источников, и это было тоже хорошо; и Кормайсу не терпелось сделать еще что-нибудь. Его секира была здесь, с ним.
— Убирайся! — рявкнул на него Сколтис.
Он был в проеме на краю, где кончалась лестница, а дальше вниз ее круг был порушен и стоял на деревянных столбах, локтя на четыре от земли. Это было удобное место, чтобы обороняться. Он вообще ни с кем не хотел делить это место. Он стоял, глядя на монастырских, что подбирали длинное оружие — рагды и копья, — чтоб подступиться. Стрелять обе стороны уже давно не стреляли, как прежде сказано. Сколтис оглянулся, чтобы сказать «убирайся». А Кормайс Баклан вдруг прыгнул к нему и отшвырнул в сторону, и на том месте, где Сколтис был мгновением раньше, а теперь посредине между ними, пролетела арбалетная стрела и зашумела, как тяжелый шмель, а там ударилась в кирпичи за ними и застряла.
— Ничья стрела! — сказал Кормайс засмеявшись, и глаза у него сверкнули.
Больше ни единой стрелы по ним не было выпущено.
После этого не мог же Сколтис его прогонять. И они держали оборонутам вдвоем, потому что еще ведь были раненые на стене, и вообще отходить нельзя поспешно и без толку, а не то это будет самоубийство, не отход.
Они держали оборону очень долго, а потом пошли наверх. У Сколтиса уже давно не было щита, но время от времени Кормайс прикрывал его, сменить их никому не пришлось, а монахи лезли на них уже просто в запальчивости — им не терпелось выгнать заразу из святой обители поскорей. Потом они еще обороняли галерею, и в это время Сколтис, по-прежнему ничего не знавший о своих братьях, вдруг увидел, как мимо проносили Сколтена — тот велел не дать ему умереть не в монастыре, и пришлось ждать, пока он не умер.
И Сколтис шагнул вдруг вперед, и монастырские попятились, просто от этого движения.
Но он туг же опомнился и вернулся к напарнику, так что это был только один шаг.
И потом они опять отступали к последним лестницам, понемногу, и темные, как смерть, мелькали Вирна и секира Кормайса, именем Гира, и мечи ужев основном разбивали и отбрасывали, оттого что затупились.
Потом на стене из северян остались только эти двое и их хозяева.
Мне хочется, чтобы вы запомнили их именно такими. Они стоял там, рядом, и никто больше не осмеливается к ним подойти.
А потом они повернулись и слезли вниз. Еще и лестницу унесли, между прочим. Два запасных рея, что ж бросать. Такие вещи бросать незачем, даже если и нет больше корабля, которому они были бы нужны.